Черная орхидея

Я отстранился первым. На губах остался привкус – её дешёвой помады с ароматом вишни и чего-то ещё, горького, как полынь, и солоноватого, будто слёзы.

– Это было лишнее. И глупое.

– Нет, – парировала она мгновенно, не отводя взгляда ни на миг. Её глаза неестественно блестели в тусклом свете лампочки. – Это было самое полезное, что я могла сделать в этой конуре. Теперь ты будешь на меня злиться. По-настоящему. Будешь помнить этот поцелуй не как мимолётную слабость, а как откровенную провокацию. А злость, Андрей, ясная, холодная, собранная в кулак злость – она держит в живых, цепляет за реальность куда лучше, чем любая осторожность или, упаси боже, жалость. Жалость убивает. Злость – заставляет драться.

Я больше не сказал ни слова. Развернулся, схватил свою куртку со стула и вышел. Железная дверь захлопнулась за моей спиной с глухим, финальным стуком, похожим на звук захлопывающейся крышки гроба. Спускаясь по лестнице, я на секунду замер, прислушиваясь. Из-за двери донёсся тихий, но чёткий щелчок – она задвинула внутренний засов. Хорошая девочка. Во дворе, под скелетами тех же облезлых тополей, но уже в другом, более стратегическом месте, уже стояла машина. Её не было здесь десять минут назад, когда мы заезжали. Чёрная, словно вырезанная из самого сердца ночи, с глухими, непроницаемо затемнёнными стёклами и без номерных знаков спереди – только чистые, блестящие прямоугольники. Внутри, на водительском месте, сидел неясный силуэт. Он не включал свет в салоне, не курил, не двигался. Просто сидел и наблюдал. Выжидал. Контролировал.

Я сел в свою машину, стараясь двигаться спокойно, будто ничего не заметил. Поворот ключа, рёв мотора, слишком громкий в ночной тишине. Я выехал со двора, не глядя в зеркало, и направился в сторону центра. К Вере. В голове стоял низкий, неумолчный гул – но не от того странного, пустого поцелуя. От кристально ясного, острого, как удар тонкого стилета под рёбра, понимания, которое оформилось сейчас, в эту секунду: меня не втянули в расследование. Меня даже не втянули в игру. Меня втянули на аукцион, где все лоты были распроданы ещё до начала торгов, а все участники давно договорились о ценах. И главная, единственная ставка на этом аукционе была не деньги, не власть в привычном смысле. Это была сама Ася. Её молчание. Её тело. Её судьба. А я, по воле случая или чьей-то злой иронии, оказался то ли временным, ненадёжным хранителем лота, то ли одним из разменных предметов в этой тёмной сделке. Посторонним, который увидел слишком много.

У подъезда Веры, в престижном, дышащем деньгами и статусом доме в самом центре, с позолотой на карнизах и невозмутимым консьержем в ливрее и белых перчатках, меня уже ждали. Как будто моё приближение отслеживали по GPS. Охранник – крупный, с лицом, высеченным из гранита, и взглядом пустым, как у рептилии – молча кивнул, открыл тяжёлую дверь и проводил через просторный, выложенный холодным мрамором вестибюль к лифту, обитому полированным красным деревом. Подъём был бесшумным и неестественно плавным. Дверь в её апартаменты на самом верхнем этаже открылась сразу, ещё до того, как я успел поднять руку для стука, будто за ней кто-то стоял, неотрывно смотря в глазок всё это время.

Вера стояла спиной у огромного панорамного окна, за которым беззвучно плыл, переливаясь миллионами огней, огненный, холодный змей ночного города. В её тонких, изящных пальцах покачивался бокал с тёмно-рубиновым, почти чёрным вином. За её спиной, в глубине комнаты, в массивном кожаном кресле, словно на троне, сидел Дмитрий Ганин. Он не читал, не пил, просто сидел, сложив руки на животе. И смотрел на меня. Не как на живого человека, с эмоциями и мыслями, а спокойно, отстранённо, аналитически – как на цифру в ежеквартальном финансовом отчёте, которая выбивается из общего ряда и которую вот-вот придётся без сожаления подкорректировать, стереть.

– Где Ася? – спросила Вера, не оборачиваясь. Её голос был гладким, бархатистым, как поверхность дорогого, старого коньяка в хрустальном графине. В нём не было ни тревоги, ни нетерпения. Только констатация факта.

– В безопасности, – ответил я, останавливаясь на пороге, не переступая незримую, но хорошо ощутимую грань. – Пока что.

Она медленно, с театральной неспешностью повернулась. Её взгляд, всегда такой томный, насмешливый, играющий, теперь стал другим – тоньше, острее, жёстче. Он будто сфокусировался, превратился из рассеянного света в луч лазера. В лезвие бритвы, которым можно провести по коже, не оставив сначала ни царапины, но уже чувствуя обещание боли.

– Ты нарушаешь условия нашего… давай назовём это сотрудничеством, Андрей, – произнесла она, делая крошечный глоток. – Я достаточно ясно просила: найти и вернуть. Не прятать. Не перепрятывать. Не играть в свои игры.

– Условия имеют дурную привычку меняться сами собой, – парировал я, впуская в свой голос лёгкую, почти неощутимую ноту усталой иронии, – когда в процессе выясняется, что наниматель, заказчик, может оказаться вовсе не стороной, пострадавшей от преступления, а его прямым соучастником. Или даже режиссёром.

Тишина, воцарившаяся после этих слов, была особого свойства. Она не была пустой. Она повисла в просторной, стильной гостиной густая, тяжёлая, плотная, как смог. Как нож, замерший в самой высокой точке перед тем, как рухнуть вниз с неумолимой силой гравитации. Вера медленно, очень медленно улыбнулась. Это была идеальная, отрепетированная улыбка светской львицы, но в ней не было ни капли тепла, ни искорки живого чувства. Только холодный, полированный фарфор.

– Соучастником чего, интересно? – протянула она, играя бокалом, наблюдая, как тягучие «ножки» вина стекают по стенкам. – Того, что моя инфантильная, вечно недовольная сестрёнка решила поиграть во взрослые, опасные игры с чужими, очень дорогими игрушками и, как любой дилетант, естественно, проиграла? И теперь ищет, на кого бы свалить последствия своей глупости?

Ганин бесшумно, с кошачьей грацией поднялся с кресла. Его дорогой, идеально сидящий костюм не издал ни шелеста, не образовал ни одной лишней складки. Он сделал несколько шагов вперёд, сократив дистанцию, но не вторгаясь в личное пространство. Рассчитано.

– Андрей Викторович, – сказал он мягко, почти отечески, с лёгким укором в голосе, будто обращаясь к непослушному, но способному ученику. – Вы, по всей видимости, зашли уже слишком глубоко в воду, в которой не стоило бы даже мочить ноги. Вы плаваете на глубине, где давление может раздавить гораздо более крепкие субмарины. Мы – разумные люди. Мы можем сделать вид, что вы ничего лишнего не видели, ни о чём не догадываетесь. Вы просто вернёте девушку. Туда, где ей положено быть. Мы закроем этот нелепый, затянувшийся вопрос тихо и аккуратно. И вы… вы уйдёте отсюда живым. И что немаловажно – целым. Насколько это вообще возможно в данной ситуации.

– А если нет? – спросил я, глядя ему прямо в глаза, стараясь разглядеть в их каменной неподвижности хоть какую-то трещину, намёк на сомнение или эмоцию. – Если я откажусь играть по вашим внезапно изменившимся правилам?

Вера вдруг сорвалась с места. Стремительно, как пантера, она подошла ко мне вплотную, так близко, что я почувствовал тепло её тела и запах дорогого, удушающе-сладкого парфюма, окутавшего меня густым, дурманящим облаком. Как тогда, в полумраке ночного клуба, но теперь без намёка на флирт. Только угроза.

– Тогда, – прошептала она так, что услышал, наверное, только я, а её губы почти, почти коснулись моего уха, посылая по спине холодные мурашки, – ты узнаешь маленький секрет. У орхидеи, которую так боготворят за нежность и изысканность, есть не только хрупкие лепестки. У неё есть крепкие, цепкие, удушающие корни. И есть яд. Очень медленный, почти неощутимый вначале, но смертельный и… невероятно изысканный. Ты будешь чувствовать, как он разливается по твоим венам, и ничего не сможешь с этим поделать.

И в этот самый, выверенный до миллисекунды момент, будто по сигналу невидимого режиссёра этой мрачной пьесы, в кармане моей старой куртки, небрежно брошенной на стул у двери, что-то ожило. Завибрировало. Один раз. Коротко, резко, как судорога умирающего насекомого. Пауза. Затем снова. Настойчивее. Это был старый телефон. Сообщение. Я знал, от кого, даже не видя экрана. Не нужно было. Всё и так было понятно.

Я мысленно, с пугающей чёткостью, увидел зелёные буквы, горящие на том крошечном, потёртом экране в мытищинской студии, в той серой, душной норке: «В подъезде кто-то ломится. Их несколько. Они знают адрес. Торопись. Или уже не торопись.»

И в этот миг все иллюзии, все полутона, все возможности для манёвра рухнули. Мышиная возня закончилась. Теперь выборов, по сути, не оставалось. Их и не было с самого начала. Аукцион, на который меня пригласили в качестве статиста, официально и с треском перешёл в свою финальную, силовую, кровавую стадию. Оставалось только одно – решить, хотя бы для себя, кто в итоге станет товаром, а кто, ценой неимоверных усилий и, возможно, собственной души, попытается выйти из этого зала если не победителем, то хотя бы живым. И я уже чувствовал, как в пальцах, сжатых в кулаки, нарастает та самая холодная, ясная, спасительная злость, о которой говорила Ася.

Глава 6. Орхидея сломана

Тишина в гостиной Веры была не просто отсутствием звука. Она была живой, плотной субстанцией, впитавшей в себя запах дорогого парфюма, старинного дерева и ледяного высокомерия. Вера смотрела на меня не как на человека, а как смотрят на вещь, на инструмент, который вдруг, к всеобщему недоумению, решил проявить собственную волю, затупиться в самый неподходящий момент. Её взгляд, обычно томный и играющий, сейчас был лишён всякой игры. Это был взгляд оценщика, холодно и быстро прикидывающего стоимость ущерба и затраты на ремонт или утилизацию.

Ганин стоял рядом, чуть в стороне – не явная, кричащая угроза, а её спокойное, элегантное оформление. Дорогая, идеально отглаженная рубашка, безупречный покрой пиджака, скрывающего очертания тела. Спокойный, почти гипнотический голос, под который хочется уснуть и согласиться с чем угодно. Правильные, выверенные слова, упакованные в обёртку здравого смысла. Он был воплощением той силы, которая не кричит, потому что её услышат и так; которая не угрожает напрямую, потому что её угрозы – это законы физики, действующие неотвратимо, как сила тяжести.

– Ты не понимаешь, во что лезешь, Андрей, – сказала Вера, и в её голосе впервые прозвучала не притворная, а настоящая усталость, усталость от необходимости объяснять очевидное. – Ты видишь какую-то драму, благородное спасение. А я вижу дыру в бюджете, в репутации, в том хрупком равновесии, которое держит на плаву очень многое. Я пытаюсь эту дыру аккуратно, тихо закрыть. А ты своим неуклюжим любопытством только расширяешь её. Ты ломишься в закрытую дверь, не понимая, что за ней – обрыв.

– Интересная метафора, – отозвался я, заставляя себя дышать ровно. – Только непонятно, дыра – это твоя собственная сестра, которую я нашёл в бетонном подвале, привязанную к трубе? Или дыра – это человек, который её там держал, и чьё существование теперь… неудобно? Которого тоже нужно «аккуратно закрыть»?

Её лицо, обычно столь безупречно контролируемое, на миг дрогнуло. Не вся, а лишь тонкая, выщипанная дуга левой брови. Подернулась и замерла, как струна после случайного прикосновения. Этого было достаточно. В этой микроскопической судороге я прочитал больше, чем в десятке её красивых фраз. Я попал в точку.

– Андрей, – мягко, почти ласково вмешался Ганин, делая едва заметный шаг вперёд, как опытный переговорщик, разделяющий дерущихся. – Давайте опустим эмоции на уровень ниже. Они затуманивают суть. Вы – профессионал. Мы наняли вас как профессионала для конкретной, чёткой задачи: найти и вернуть Асю Фёдоровну. Вы блестяще справились с первой частью. Теперь завершите вторую. Верните её. И тогда все стороны останутся… если не довольны, то удовлетворены. Баланс будет восстановлен. Ваш счёт будет оплачен с существенным бонусом за оперативность и… за молчание.

Он говорил так разумно, так убедительно, что на секунду в голове мелькнула абсурдная мысль: а что, если они правы? Что если это и есть самый простой и чистый выход?

Но я вспомнил глаза Аси в тусклом свете подвальной лампочки. Не тогда, когда она целовала меня, а раньше – когда она просто смотрела в стену, отключившись от реальности. Взгляд животного, которое знает, что его ведут на убой.

– Ася, – сказал я, и мой голос прозвучал резко, режу тишину, – боится вас. Сильнее, чем того человека в подвале. Похититель мог забрать её свободу. Вы… вы собираетесь забрать что-то большее. И она это знает.

Вера замерла на мгновение, а потом медленно, как хищница, оценивающая дистанцию до прыжка, подошла ближе. Она вошла в моё личное пространство, нарушив все неписаные границы. Я почувствовал тепло её тела, уловил каждый нюанс её сложного, тяжёлого аромата. Её голос опустился до опасного, интимного шёпота, предназначенного только для моих ушей.

– Она боится не меня, глупыш. Она боится последствий. Своей глупости, своих амбиций, своего желания поиграть в игры, правила которых ей никогда не понять. Как, впрочем, и ты. Ты просто ещё не дошёл до той черты, где понимаешь, что уже подписался под всем этим. Своим любопытством. Своим… благородным порывом. Ты уже в долгу. И счёт будет предъявлен.

В этот момент, будто подтверждая её слова, в кармане моей куртки, на стуле у двери, снова заходило, задергалось в немой агонии. Вибрация. Короткая, отрывистая серия импульсов. Второе сообщение. Телефон, старый и глупый, не умел скрывать свою тревогу. Он просто звенел тихим, назойливым звоном внутри ткани.

Ганин, с его дотошным вниманием ко всему, заметил. Его взгляд, скользящий по мне, на секунду задержался на груде тряпья на стуле, затем вернулся к моему лицу. В его карих, непроницаемых глазах что-то промелькнуло – не тревога, а скорее лёгкое, научное любопытство.

– Вас что-то отвлекает, Андрей Викторович, – констатировал он. Не вопрос. Констатация. – Получили важное известие?

Я почувствовал, как по спине, от копчика до затылка, пронзительной иглой пробежал холодный, липкий ток страха. Но вместе с ним пришла и ярость. Глухая, слепая, отчаянная ярость загнанного в угол зверя, который уже не ищет выхода, а готов рвать зубами всё, что попадётся.

Я улыбнулся. Широко, неестественно, обнажив зубы. Так улыбаются люди, у которых внутри полыхает пожар, а снаружи – только эта странная, жутковатая гримаса.

– Да, Дмитрий Сергеевич, – сказал я с фальшивой, почти панибратской лёгкостью. – Получил. Можно сказать, счёт. Счёт за ваш… необыкновенный сервис. И, знаете, сумма астрономическая.

Не дожидаясь ответа, реакции, разрешения, я резко развернулся на каблуке и направился к выходу. Шагнул к двери, к своей куртке. Из периферийного зрения я увидел, как огромный, молчаливый охранник у двери кабинета Веры мгновенно напрягся, его плечи развернулись, блокируя проход. Он был как скала. Непробиваемая.

Но я не останавливался. Я уже почти налетел на него, когда за спиной раздался голос Веры. Без повышения тона, даже тише обычного.

– Стоп.

Охранник замер. Я прошёл мимо, схватил куртку. Засунул руку в карман, нащупал холодный пластик телефона. Зажал его в кулаке.

– Ты всё равно вернёсь, Андрей, – произнесла Вера, и теперь её голос звучал уже не за моей спиной, а из глубины комнаты, но каждое слово долетало отчётливо, будто она стояла рядом. – Потому что в твоём сценарии не предусмотрено варианта «уйти красиво». Ты либо вернёшься с ней, либо вернёшься за своим… утешением. Или за расплатой.

Я не оглянулся. Рванул дверь на себя, выскочил в коридор, услышав, как массивная дверь с мягким щелчком закрылась за мной, отсекая тот мир холода, лжи и расчёта. Я не пошёл, а побежал по длинному, устланному ковром коридору к лифту. Бил по кнопке. Лифт медлил. Я рванулся к лестнице, снося по три ступеньки, пока не вылетел в вестибюль. Консьерж в ливрее бросил на меня удивлённый взгляд. Я пронёсся мимо, выскочил на ночную улицу, втягивая в лёгкие колючий, пропитанный выхлопами воздух.

Моя машина стояла там, где я её бросил. Я влетел внутрть, ключ в замок, поворот – двигатель взвыл протестующим, злым рёвом. Я выжал сцепление, втопил газ и рванул с места, едва не задев зеркалом дорогой внедорожник. Город поплыл за окном не картинкой, а грязно-оранжевым, смазанным водоворотом огней, теней, силуэтов. Фонари мелькали, как стробоскоп, выхватывая из темноты обрывки асфальта, лица пешеходов, рекламные щиты. В голове отключилось всё. Все мысли, все сомнения, все сложные построения. Осталась только одна, простая и ясная, как приказ: Не дать. Не дать им забрать её. Не отдать её второй раз. Не позволить этому случиться. Это было уже не дело, не долг, не авантюра. Это было что-то инстинктивное, глубинное, потаённое.

Дорога в Мытищи, которая обычно тянется мучительно долго, в этот раз пролетела в каком-то временном провале. Я не помнил светофоров, поворотов, машин на трассе. Помнил только спидометр, стрелка которого постоянно ползла за сотню, и своё собственное лицо в зеркало заднего вида – бледное, с плотно сжатыми губами и пустыми глазами.

Я влетел во двор на такой скорости, что шины взвыли на повороте, оставляя на асфальте чёрные полосы. Выскочил из машины, даже не заглушив мотор. Подъезд встретил меня тем же, чем и всегда – запахом сырости, старения и чужих, дешёвых сигарет. Но сегодня в этот фон вплетался ещё один – едва уловимый, холодный шлейф чужого присутствия. Не соседского. Профессионального.

Я взлетел по лестнице, не чувствуя ног. Пятый этаж. Моя дверь. Она была закрыта. Но не так, как я её оставил. Замок не был выбит, не было следов грубого взлома. Его просто… открыли. Аккуратно. Чисто. Профессионально, как и всё, что делали люди Ганина. Словно моя квартира была не крепостью, а временным хранилищем, куда у них всегда был ключ.

Я толкнул дверь. Она бесшумно подалась внутрь. Тьма в прихожей была абсолютной, густой, как чёрная краска. Я замер на пороге, прислушиваясь. Тишина. Не живая, наполненная шорохами спящего дома тишина, а мёртвая, выхолощенная, опустошённая. Тишина после битвы, после того, как всё кончено.

Я вошёл и щёлкнул выключателем. Жёлтый свет лампочки обрушился на хаос.

Матрас в углу был не просто смят. Он был сброшен с места, перевёрнут, из него торчали клочья ваты, будто его рвали в поисках чего-то спрятанного внутри. Стол, тот самый шаткий стол, был сдвинут с привычного места у окна, отброшен к стене, и одна его ножка теперь была кривой, надломленной. Дешёвый электрический чайник валялся на полу, от него в сторону тянулась лужица воды, уже почти высохшая. Вся комната, этот убогий склеп, была перевёрнута с ног на голову. Всё было тщательно, методично обыскано. Но это был не грабёж. Это была зачистка. Удаление следов.

И – пустота. Абсолютная, звонкая. Ни звука, ни дыхания, ни намёка на то, что здесь минуту назад была живая, дрожащая от страха девушка.

Моё дыхание стало частым, поверхностным. Я стоял посреди этого маленького апокалипсиса, чувствуя, как ярость сменяется леденящей, тошнотворной пустотой. И тогда я увидел. На полу у самого входа, прямо на пороге, там, где нельзя было не наступить, аккуратно, почти торжественно лежали два предмета.

Первый – маленькая, изящная вещь. Чёрная орхидея. Не живая, а сделанная из какого-то твёрдого, блестящего материала – эмали, может быть, или лакированного металла. Это была брошь, или значок. Её лепестки были неестественно острыми, стилизованными под клинки, под шипы. Она была красива и откровенно зловеща. Символ. Их символ.

Рядом с ней, будто специально положенная с геометрической точностью, лежала смятая бумажка. Вырванный из простого, дешёвого блокнота в клетку листок. На нём, ровным, безличным почерком, было выведено:

«Орхидея сломана. Ты опоздал.»

Я наклонился. Поднял бумажку. Буквы не расплывались, чернила были обычной шариковой ручкой. Я медленно, с невероятным усилием, сжал этот клочок бумаги в кулаке. Сжимал до тех пор, пока суставы не побелели и не заболели тупой, пронзительной болью. Боль была единственным, что казалось сейчас реальным.

Они не просто забрали её. Они не просто стёрли её с этого места, как стирают ошибку с доски. Они оставили мне метку. Вежливую, ясную, недвусмысленную визитную карточку. Чтобы я понял раз и навсегда: это больше не было спасательной операцией, не было детективным расследованием, не было погоней за правдой.

Это была охота. И я только что получил доказательство, что я в ней – не охотник. Я был дичью. Или, что ещё хуже, – гончей, которой позволили потрепать зверя, прежде чем забрать его у неё из-под носа, чтобы показать её место. Место слуги. Место никчёмного, глупого инструмента.

А в кармане, в моей руке, всё ещё беззвучно вибрировал старый телефон, на экране которого, я знал, горело неотвеченное сообщение. Последний крик из темноты, на который я не успел.

Глава 7. Импровизация

Воздух в гостиной Веры казался дорогим и спёртым, как в саркофаге. Тишина после моих слов повисла не пустотой, а тяжёлым, звонким предупреждением – будто где-то далеко лопнула струна огромного контрабаса, и её неслышный гул дрожал в костях. Вера смотрела на меня тем взглядом, которым смотрят на неодушевлённый предмет, внезапно проявивший непокорность. Не на человека, не на оппонента – на вещь. На дорогой, но вышедший из строя механизм, который начал давать сбои в самый ответственный момент. В её карих, обычно томных глазах не было ни гнева, ни раздражения. Лишь холодная констатация поломки и быстрый, почти машинальный расчёт: чинить или утилизировать с наименьшими издержками.

Ганин стоял рядом, являя собой идеальное воплощение угрозы нового порядка. Не кричащей, не кровавой, а административной. Он был похож на очень дорогой, очень чистый конверт с сухим официальным уведомлением о банкротстве или выселении. Его угроза заключалась в безупречности: идеально отглаженная бледно-голубая рубашка, пиджак, сидящий так, будто вылит из гипса, спокойный, бархатный голос, звучавший как запись с аудиогида в музее современного искусства. Он не рычал, не сжимал кулаков. Он просто был. Оформление, рама, в которую была заключена реальная сила. Его присутствие говорило: здесь всё решено, всё просчитано, любое сопротивление – досадная погрешность в расчётах, которую быстро исправят.

– Ты не понимаешь, во что лезешь, Андрей, – произнесла Вера, и в её голосе, всегда игривом или сладком, прозвучала новая, металлическая нота. Нота усталости от необходимости растолковывать взрослому человеку простейшие правила арифметики. – Твоё воображение рисует тебе мелодраму. Спасение принцессы из лап дракона. Но в реальности нет ни принцесс, ни драконов. Есть баланс. Есть система. Есть цифры. Я сейчас пытаюсь заделать одну маленькую, но очень неприятную брешь в этой системе. Ты же, со своим неуместным, дилетантским упрямством, не заделываешь её, а расковыриваешь до размеров пропасти. Ты ломишься в запертую дверь, не зная, что за ней обрыв. И ты тащишь за собой на край всех, кого коснулся. Включая ту, кого якобы спасаешь.