Черная орхидея

Место оказалось на первый взгляд обычным: двухэтажный кирпичный дом постройки конца семидесятых, спрятанный за трехметровым забором из профнастила. Никаких вывесок, никаких признаков активной жизни. Только одинокая камера под козырьком крыши, её красный огонёк мерцал в сумерках, как цикада. И следы на снегу – не беспорядочные, а чёткие, как от свежей уборки: широкие шины внедорожника, подъезжавшие к воротам и уезжавшие обратно. Недавно. Я припарковался в полукилометре, в тени заброшенной автобусной остановки, и пошёл пешком, становясь частью вечерней темноты.

Герои из кино ломятся в лоб. Реальность учит осторожности. Я обошёл периметр, прислушиваясь к лаю собак за соседними заборами и далёкому гуду трассы. Слепая зона нашлась там, где забор примыкал к гаражному кооперативу – угол, не видимый камерой, да и металл был тоньше, уже тронутый ржавчиной. Перелезть было делом двух минут. Мои руки, помнящие и не такие высоты, работали автоматически, а мозг был занят одним: слишком тихо. Слишком чисто. Как перед чьей-то улыбкой, которую уже натянули, но ещё не показали.

Двор был пуст. Снег лежал ровным, нетронутым полотном, кроме той самой дорожки к воротам. Главная дверь в дом выглядела монолитно, с массивной ручкой и, я был уверен, надёжным замком. Но рядом, почти скрытая кустами сухого бурьяна, была другая дверь – низкая, деревянная, ведущая в подвал. Замок на ней был простой, крестовый, будто его поставили «для вида», для галочки, не ожидая, что кто-то заинтересуется темным подпольем. У меня в кармане лежал набор отмычек – реликвия из прошлой жизни, пылившаяся в шкатулке с ненужными мелочами. Руки, казалось, вспомнили движение быстрее мозга: щелчок, проворот, тихий скрежет. Замок сдался почти без борьбы.

Внизу пахло сыростью, старым бетоном и чем-то сладким, приторным, как разлитый сироп или дешёвый ароматизатор. Воздух был спёртым, тяжёлым. Свет горел не везде – только в конце узкого коридора, и туда же тянулся след по пыльному полу. Я шёл медленно, прижимаясь к стене, ступая с пятки на носок, чтобы не спугнуть то, что, возможно, уже давно знало о моём присутствии. Эта тишина была иной, чем в клубе. Здесь не было игры. Здесь было ожидание.

Комната в конце оказалась маленькой, похожей на старую котельную. Голая лампочка под потолком. На единственном стуле, поставленном в центре, сидела девушка. Её запястья были стянуты пластиковыми хомутами, но не намертво, не до синяков – скорее, символически, чтобы обозначить статус пленницы. Ноги свободны. Рот не заклеен. Она сидела неестественно прямо, и её глаза, когда она подняла голову на скрип двери, были огромными, сухими и полными не страха, а холодной, выжженной злости.

– Ася? – спросил я, замирая в дверях, сканируя комнату на предмет других угроз.

Она резко дёрнула подбородком, откидывая со лжа прядь тёмных волос.

– Кто ты? – её голос был хриплым, но твёрдым. Не сломанным.

– Андрей Лавров. Меня наняла твоя сестра. Вера. Я вытащу тебя отсюда.

На секунду в её глазах, этих больших, слишком ярких глазах, мелькнуло что-то похожее на облегчение, на надежду. Но оно исчезло быстрее, чем успело проявиться, сменившись знакомым уже мне презрением и горькой усмешкой.

– Вера… – Ася фыркнула, и этот звук был полон такой незамаскированной горечи, что стало ясно: их отношения – не история о любящих сёстрах. – Конечно. Она всегда «решает вопросы». Всегда знает, что лучше. А потом смотрит в глаза и говорит, что спасала. Лучше бы ты не приходил.

Я игнорировал её слова, приблизился и, достав складной нож, одним резким движением разрезал стяжки на её запястьях. Она втянула воздух, потерла покрасневшую кожу, поморщилась, но не от боли, а от чего-то другого – от осознания освобождения, которое, похоже, её не радовало.

– Ты можешь идти? Ноги не затекли? – спросил я, помогая ей подняться. Её тело было лёгким, почти невесомым.

– Могу, – сказала она, отстраняясь от моей руки. – Но не туда, куда ты думаешь. И не с тобой.

Я не успел ни уточнить, ни понять. В ту же секунду сзади, в коридоре, раздался резкий, громкий щелчок выключателя. Лампочка над нами погасла, погрузив комнату в густую, почти осязаемую тьму. И в этой мгновенной слепоте раздался голос. Спокойный, ровный, без единой ноты напряжения. Мужской.

– Лавров. Очень не люблю, когда люди трогают чужое имущество без разрешения. Это дурной тон.

Я инстинктивно повернулся, встал между Асей и дверью, выставив перед собой нож. Но видел лишь силуэт, чёрный на чуть менее чёрном фоне коридора. Сверху, с лестницы, падал рассеянный свет уличного фонаря, очерчивая высокую фигуру в длинном пальто. Человек стоял без спешки, словно наблюдал за представлением. В его руке, опущенной вдоль тела, я различил не пистолет, а что-то более тонкое, удлинённое: корпус мощного электрошокера, того типа, что используют в частной охране.

– Кто ты? – прорычал я, чувствуя, как адреналин начинает менять химию крови, затачивая края зрения.

– Назовём меня «садовником», – предложил голос из темноты. Он звучал почти интеллигентно. – Орхидеи, знаете ли, очень капризные цветы. Требуют особого ухода. Определённых условий. Без дисциплины они вянут… или дичают.

Ася встала рядом со мной, её плечо коснулось моего локтя. Она дрожала мелкой, частой дрожью, но держалась прямо, подняв подбородок.

– Он не из клуба, – прошептала она быстро, сдавленно, будто боялась, что её слова перехватят. – Он… выше. Над всем этим. Он собирает людей. Особенных, по его мнению. Как коллекцию. Сначала наблюдает. Потом приглашает. А потом… запирает.

– Зачем? – я не сводил глаз с силуэта, пытаясь угадать его первое движение.

– Потому что может, – ответил за него «садовник», сделав лёгкий шаг вперёд. Его ботинок скрипнул по бетону. – И потому что некоторые души, Андрей, на самом деле жаждут клетки. Они ищут её. Просто не всегда признаются в этом даже самим себе. Я даю им то, чего они желают в глубине. Без иллюзий.

Он сделал ещё шаг. Расстояния теперь хватило бы для броска. Я понял: дипломатии не будет. Драки не избежать. В тесном, тёмном помещении любой промах, любая потеря равновесия станет фатальной. Моё преимущество – нож и отчаяние. Его – шокер, знание территории и ледяная уверенность.

Я бросился первым. Не на него, а в сторону, пытаясь выйти из-под прямого удара, целясь в руку, держащую шокер. Мы столкнулись в полутьме, ударились о косяк двери. Воздух с грохотом выбило из моих лёгких. Он двигался слишком плавно, слишком экономично для случайного похитителя. Каждое его движение было выверенным, тренированным. Это был профессионал. Спокойный, как скальпель хирурга.

Ася закричала. Но это был не крик ужаса. Это был резкий, пронзительный звук, похожий на сигнал. На предупреждение. И в следующую же секунду, словно по этому сигналу, сверху, с первого этажа, послышались шаги. Тяжёлые, быстрые, не скрываемые больше. Не один человек. Не два.

Дом не был пустым. Он просто ждал. Клетка открылась не для того, чтобы выпустить птицу. А для того, чтобы впустить нового зверя. И теперь ловушка, щёлкнув, захлопывалась окончательно.

Глава 4. Долги Веры

Мы выбрались чудом, на грани рефлекса и животной удачи. Удар локтем в горло «садовнику» был не боксёрским, а уличным, грязным – впадина под кадыком, где нервные узлы кричат громче разума. Он издал хрип, потеряв на секунду контроль, и этого хватило. Я рванулся к двери, не к выходу наверх, где уже слышались шаги, а обратно в тёмный коридор. Схватил Асю за руку – её пальцы были ледяными и цепкими, как когти птицы, – и потащил за собой. Наверху отворялись двери, голоса перекликались коротко, отрывисто, по-деловому. Не было бандитской суеты, криков «держи!» – только чёткие команды, распределение ролей. Это была не банда. Это была организация.

Вместо того чтобы лезть в лоб навстречу, я рванул в боковой проход, который заметил на подходе – узкую дверь, ведущую, как оказалось, в подсобку, а из неё – на кухню. Помещение было пустым, пахло старым жиром и одиночеством. На окне – решётка, но старая, сварная, крепившаяся на ржавые анкеры. Я схватил стул и с размаху всадил его в стекло, потом в переплет. Звон был оглушительным в этой тишине. Сразу сзади, в коридоре, кто-то резко ускорил шаги. Я выбил остатки стекла, протолкнул Асю вперёд, и мы вывалились во двор, в глубокий, холодный снег. Сзади, из темноты подвала, сверкнула дульная вспышка – один выстрел, сухой, приглушённый. Пуля ударила в кирпич над головой, осыпав нас крошкой. Не прицельно. Скорее, предупреждающий, сигнальный: «Мы видим вас. Игра в прятки окончена».

Мы поднялись, спотыкаясь, и побежали к забору. Я подсадил Асю, чувствуя, как её тело напряглось в отчаянном усилии, затем перелез сам, разодрав ладонь о неровный край металла. Сзади хлопали двери, кто-то негромко, но сочно ругался, но организованной погони на улицу не было – они не высыпали толпой, не закричали. Эта задержка, это нежелание шуметь, привлекать внимание соседей или случайных прохожих, было важнее любой погони. Ключевой знак: они боялись света. Публичности. Их власть была абсолютной, но только в тени.

В машине Ася сидела, сгорбившись на пассажирском сиденье, обняв себя руками так крепко, будто пыталась удержать от рассыпания. Она не плакала, не истерила. Она молчала. И эта молчаливая собранность была страшнее любых слёз. Я завёл двигатель и рванул с места, не включая фары, петляя по тёмным дворам, лабиринтам между гаражами, пока не вынырнул на пустынную просёлочную дорогу. Только тогда включил свет и растворился в скудном ночном потоке машин, едущих в сторону города.

– Ты в безопасности, – сказал я, больше чтобы прервать гнетущую тишину, чтобы услышать хоть какой-то звук, кроме рева мотора и собственного тяжёлого дыхания. Слова прозвучали пусто, как ритуальная формула.

– Нет, – ответила она, не поворачивая головы, глядя в тёмное окно, где мелькали редкие огни. – Я просто поменяла одну клетку на другую. Ты не понимаешь. Для них я теперь не добыча. Я дезертир. А дезертиров находят всегда.

Я свернул с трассы, вспомнив заброшенную автоматическую мойку на окраине, где года два назад прятал машину от слишком навязчивых «коллег». Место было мёртвым: разбитые щётки, разворованные коммуникации, пахнущее затхлостью и машинным маслом. Заглушил двигатель. Тишина, которая обрушилась на нас, была густой, тяжёлой, физически ощутимой. Она ударила сильнее, чем любой звук выстрела.

– Рассказывай, – сказал я, поворачиваясь к ней. В слабом свете приборной панели её лицо казалось вырезанным из бледного воска. – Всё. С самого начала. Без утайки. Я больше не наёмник. Я сообщник. И мне нужно знать, от чего бежать.

Ася медленно перевела на меня взгляд. Она смотрела оценивающе, холодно, будто решала не просто, стоит ли доверять, а стоит ли мне вообще продолжать жить после того, как я услышу эту историю.

– Вера не просто сестра, – начала она, и каждое слово давалось ей с усилием, будто она вытаскивала из себя занозы. – Она… мой контракт. Мой опекун, поручитель и тюремщик в одном лице. После того как наши родители… исчезли из картины, она подписала за меня бумаги. То, что я даже не читала. Она назвала это «долгом семьи». Деньги, которые надо вернуть. Связи, которые надо поддерживать. Люди, которым надо… нравиться. И клуб, «Орхидея», был частью расплаты. Я думала, это просто место для богатых чудаков. Игра для взрослых. Всё красиво: кодовые слова, правила, система стоп-слов, иллюзия абсолютной безопасности. А потом… потом появились те, кто в игры не играет. Кто считает правила условностями.

– «Садовник»?

Она кивнула, её глаза стали ещё темнее.

– Он приходил не в общий зал. Его ждали в том самом кабинете, где ты меня нашёл с Верой. Он приходил, и они разговаривали с Верой как партнёры. Как два бухгалтера, ведущие общий сложный счет. А потом… потом начались «проверки». Меня приглашали в комнаты. Не для того, что ты подумал. Со мной разговаривали. Долго. Вкрадчиво. Спрашивали не про тело – про голову. Кто мне действительно дорог. Где я бываю, когда не под присмотром. На что я готова согласиться, если мне правильно, красиво предложат. Какие у меня страхи. Какие мечты. Они составляли досье. Не на тело, на душу.

Я стиснул руль так, что костяшки побелели. В ушах зазвенело от ярости, холодной и целенаправленной.

– Ты хочешь сказать, Вера… она в теме? Она знала, что тебя готовят для чего-то подобного?

– Я хочу сказать, что Вера умеет улыбаться, глядя тебе в глаза, в тот самый момент, когда подписывает твой вексель кровью, – прошептала Ася, и в её шёпоте была бездонная, копящаяся годами горечь. – И она продала не меня. Это было бы просто. Она продала доступ. Право первого взгляда, первого вопроса, первого шага в мою частную вселенную. «Садовник» коллекционирует не тела. Он коллекционирует чужую волю. И Вера предоставила ему эксклюзивные права на мою.

В голове пронеслись обрывки: её холодная близость в кабинете клуба, тонкое, невидимое давление в голосе, когда она говорила «ты уверен, что ты тут случайно?». Сумма, которая была не платой, а намордником. Всё складывалось в чёткий, отвратительный узор, признавать который не хотелось, потому что это означало, что с самого начала я был не спасателем, а инструментом в чьём-то давно прописанном сценарии.

В этот момент телефон в кармане снова завибрировал, заставляя вздрогнуть обоих. Сообщение. От Веры. Текст был лаконичным, как приказ: «Где ты? Привези Асю ко мне. Немедленно. Адрес тот же. Обсудим безопасность.»

Ася увидела свет экрана, угадала отправителя по моему лицу и резко, с неожиданной силой, схватила мою руку.

– Не вези меня к ней, – в её голосе прозвучала настоящая, животная паника. – Пожалуйста. Она сдаст нас обоих. Сейчас ей нужна не я живая и говорящая. Ей нужна тишина. А мёртвые или снова пленённые – они очень тихие.

– Тогда куда? – спросил я, глядя на её перекошенное страхом лицо. – У тебя есть место?

Она назвала адрес – старый дом на Соколе, «квартира подруги, она в отъезде». Но в её голосе, когда она произносила это, не было уверенности, только отчаянная, последняя ставка на то, что это место ещё не внесено в досье «садовника».

Я завёл машину, выехал из укрытия мойки и направился в сторону города. И почти сразу, в зеркале заднего вида, поймал пару фар. Они появились не сразу за поворотом, а чуть позже, сохраняя постоянную дистанцию. Слишком ровно, слишком методично, чтобы быть случайным попутчиком в ночи. Они не приближались, не пытались обогнать. Они просто висели сзади, как тень.

– Нас ведут, – сказал я тихо, меняя полосу, ускоряясь и сбрасывая скорость. Фары повторяли все мои манёвры.

Ася обернулась, посмотрела в зеркало, потом на меня. Она сглотнула, и в её глазах, отражающих мерцание приборов, я увидел не страх, а горькое понимание.

– Тогда ты понимаешь, Андрей, – прошептала она, и её слова повисли в салоне как приговор. – Тебе придётся выбрать. И это выбор не между правдой и ложью. Это выбор между деньгами Веры… и жизнью. Моей. Своей. И, кажется, выбирать нужно прямо сейчас.

Отличная задача. Чтобы увеличить объем главы в два раза, сохраняя стиль и атмосферу, нужно добавить деталей: внутренних монологов, описаний, развития диалогов и промежуточных действий. Вот расширенная версия:

Глава 5. Поцелуй как оружие

Город за окном машины был не просто пейзажем – он был соучастником. Бесконечная лента тёмных, проваливающихся в никуда переулков сменялась ослепительными, режущими сетчатку проспектами, где неон выжигал на асфальте чёткие тени. Каждый метр пути ощущался не как перемещение в пространстве, а как смена декораций в плохо прописанной пьесе, где мы с Асей были не актёрами, а марионетками на коротких нитях. Мы сделали три ложных поворота – не наугад, а по старой, въевшейся в подкорку схеме: второй переулок после светофора, резкий разворот у заколоченного киоска, затем въезд во двор-колодец. Дважды поменяли направление, ныряя в арки, проезжая через глухие, пахнущие сыростью, старым железам и кислым мусором дворы, где свет фар выхватывал из мрака лишь пустые бутылки да сгорбленные фигуры котов. И наконец, с ощущением маленькой, сиюминутной победы, вырвались на широкий, залитый искусственным солнцем проспект Мира. Но облегчения не было.

Хвост – тёмный, лаконичный седан, скорее всего немецкий – держался на почтительной, профессиональной дистанции в три-четыре машины. Он не пытался приблизиться, не делал резких движений. Он просто был. Неотступный, как навязчивая мысль, которую не выбросишь из головы. Они были уверены в себе – в своих ресурсах, в своём времени. Уверены, что времени у нас меньше, чем у них терпения. И, чёрт побери, возможно, они были правы. Каждая секунда в этой липкой, напряжённой тишине тикала в моих висках тяжёлым, неумолимым метрономом, отмеряя последние минуты до чего-то неотвратимого.

– У тебя есть кто-то, кому можно доверить? – спросил я, не столько для неё, сколько чтобы разбить эту гнетущую тишину, упиравшуюся в лобовое стекло и давившую на грудную клетку. Слова прозвучали глухо, будто их проглотил обитый тканью салон.

Ася, смотревшая в своё боковое окно на мелькающие витрины, коротко, сухо засмеялась. В этом звуке не было ни веселья, ни иронии – один лишь пепел, остаток от чего-то сгоревшего дотла.

– Если бы был, я бы не оказалась в том подвале, – сказала она, не оборачиваясь. Её голос был ровным, слишком ровным для её возраста. – Доверие – это либо роскошь, которую не каждый может себе позволить, либо искусно замаскированная ловушка. Я пока не решила, что именно в моём случае. Но склоняюсь ко второму.

Я принял решение быстро, почти инстинктивно. Я отвёз её не на Сокол, на её старую, теперь, наверное, «горящую» квартиру, как она, возможно, подсознательно ожидала. Я повернул на север, к МКАД, а потом и за него – в Мытищи. В свою старую студию, свою личную «запасную нору». Место было нарочито скучное, неприметное, серое как промокашка, впитавшая всю гамму городской тоски. Типичная девятиэтажка-хрущёвка времён позднего застоя, подъезд без консьержа, без домофона, с облупленной краской на стенах и вечным запахом тления в подъезде. Соседи здесь были молчаливыми тенями, годами не знавшими имён друг друга, живущими параллельными, не пересекающимися жизнями. Идеальный склеп для того, кто хочет выпасть из реальности на пару дней и раствориться.

Я припарковался в дальнем углу двора, под скелетами голых тополей, и быстро, почти бегом, провёл Асю к подъезду. Поднял на пятый этаж по скрипучим, покрытым граффити бетонным ступеням, мимо ржавых почтовых ящиков. Щёлкнул двумя ключами в тяжёлой, обитой сталью двери – сначала основной, потом дополнительный ригель. Дверь со скрипом поддалась. Я толкнул её плечом, втянул Асю внутрь и щёлкнул выключателем.

Жёлтый, неприятный свет от голой лампочки-груши без абажура обнажил интерьер во всей его неприглядной правде. Внутри было тесно, душно и голо до монашеского аскетизма: застиранный, продавленный посередине матрас в углу на голом полу, потертый, с расшатанной ножкой стол у занавешенного плотной тканью окна, дешёвый электрический чайник с отбитым носиком на подоконнике, да пара кружек с трещинами. Ни книг, ни фотографий, ни безделушек, ни каких-либо следов личной жизни, увлечений, привязанностей. Это было не жильё. Это было временное пристанище, транзитная зона человека, который принципиально не планирует будущего дальше завтрашнего утра. Который готов в любой момент свернуться, стряхнуть с себя пыль этого места и уйти за пять минут, не оставив после себя ничего – ни запаха, ни воспоминания, ни сожаления.

– Сиди тут, – сказал я, скидывая свою куртку на единственный шатающийся стул. Голос прозвучал резче, чем я планировал. – Не выходи. Не открывай никому. Ни под каким предлогом. Даже если за дверью будут кричать, что они полиция, или сантехник от управляющей компании, или что там случился потоп у соседей снизу. Молчи, не шуми и жди меня. Понимаешь?

Она кивнула, механически, бездумно, но в её глазах – серых, как дымчатый кварц, с холодными искорками внутри – вспыхнуло и тут же погасло знакомое, животное сопротивление. Она ненавидела быть вещью, пешкой, которой распоряжаются, которую прячут и перемещают по чужой воле.

– Ты думаешь, ты контролируешь ситуацию? – спросила она, наконец оторвав взгляд от покрытой паутиной трещин стены и уставившись на меня. – Ты просто ещё не понял, не прочувствовал кожей, как здесь, в их мире, всё на самом деле устроено. Здесь нет хороших и плохих, Андрей. Это детский сад. Есть только хищники разного калибра и те наивные глупцы, кто думает, что может их перехитрить, обойти, сыграть в свою игру. И знаешь что? Первые всегда, в ста процентах случаев, съедают вторых. Со всеми потрохами.

Я не стал тратить время и силы на спор. Бесполезно. Вместо этого я подошёл к старому, дребезжащему шкафу, пахнущему нафталином, пылью и забвением. Достал оттуда свою самую потрёпанную, немаркую куртку из плотного тёмного брезента – старую рабочую одежду. Методично, по очереди проверил все карманы: внешние, внутренние, потайные. В одном из таких потайных отделов, аккуратно вшитом за подкладкой у спины, мои пальцы наткнулись на знакомый прямоугольник. Я вытащил его. Старый, дешёвый, давно снятый с производства телефон-раскладушка. Экран крошечный, кнопки стёртые. Запасной аэродром. Телефон «на тот самый чёрный день», который, суеверно надеясь, никогда не наступит. Сегодняшний день, окрашенный в густой, как смоль, полумрак, был выкрашен именно в этот, беспросветный цвет.

– Я поеду к Вере, – объявил я, не глядя на Асю, пряча телефон во внутренний карман джинсов.

Она вскочила с матраса, как от мощного толчка тока, её лицо исказила смесь ужаса и ярости.

– Это чистое, беспримесное самоубийство! Ты что, совсем рехнулся? Она тебя сдаст в первую же секунду, не моргнув глазом! Или Ганин при тебя же и воспользуется, как консервным ножом! Ты для них уже не частный детектив, ты – проблема, которую нужно устранить!

– Мне нужно услышать её версию из её же собственных уст, увидеть её глаза в этот момент, – ответил я, автоматически проверяя обойму в пистолете, щёлкая затвором. Звук был сухим, металлическим, деловым. – И, что в сто раз важнее, мне нужно увидеть, кто стоит рядом с ней сейчас. Кто дышит у неё за спиной. Кто настоящий кукловод в этой кукольной пьесе. Если я не вернусь через шесть часов, если я просто исчезну – у тебя есть этот номер. – Я продиктовал цифры, заставляя её повторить их трижды. – Звони. И говори только одну, чёткую фразу: «Орхидея сломана». Больше ни слова. Поняла? Повтори фразу.

Она повторила монотонно, без выражения, как заклинание, выученное на незнакомом, мёртвом языке. И вдруг, на последнем слове, сделала резкий, стремительный шаг ко мне через всю комнату. Оказалась слишком близко. На расстоянии дыхания. Я почувствовал лёгкий, чистый запах её кожи – дешёвое мыло и что-то ещё, горькое и тёплое, базовый запах страха, который не скрыть никакими духами.

– Ты правда думаешь, что делаешь это из благородства? – прошептала она так тихо, что я скорее прочитал её слова по движению губ, чем услышал. – Из какого-то старого, рыцарского долга перед призраками прошлого? Или… или тебе просто нравится быть рядом с опасными женщинами? Чувствовать их тепло, их близость, и при этом знать, понимать каждой клеткой, что в любой момент это тепло может превратиться в ожог, а близость – в смертельную хватку? Это твой способ чувствовать себя живым?

Я не успел найти ответ – ни честного, ни лживого. Вопрос повис в воздухе, острый и неудобный. Ася подняла руку – не для удара, а с какой-то странной, почти болезненной нежностью – и кончиками холодных пальцев коснулась моей щеки. Осторожно, почти невесомо, будто проверяя, живой ли я, реальный ли, или такое же призрачное видение, как и она сама. Её пальцы дрожали – мелкая, неконтролируемая дрожь, выдававшая всю её показную браваду, весь этот спектакль силы. И в эту одну, растянувшуюся до бесконечности секунду, сквозь слой усталости, грязи и взаимных манипуляций, я вдруг увидел в ней не «ключ к делу», не разменную пешку в чужой, непонятной мне игре, а просто человека. Молодую, испуганную, изломанную девушку, которую ломали не грубо, а красиво, аккуратно и со всем возможным вкусом, как дорогую, хрупкую шоколадную фигурку, наслаждаясь самим процессом.

Я взял её запястье – не грубо, не резко, но с такой недвусмысленной твёрдостью, чтобы остановить эту предательскую дрожь, чтобы обозначить границу.

– Мне нельзя этого путать, – сказал я, и мой собственный голос прозвучал чужим, отстранённым, будто доносящимся из-за толстого стекла. – Нельзя путать дело и… всё остальное. Смешивать это – смертельно. Для обоих.

Она усмехнулась, уголок её рта дёрнулся в кривой, вымученной улыбке. И, как назло, прямо в её взгляде, в этой серой глубине, мелькнул тот самый вызов – яростный, отчаянный, последний. Она наклонилась. Быстро, резко, без тени сомнения. Её губы коснулись моих – сухие, прохладные, жёсткие. Это не был поцелуй в привычном смысле. Это был точно направленный, рассчитанный удар. В нём не было ни капли нежности, ни намёка на связь, на желание, на что-то человеческое. Это было про власть. Про демонстрацию: смотри, даже загнанная в самый тёмный угол, прижатая к стене коленом, я всё ещё могу выбирать. Всё ещё могу действовать. Могу диктовать свои условия, пусть даже единственным доступным мне оружием остаётся моё собственное тело. Это был акт чистой, незамутнённой агрессии, мастерски замаскированный под мгновение интимности.