Русичи. У порога грозы

Татьяна Бурцева

Русичи. У порога грозы

Воистину не покорился и никогда, никому не покорится

сто лет тому назад покоренный русский народ!

Никогда! Никому!

М.А.Рапов «Зори над Русью»

Георгий

Два русича сражались друг с другом.

В каждом ударе было неистовое желание убить противника. Решимость идти до конца. Не уступить ни в чем.

Нет, они не были врагами. Напротив, этих двух русичей связывала самая искренняя дружба. Не раз за последние несколько месяцев они сражались плечом к плечу, прикрывая друг друга щитом от вражеских стрел. Заслоняя от меча и копья. Русичи без колебаний пожертвовали бы своими жизнями. И все же…

В этот раз они бились друг с другом насмерть.

Чуть в стороне наблюдал за боем их злейший враг. Это он придумал чудовищный поединок, на который взирал с презрительным спокойствием, он заставил верных русичей желать смерти друг другу…он приказал приготовить «награду», что ждала победителя.

Смолистый ствол молодой сосны, заостренный с одной стороны, лежал на земле, притягивая взгляд своим белым острием, и вызывая приступ тошноты каждый раз, как взгляд касался его.

Один из русичей был явно опытнее и сильнее, но, как видно, не решался воспользоваться преимуществом. Промедление начинало раздражать наблюдавшего за боем. От нетерпения он начал стучать по руке кольчужной рукавицей.

Вдруг словно вздох пронесся по рядам воинов, что окружали место поединка.

Один из русичей упал, не выдержав натиска противника. Второй занес над ним саблю, но на мгновение промедлил нанести удар.

Непокрытая голова была склонена. Взмокшие волосы свернулись кольцами. Глаза застили жгучие слезы.

– Прости меня! – раздалось в гнетущей тишине.

Как будто замерший, клинок пошел вниз.

– Нет!

Снова по рядам пронесся вздох – лежащий русич неимоверным усилием отвел удар. Через несколько мгновений он уже был на ногах. Его грудь вздымалась, как будто ему не хватало воздуха. Лицо горело от волнения.

– Я тебе не позволю! – вскричал он. – Я и так твой должник!

– Ты не сможешь меня победить, – крикнул первый русич, вновь наступая. В его голосе звучали решимость и боль.

В долю мгновения ему вспомнилось, как он учил друга разным премудростям сабельного поединка.

Ученик не осилит своего наставника.

А это значит, что рано или поздно придется нанести последний удар. Прервать молодую, полную сил жизнь. Не от злобы и гнева, но из любви, больше которой нет. И сострадания.

А потом погибнуть самому на радость врагам, страшно, даровав другому воину легкую смерть от своего клинка.

– Прости меня! – крикнул русич, вновь идя в наступление.

Он сознавал, что на этот раз ему уже не позволят отвести клинок.

Неужто пришла бесславная погибель? Неужто врагу тешиться?

Господи, помилуй!!!

Рука добела сжала рукоятку меча.

Да будет воля Твоя!!!

***

Темно было, хоть глаз выколи.

Анджей пробирался по ночному лесу со всей возможной осторожностью. На душе было очень и очень неспокойно. Во-первых, он отважился на то, что другим не грезилось даже в самых смелых мечтах. Да и сам он, если задуматься, еще пол часа назад не знал, что решится пойти в укрепленный вражеский стан. Во-вторых – десятник нарушил приказ тысяцкого, за что его по голове не погладят, скорее, оторвут оную, если это раньше не сделает враг.

Мысли о тысяцком навели Анджея на грустные размышления. Тот был всего на пять лет старше Анджея, но уже стал для дружинников личностью, по меньшей мере, легендарной. Под его началом хотели служить многие, поэтому десятник сильно рисковал, проявив своеволие. Оправданием ему мог послужить только успех его отчаянной выходки. А в успехе он как раз все больше сомневался.

Анджей неплохо ориентировался в лесу. Днем он здесь был вместе с разведчиками, однако ночью все могло измениться. Как в подтверждение этих мыслей, десятник услышал приглушенные листвой голоса – впереди был разъезд. Он метнулся в тень раньше, чем всадники выехали на тропинку, и с неудовольствием стал рассматривать их.

Ночью у них охрана посерьезнее, чем днем.

Два литвина неспеша проехали мимо. Анджей беззлобно усмехнулся.

Езжайте своей дорогой, мне сейчас переполох ни к чему.

Следующая мысль была о том, когда же они повернут обратно, но десятник ее отогнал. Он успеет добраться до кромки леса раньше.

Последние редкие сосенки и перед Анджеем открылась картина седого от туманной дымки луга, залитого светом луны. Ему предстояло пересечь и его. Но как? Часовые наверняка не дремлют.

Анджей горько вздохнул.

Все больше ползком…

Не любил он такой способ передвижения. Как тут же выяснилось, не зря.

Черенки скошенной травы проникали сквозь кольца кольчуги и больно кололи живот, так что десятник с трудом сдерживался, чтобы не произнести вслух то, что вертелось на языке. Анджей медленно полз через луг, стараясь слиться с темнотой, но луна, как назло, вышла из-за туч, грозя сорвать все его планы.

Луг вплотную подходил к воде, из-за чего над землей и стояла спасительная дымка. На другом берегу небольшой речушки, на подъеме располагался стан литовцев. Укрепления были возведены вокруг каменной башни – донжона. Туда и предстояло проникнуть Анджею.

Башня сейчас ему напоминала застывшего великана. Он смотрел на возвышающийся в темноте силуэт, и холод пробирал его до костей. Где-то в глубине этого каменного мешка сейчас были русичи – дружинники, захваченные несколько дней назад в одной из стычек. Всего числом пять человек. Жаркая волна стыда снова прихлынула к лицу. Они были из его десятка.

Анджей считал, что он виноват в том, что их захватили: не смог вовремя заметить опасность и скомандовать отступление. В результате, пятеро завязли в сече и не смогли отойти вместе со всеми. Даже сейчас он видел перед собой эту картину. Отчаяние в глазах своих воев…и укор. Или ему это просто показалось…Даже если так, десятнику было не легче.

Тысяцкий ему ничего не сказал, но Анджей видел, что он был недоволен. Тому, в бытность свою десятником, а потом сотником, не раз доводилось без потерь выводить своих воев из засад, и от других он ждал того же.

Подобраться удалось достаточно близко к лагерю. Речушка в это время года была довольно мелкой.

Как Анджей и надеялся, часовых с этой стороны не было. Это принесло хоть какое-то облегчение.

Дело в том, что один из селян, пришедших в их лагерь, сообщил, что этой ночью охрана со стороны реки будет снята. Тысяцкий долго сомневался, принимая нелегкое для себя решение, но ночью нападать не стал, опасаясь ловушки. Анджей где-то в глубине души был с ним согласен, но не мог упустить такую возможность. Рассудив, что в случае неудачи пострадает только он, десятник решился на отчаянную вылазку. В дружине рассказывали, как сотник их тысячи Семен, будучи в Орде, в одиночку выкрал из стана неприятеля своего друга – Михаила. А ведь тогда на успех тоже никто не надеялся…

Ползком пробираться было нелегко. Анджей уже устал с непривычки. Да еще сердце бешено стучало от нетерпения. Хотелось вскочить и с криком броситься на врага, но Анджей не мог. Только сохраняя тишину, он мог подобраться близко к башне.

Ух!

Анджей, еле переведя дыхание, опустил голову на руки – прямо из-под локтя выскочила мышь-полевка. Зверек, затаившись, ждал до последнего, но все равно был вынужден в ужасе покинуть свое укрытие.

Десятник про себя усмехнулся.

Так и я как эта мышь. Сердце стучит, душу царапает страх. Не терпится вскочить и побежать.

Анджей сжал руки в кулаки, чтобы хоть как-то успокоится.

Не время мне как мышь бояться.

Первые укрепления уже остались за спиной. Лагерь спал, чему десятник был искренне рад. У него даже затеплилась надежда, что все может обернуться не так плохо.

Впереди был вал. Анджей, пригнувшись, вскарабкался на него и быстро спустился. Взгляд успел выхватить открытую площадку перед донжоном – он направлялся именно туда. Только как пересечь ее?

Десятника все же настораживало то, что в лагере он не встретил ни одного часового. Тот словно вымер. Анджея так и подмывало повернуть назад, но какое-то внутреннее упорство не давало ему этого сделать.

Вот, наконец, он укрылся в тени телеги на краю освещенной луной площадки перед башней. Лишь секунда понадобилась, чтобы оглядеться. Вокруг никого не было. Вдали он, наконец, различил стоящих на посту литвинов.

Не раздумывая, Анджей бросился через залитый лунным светом двор. Если бы он дал себе время рассуждать, то, возможно, не решился бы оставить свое укрытие.

Уже на бегу, Анджей заметил тени, появившиеся, словно из ниоткуда. Сердце сжалось. Десятник, охваченный отчаянием, застыл, не добежав до ворот всего несколько шагов. Все его нехорошие предчувствия оправдались. Тени взяли его в полукруг. Один за другим вспыхнули факелы, выхватив из темноты фигуры воинов их держащих. Во рту стало горько.

Как же ты был прав, тысяцкий!

Он оказался посреди освещенного места в окружении не менее полутора десятка вооруженных людей. В первые мгновения русич ничего не мог различить – свет причинял боль глазам, привыкшим к темноте. Однако это не помешало Анджею выхватить меч и выставить его перед собой. Сдаваться на милость победителей он не собирался.

Откуда-то сбоку раздался издевательский смех.

– Ты смог далеко пробраться! – произнес по-русски смеявшийся, странно растягивая звуки. – Но мы ждали, что вас будет больше.

– Больше никого не будет, – произнес Анджей с закипавшим бешенством. Чтобы сказать это, ему пришлось с трудом разжать челюсти, сведенные судорогой. Его просто трясло от злости и отчаяния. Анджей злился сам на себя.

– Брось оружие, – властно скомандовал все тот же литвин.

Анджей его не послушался.

***

Красное солнце тонуло за горизонтом.

Неподвижный силуэт всадника на фоне заката представлялся наваждением, сказочным мороком. Казалось, налети порыв ветра посильнее, и он рассеется…

Мерцающая в закатных лучах кольчуга, сабля в ножнах, плащ, наброшенный на плечи – все говорило о том, что этот всадник – воин. Одинокий русич в открытом всем четырем ветрам поле…Что он искал здесь?

Ветер чуть шевелил гриву красавца-коня и перебирал темные волосы человека. Вместе они больше походили на героев бесконечных легенд, рассказываемых ночью у костра…и все же, они были созданиями из плоти и крови.

Человек, сидящий на гнедом коне, внимательно оглядывал невысокие холмы. Его лицо было спокойно и сосредоточено. Он привык знать заранее, что может преподнести ему судьба.

Русич медленно поднял лук и выпустил стрелу по направлению к холмам, проследил ее полет и покачал головой. Было видно, что он не удовлетворен результатом своих странных действий. Воин развернул коня и неторопливо направился к своим спутникам, которые ожидали его чуть в отдалении.

Тысяцкий Галицкой дружины – Георгий (это был именно он) размышлял. Русич не любил, когда ход его мыслей чем-то нарушался, поэтому предпочитал думать в одиночестве. Тем более, что поразмыслить было над чем.

Час назад вернулся человек, посланный на переговоры с литвинами – речь шла об обмене пленными. Они согласились назначить встречу для того, чтобы обменять русичей на своих соплеменников. Именно здесь.

Литва и Галич сейчас не воевали, поэтому на границе было относительно спокойно, однако не так давно один из отрядов русичей попал в засаду. Несколько человек были убиты, пятеро попали в плен. Это лишь доказывало, что на мирные намерения врага полагаться не стоит. Да тысяцкий и не полагался. За свою жизнь он усвоил четкое правило – никогда не доверяй врагу. Это убеждение не раз спасало его от лишних неприятностей.

Тысяцкий невольно нахмурился. Накануне был схвачен литвинами один из молодых десятников его тысячи. Георгий не без оснований считал, что это его вина. Он заметил, что юноша не хотел смириться с потерей половины своего десятка, но до конца не верил, что тот решится отправиться в столь явную ловушку.

Анджей был горяч и, порой, безрассуден. Десятником он стал благодаря беспримерной храбрости и способности завоевать доверие товарищей. Хоть он родился не в Польше, а в Холме и был более русичем, про него вполне справедливо можно было сказать: «горд как поляк».

Тысяцкий упрекал себя в том, что вовремя не заметил намерения Анджея отправиться на выручку своим людям, из-за чего тот попал в западню. Георгий знал, каково сейчас приходилось десятнику. Это и было причиной мрачной складки, залегшей у него на лбу. Несмотря на внешнее спокойствие, сердце тысяцкого словно сжимала невидимая ледяная рука.

Литвины убеждали, что пленникам не причинили никакого вреда, однако Георгий в этом сильно сомневался. Он не верил, что Анджей сдался без боя. Наверняка была жестокая схватка, не пострадать в которой было делом немыслимым.

За неимением лучшего, Георгию приходилось полагаться на слово врага, чего он очень не любил.

Русичей предлагали обменять на литовцев, захваченных гораздо раньше, еще до объявления перемирия. Одного из них взял сам тысяцкий, но что было делать. Нельзя было упускать возможность попробовать выручить своих. Обмен предлагали произвести у этих самых холмов. Место здесь было открытое, удобное для обеих сторон, однако смутные сомнения не оставляли Георгия. Он послал двух разведчиков еще раз все осмотреть, а сам отправился в лагерь.

***

Георгий легко соскочил с коня и, отдав повод отроку, вошел в шатер воеводы. Тот о чем-то беседовал с мальчишкой лет шести. Тысяцкий совсем не удивился. Сирота из местных – он прибился к их войску и мог рассказать много любопытного.

Помимо мальчонки в шатре присутствовал Олекса. Его Георгий недолюбливал, искренне терзаясь раскаянием за свое предубеждение.

К слову сказать, Олекса почти всегда вертелся возле воеводы. Ровесник Георгия, он был сотником, но своей сотне уделял мало времени – стремился стать полезным воеводе. Расчет был прост. Олекса был боярским сыном. Князь бояр не любил, зато уважал воинов, поэтому отец Олексы и пристроил его в дружину, уходящую на границу с Литвой, чтобы тот отличился в делах ратных. Пристроить удалось сотником в тысячу Георгия. Тысяцкий не одобрил такого возвышения не по заслугам, но спорить не стал, просто не поручал Олексе каких-либо важных дел. Сотня, оставаясь в тени товарищей, роптала и поэтому Олексу не любила, но его это не трогало. Тот и не стремился воевать, предпочитая обсуждать военные действия в шатре воеводы. Как сейчас.

Георгий подсел к столу, прислушиваясь к разговору. Сирота рассказывал о том, что видел у литвинов, когда его везли в обозе с остальными захваченными селянами. Мальчишка был белобрысый с серыми светлыми глазами и ничем не напоминал тысяцкому того паренька, каким он был много лет назад, но, тем не менее… чем-то неуловимым они были схожи. Под звонкий голос ребенка мысли пошли своим чередом, неожиданно выхватив картину из давнего прошлого…

***

…Очнулся он оттого, что его тормошили.

Глаза никак не хотели открываться, однако тот, кто его дергал за плечо, был настойчив.

Мысли путались, сознание ускользало.

Ясь…Зачем он меня тревожит…Я же умер…

Мальчишка все равно не унимался.

– Вставай, Юрко! Уходить надо! – в отчаянии воскликнул он.

Уходить? Зачем? Все же остались здесь…

Ясь попытался поднять распростертого на земле паренька. Темные кудрявые волосы того были липкими от крови. Вокруг бушевал пожар – горела их родная деревня. То там, то здесь лежали тела убитых.

Глаза лежащего мальчика были открыты, но взгляд еще был бессмысленным. Медленно память возвращалась к нему. Он, наконец, приподнялся, огляделся вокруг, с трудом осознавая, что еще жив. При взгляде на пылающий дом, в котором он родился, Юрко вздрогнул. Он разом вспомнил все, что произошло несколько минут назад, и понял, что ничего уже не вернуть. Горе накрыло его как волной, сковав все члены.

– Вставай же! – закричал первый. По лицу Яся текли злые слезы, которые он размазывал испачканным в саже кулаком, – не ровен час, татары вернутся!

Мальчишка с трудом приподнялся и тут же быстро схватился за товарища.

– Что ты? – испуганно воскликнул тот.

– Голова кружится, – сдавленно ответил Юрко, – татарин меня саблей ударил. Чудно, что не убил.

– Да видел я, думал: все, конец тебе, да решил проверить! Ну, вставай же! Ну! Юрко!

Тот послушался, с трудом поднявшись на ноги, но не удержался и вцепился в плечо товарища, чтобы не упасть.

– Сколько раз говорил тебе…не зови меня Юрко…я – Георгий, – тихо, изо всех сил борясь с дурнотой, произнес он.

Ясь разозлился, но, глядя на бескровное лицо младшего товарища, лишь покрепче схватил его и потащил прочь от бушующего пламени, охватившего всю деревню. Из его глаз все еще бежали слезы.

– Давай! – повторял он. – Раз можешь мне поперек говорить, значит, и идти можешь!

Юрко не возражал. Он упрямо переставлял ноги, которые никак не хотели его слушаться. Позади он оставил детство – впереди ждала неизвестность, но глаза оставались сухими. Горе было слишком большим, чтобы его могло вместить и излить слезами сердце шестилетнего мальчишки.

***

– Не понимаю, как можно верить этому сопливцу! – произнесенные слова разбили воспоминание как римское стекло. Георгий разом вернулся в действительность.

Сотник, оживленно жестикулируя, пытался что-то доказать воеводе.

– Почему нам не стоит доверять словам ребенка? – спокойно спросил Георгий.

Олексу не должно было обмануть это спокойствие в голосе, но он, ничего не заметив, продолжил.

– Как можно полагаться на слова шестилетнего мальчишки! В его возрасте я еще за мамкину юбку держался!

«А я в дружине кольчуги драил», – с досадой подумал Георгий. – «Не было у меня уже ни отца, ни матери».

Вопреки его искреннему желанию перебороть неприязнь, Олекса раздражал тысяцкого все больше. Правда, Георгий старался не выдавать своих чувств.

Тысяцкий решил, что настала пора сменить тему. Он приехал сюда с определенной целью.

– Расскажи мне о холмах, – обратился он к мальчику, – там есть, где спрятать небольшой отряд?

– Это не холмы, это – курганы, – спокойно ответил тот, как будто предыдущие слова его нисколько не задели, – там есть, где спрятаться.

Снова курганы.

Нить его жизни как будто ложилась кольцами.

– Поехали, покажешь, – оживился Георгий, тут же поднимаясь

из-за стола. – Я скоро буду, – пояснил он застывшим в недоумении собеседникам, – есть одна хорошая мысль.

Разведка заняла совсем немного времени.

Георгий посадил мальчишку на коня перед собой и обхватил его левой рукой, чтобы тот не свалился во время езды – так они могли передвигаться довольно быстро. Несколько человек отправились с ними. Солнце клонилось к горизонту, становилось небезопасно в одиночку покидать пределы лагеря.

Хотя Георгий видел лишь белобрысый затылок паренька, тысяцкий чувствовал, как ребенок доволен оказываемой ему честью. Это вызывало в нем странные чувства, которым он не мог найти объяснения.

– Как зовут тебя? – спросил он у ребенка с легкой улыбкой.

– Василько, а тебя как?

Георгий усмехнулся. Было видно, что мальчишка совсем не боялся – ребенок доверял ему.

– А меня Георгий.

– Георгий – это очень сложно, – серьезно сказал мальчик, – как тебя звали, когда ты был как я?

Тысяцкий снова улыбнулся.

– Не помню уже, кто Егором звал, а кто – Юрко.

– Ты хороший, на моего тятьку похож, – мальчик немного помолчал. – Я буду звать тебя Егором.

Сердце тысяцкого заныло, словно в него ткнули иглой.

– А у тебя есть копье? – продолжил свои расспросы мальчик, невзирая на впечатление, которое произвели на взрослого его предыдущие слова.

– Копье?! – удивился Георгий.

– Я в церкве нашей видел дощечку, на которой был вырезан Святой Егорий. У него копье в руке, чтобы змия пронзить.

– У меня сабля есть, – нарочито серьезно ответил тысяцкий, – если змий какой вдруг выползет на своем брюхе, мы с тобой его быстро порубим на куски.

– Сабля – это хорошо, мне бы саблю, – мечтательно протянул Василько и беззастенчиво откинулся назад, оперевшись о жесткую, затянутую в кольчугу со стальными пластинами грудь тысяцкого.

Рука Георгия самопроизвольно поднялась и погладила «против шерсти» белобрысую голову, взъерошив и без того лохматые космы. Паренек обернулся и посмотрел на тысяцкого тем серьезным и проницательным взглядом ребенка, что проникает прямо в душу взрослого.

– Эх ты, бедовый! – ласково произнес Георгий, – слезай, приехали, покажешь, где воев схоронить от чужих глаз до поры можно.

***

– Это уже слишком! – воскликнул Олекса (беседа продолжилась почти в том же составе всего час спустя), – а если литвины сначала вышлют соглядатаев?

Тысяцкий усмехнулся.

– Пусть высылают, не найдут никого. Нам не впервой.

– Не впервой, – пробурчал чуть слышно воевода, – наслышан я о твоих подвигах. Всегда на свой страх и риск действуешь. Нет в тебе почтения к старшим и опытным. Вот у Олексы уважению поучился что ли.

Георгий посерьезнел. Поводом к этому было даже не то, что ему ставят в пример подчиненного, хотя это неприятно удивило и насторожило. Просто не оставляли его тяжелые предчувствия. Думалось, что не зря литвины все это затеяли: с нападением на ратников и с этим обменом тоже.

– Нельзя нам просто так на встречу отправляться, – твердо произнес он.

– Сам знаю, что нельзя! – недовольно проворчал воевода, он мерил быстрыми шагами шатер, – а ну как узнают они раньше о наших намерениях! На весь свет ославят. Кто отвечать будет?

– Я и буду, – глухо ответил тысяцкий.

– Ты! Кому ты нужен! Все с меня спросят. Вся верная служба коту под хвост!

Георгий с тоскливым упорством подумал, что сейчас самое время очнуться. Он не мог понять, где находится и что происходит. Испытанный в боях воевода заботился не о пленных русичах, а о своей славе, рвение тысяцкого было поставлено ему в упрек, а еще Георгию приходилось выслушивать советы сотника, не участвовавшего ни в одной битве и ничем себя не показавшего.

Воевода между тем продолжил.

– Со стороны литвинов будет Ковдижад Тюдияминович – он старый лис. Стычка с ним может оказаться тебе не по зубам. Конечно, лучше было бы кого другого послать, поопытней…но все люди из твоей тысячи, так что ехать тебе…Постарайся, чтобы обмен прошел гладко, иначе придется расплачиваться за все самому. И не надейся на то, что ты в чести у князя! Князь сейчас далеко.

– Я согласен, – посмотрев прямо в глаза воеводе, произнес тысяцкий. У него не было иного выбора.

Он не стал объяснять, что тысяцкий Галицкой дружины в Волынском войске – сам себе воевода. Не рассказал и о том, что он не раз уже ощущал это отвратительное чувство, когда на него наваливается груз ответственности и надеяться больше не на кого. Все это сейчас было ни к чему.

***

Туманное утро отнимало тепло. Георгий то и дело ёжился. Да и мысли, посещавшие его сегодня, были невеселыми.

Странное тревожное чувство…

Оно не пройдет пока все не закончиться. А пока гадкое предчувствие не оставляет.

Страх поднимается, подступает к горлу, только дай ему волю! Накроет с головой, захлестнет и заставит дрожать.

Нужно только пережить.

Переждать.

Сохранить спокойствие и трезвую голову.

Надежда еще не потеряна.

И вера не иссякла.

Да будет воля Твоя, Господи!

***

К месту встречи приехали чуть раньше намеченного. Литвинов еще не было. Георгий еще раз осмотрелся, но что-то неизъяснимое по-прежнему тревожило его душу.

Он усмехнулся.

«Будьте осторожны, не доверяйте врагу» – напутствовал воевода на прощание, да тысяцкий и не доверял. Он знал цену обещаниям противника.

Наконец, вдали показались конники, несколько человек передвигались пешком – скорее всего пленные русичи. Георгий насчитал пять человек. Сердце невольно сжалось.

Где же Анджей?

Бедового десятника он заметил чуть позже – его везли на лошади связанным. Как тысяцкий и ожидал, вид у того был потрепанный: одежда разорвана, весь в ссадинах и кровоподтеках, голова наспех перевязана. Что ж, могло быть и хуже. Главное, жив.

Русичи безмолвно ожидали, пока литвины подъедут ближе. Те невозмутимо приближались. Тысяцкий насчитал столько воинов, сколько было оговорено заранее. Георгий даже на минуту поверил в то, что все пройдет гладко. Но только на минуту. Тем не менее, на смятенную душу тысяцкого неожиданно опустилось спокойствие. Его враги были перед ним, отступать уже поздно. Нужно только закончить то, что начато.