Русичи: Семеро храбрецов

– Опомнитесь люди! – произнес он, и споры на мгновение прекратились. – Нельзя же нажитым добром измерять ценность жизни. Не за добро должно биться. Земные блага преходящи, тяжко наживаются, но легко уходят. Если бы мы знали, что тати заберут выкуп и уйдут, не стоило бы сокрушаться. Но мы не знаем этого. Защищать нужно жизни наших близких, детей, стариков. Как мы справимся с этим? Пусть наместник скажет. Он в ответе за нас перед князем.

Боярин кинул в сторону священника неприязненный взгляд.

– Хорошо, – ответил он. – Решим так: отправим людей на поиски наемников, казну я дам, а сами соберем выкуп, кто сколько сможет. Придут тати, будет видно, как нужно поступать. Тем более, что я до сих пор в ночных разбойников не верю.

Загудели одобрительные голоса.

– Кто поедет-то?

Боярин не замешкал с ответом.

– Никанор, старшой мой пусть едет, возьмет пару охранников. Кому как не ему сладить с наемным людом.

– Ладно говоришь!

– Все правильно!

– Так и поступим…

Никанор почувствовал, как спокойствие возвращается в его душу. Он долго ждал от боярина этих слов. Никанор был готов исполнить свой долг. Правда, было одно «но». Доброслав в этот момент смотрел на несчастного юношу. Взгляд его был полон искренне неприязни.

– Пусть Николку с нами отпустит, – негромко произнес Никанор.

Сосед услужливо повторил слова старшого.

– Пусть мальца с собой возьмут, может, узнает кого в дороге!

Боярин побагровел.

– Берите и этого, – выдохнул он, – меньше болтать станет. Все!

Доброслав резко развернулся и сбежал с помоста. Дворня последовала за ним.

Сход стал потихоньку расходиться, однако то там, то здесь оставались еще кучки людей, оживленно жестикулирующих и выкрикивающих какие-то фразы.

Решение было принято.

***

Отправились в путь еще до конца дня. Конечно, ждать, когда Никола наберется сил никто не стал. Не было времени. Никанор рассудил, что молодость юноши возьмет свое и тот оклемается в дороге.

Никола забрел в родную хату, молча выслушал причитания матери, наскоро собрался, и повел коня со двора.

– Куда ты? Куда собрался?

Объяснять не было ни сил, ни желания.

– В дорогу. С Никанором. Воев искать поехали, скоро будем.

– А работа как? А ну как пропадешь? Что делать станем?

«Мы все скоро пропадем», – подумал юноша, но вслух произносить ничего не стал.

– Не беспокойся, с работой все решим, – сказал он. – Через пару дней вернемся. Я отработаю.

С легким трепетом въехал на двор боярина. Никанор и два его подручных, те, что били его накануне, уже ждали.

– Поехали, – на их лицах было написано равнодушие.

Они не испытывали к нему ничего – ни сочувствия, ни ненависти.

Все четверо повернули коней к воротам.

Вдруг на самом верху терема скрипнула дверь. Никола невольно поворотил взгляд.

Наталка. Она жалась к косяку и смотрела на юношу.

В ее глазах не было жалости и презрения. Только страх за него и что-то еще…

Никола выпрямился в седле. Теперь у него была причина победить в неравной битве, что их ожидала вскорости.

Никанор перехватил взгляд юноши, но на его лице ничего не отразилось. Все переживания он давно прятал глубоко внутри.

***

Лишь один Никанор знал, куда они ехали. Сам в прошлом княжеский дружинник, а теперь наемник, он знал, где можно поискать людей. Заезжали на постоялые дворы, спрашивали в корчмах, но пока никого не находили.

Один из наемников, узнав, как ничтожна плата, с негодованием отверг все предложения. Другой согласился, но, пропив задаток, с неохотой выданный ему Никанором, под утро скрылся. Догонять не стали, времени оставалось все меньше. Уже поднималось в душе отчаяние, и лезли в голову беспокойные мысли.

Никанор, всецело полагавшийся на своего господина и боящийся его подвести, понимал, что сейчас не может выполнить волю Доброслава. Из-за этого, день ото дня его лицо становилось все более мрачным.

Корчма, куда странники прибыли с утра, была последней надеждой.

Побеседовав с хозяином, Никанор выяснил, что с утра приехали воинские люди, кто такие и откуда он не знал. Корчмарь посоветовал подождать их, а пока подзакусить. Иного выхода у посланцев несчастного городка не было.

– Нужно возвращаться назад, – проронил за едой Никанор.

– Как же так, – возразил Никола, – неужто, не найдется для нас заступников?

– Видать не найдется. Самим возвращаться пора, сейчас в городе каждый человек на счету.

– А как же эти, что сегодня приехали? Так и не дождемся? А вдруг это те, кого мы ищем?

– Дождемся, но что нам дадут три человека?

– Быть может, у них есть сотоварищи, что тоже не прочь мечом удачи попытать.

Никанор устало отмахнулся. Он уже не верил в успех их предприятия.

– Ешь, пока есть что, – бросил он.

Их спутники участия в разговоре не принимали.

Солнце перевалило за полдень, а обещанные корчмарем воины не появлялись. Никанор уже стал подумывать трогаться в обратный путь, как на дворе стали раздаваться крики.

Все немногие посетители высыпали на улицу.

Крики раздавались из дома, примыкавшего к кузне. Явственно был слышен плач ребенка. Громкая ругань.

– О, снова Федот набрался, – с сожалением произнес неизвестно как оказавшийся рядом корчмарь, – так он мужик серьезный, работящий, а как хмельного выпьет – домовых гоняет и бабу с мальцом в придачу.

– Он их с вечера из хаты не пущает, – пояснила какая-то сердобольная женщина, – ребенок голодный орет, а Федька с похмелья и без того злой! Как бы чего не вышло.

– Старик Пахом ходил его урезонить, так Федот на него с ножом полез, всех, говорит, убью и тебя старый тоже. Убирайся подобру-поздорову. Так и сидит с тесаком, что сам ковал, а дите орет.

– Что же делать?

Никола с надеждой посмотрел на Никанора – тот, судя по всему, вмешиваться не собирался.

Да и как вмешаться? Успех подобного заступничества был маловероятен, а опасность – вполне реальной. Такой сильный человек как кузнец, да еще с похмелья мог наделать бед.

Внезапно во дворе появился новый человек. Он подошел к старику, что-то сказал.

Старик снова направился к дому, правда, дальше порога проходить побоялся.

– Слышь, Федька, а? – крикнул он. – Малец твой надрывается, дай молочка-то! Нету што ль? Так пусть человек прохожий принесет, ко святым местам идет, пустишь? Ась?

С места, где стоял Никола, ответа слышно не было, однако дальнейшее показало, что ответ был утвердительным.

Странный человек скинул с себя верхнюю одежду, прямо на голое тело одел кольчугу, а сверху натянул принесенную кем-то старую залатанную рубаху. Подпоясался веревкой. На голову натянул видавшую виды шапку. Взял кринку, до половины наполненную молоком и накрытую куском каравая. Поступь его была спокойной и уверенной. Он словно направлялся к теще на блины.

Через несколько минут после того, как человек скрылся в доме, послышался шум, крики. Во двор выбежала растрепанная женщина с ребенком на руках.

– Помогите ему! – закричала она.

Кому, по ее мнению, нужно было помогать, никто не понял. Ринувшиеся внутрь мужики вытащили извивающегося Федота на двор, навалились сверху и для верности связали еще и вожжами. Только так он какое-то время не мог причинить никому вреда. Человек вышел следом. Рубашка была порвана на боку – видать кольчуга ему пригодилась. Человек присел на корточки рядом с лежащим на земле Федькой.

– Ну и дурак! – послышался голос неожиданного заступника.

«Если это воин, то нам такой как раз и нужен», – с трепетом подумал Никола.

Георгий

Озеры были уже близко. Георгий сам не знал, как поддался на уговоры Хмурого.

Зачем он туда ехал? Посмотреть на поросшие травой головешки родной деревни? Снова вспомнить то, что старался забыть вот уже много лет и в чем преуспел?

Зачем только Хмурый смог его уговорить? Георгий испытывал страх, в котором боялся себе признаться, и чем ближе он был к месту, бывшему ему домом, тем сильнее сжималось все внутри.

Георгий ехал смутно знакомой дорогой. Все здесь было так же, а вроде бы и не так. Наместник, прищурившись, всматривался в окружающий его пейзаж.

Разгадка оказалась совсем простой – он больше не был шестилетним ребенком. Все, что казалось ему тогда огромным, теперь таковым не являлось, хотя окружающая природа изменилась.

Лесок подрос, холмы покрылись кустарником, теперь Георгий не смог бы найти те тропинки, по которым они с Ясем блуждали, после того как покинули пожарище.

Проехали поворот дороги, где в первый раз встретили татар, оставили позади ложбину, где из засады молодые разведчики наблюдали темниково войско. Поле боя оставалось южнее, туда ехать Георгий вовсе не имел никакой охоты, но позже все равно придется – Кременец теперь был поручен его заботам.

Снова начался лес, местность стала болотистой. Скоро появятся разливы лесных озер, от которых, собственно и получила название деревня.

Вот еще один поворот и покажется то, что наместник ждал с затаенным чувством и боялся.

Эх, Хмурый, Хмурый!

– Смотри-ка! – раздался рядом возглас разведчика.

Георгий и сам это видел. Вместо развалин на опушке леса показался с десяток деревянных домов. Дымок вился из труб. У околицы несколько человек чинили колесо телеги. Заслышав топот коней, они удивленно обернулись, видать, гости в их краину заезжали не часто. Они с любопытством смотрели, как три воина подъезжают ближе.

– Кто вы, да по какому делу? – спросил старший из них, по всему видать, он был старостой.

Георгий смешался и не смог ответить сразу. Слишком сильным было потрясение.

– Княжьи люди, – ответил за него Хмурый. – Скажите, а эта деревня как называется?

– Озеры, – ответил мужик, – заблудились, стало быть?

– Нет, не заблудились, – глухо ответил Георгий.

Мужик с интересом посмотрел на наместника.

– Скажи, давно ли вы отстроились?

– А тебе знать почто?

Георгий чуть помедлил.

– Я еду в Кременец. Князь назначил меня новым наместником.

Староста, казалось, удивился еще больше.

– Эко тебя занесло!

Георгий через силу улыбнулся и, наконец, пояснил, что привело их сюда на самом деле.

– Мы здесь проездом. Я сам из этих мест, хотел заехать, увидеть пепелище родного дома – при мне деревню татары пожгли.

– И что же ты? Больше сюда не возвращался? – изумленно произнес второй мужик.

– Нет, – смущенно ответил Георгий.

– Деревню отстроили через несколько лет, люди, кто успел сбежать, вернулись. С других мест пришли. А тебя, видать, далеко судьбина увела из родных мест.

– Далеко…

– Как звать-то? – продолжил расспросы староста.

– Георгием, – ответил наместник. Неожиданно он почувствовал, что смутное томление оставило его. Он не ожидал увидеть хаты, людей, словом, обжитое место. Думал навестить погибель, а встретил жизнь. Но теперь, радость наполнила его сердце. Только сейчас Георгий почувствовал, как холод давних потерь покидает его.

Старший поцокал языком.

– Не помню тебя, я после татар сюда пришел. А родителей как звали?

– Феодосий и София. Отец ратником был.

– Не помню, – медленно произнес староста. – Тебе бы бабку Явдоню расспросить, – просветлев, посоветовал он.

– Точно, – подтвердил второй мужик. – Она здесь до нас жила. Всех детей и внуков схоронила, а саму смерть не берет.

Староста с возрастающим интересом разглядывал путников.

– Идите в дом, – произнес он. – Устали, поди, с дороги. У меня заночуете. Сейчас на стол соберем, Явдоню позовем, да и остальных тоже. Не каждый день к нам такие гости приезжают.

Георгию, Хмурому и Анджею ничего другого не оставалось, как согласиться.

Путники шли по деревне, ведя в поводу коней. Георгий ничего не узнавал, хаты построили в иных местах. Только колодец находился там, где раньше. От него Георгий и стал считать. Здесь была хата, здесь овин, старая ветла, видать выгорела вся, яблоня…Яблоня осталась, разрослась, из тонкого ствольца превратилась в стройное дерево, набирающее цвет. Поди, и яблоки уже бывают, а они с Ясем так ни одного и не дождались.

Как же много времени утекло…

Здесь…Был его дом. На том самом месте лежит камень. Хата стоит в стороне…

Георгий через силу сделал несколько шагов. Воспоминания, что уже стерлись из памяти, расцветились красками пожара.

Наместник не мог поверить, что находится сейчас здесь, а видит то, что было давно. Как будто время прохудилось, и в прорехи хлынули картины из прошлого: отец отбивает мечом копья, толкает их с матерью в сторону леса, снова сражается, копья пронзают его, следом падает мать и вот он, ребенок, которого никто уже не защитит…

– Вот здесь все и случилось, – произнес старческий голос, – ты правильно помнишь…Ты же Юрко?

Георгий вздрогнул. Обернулся.

Позади него стояла старая женщина. Но он ее узнал. Тогда она была зрелой, статной женщиной. Без этой печати горя и скорби на лице. В прошлой жизни ее звали Евдокией.

– Юрко…Да, меня так называли, – ответил он.

– Вот уж не думала, что увижу тебя. Мы считали, что ты погиб вместе со всеми.

– Я не погиб, – произнес Георгий.

Столы поставили прямо во дворе под деревьями. Вокруг троих путников собрались почти все жители деревни. В их краю редко происходило что-то особенное, поэтому всем хотелось увидеть земляка собственными глазами. Эти люди приняли Георгия, посчитали своим, хотя почти никто из присутствующих его не помнил. Наместника встречали как близкого родственника, вернувшегося из дальнего странствия, не за высокое звание, а оттого, что хлебосольство было неотделимой чертой русского народа. Радость от неожиданной встречи наполнила души.

Хмурый и Анджей сидели за столом в некотором смущении. У Хмурого где-то тоже было такое место памяти, но он вряд ли сейчас смог бы найти в степи разрушенную воинскую заставу, на которой навсегда осталось его детство. Собственно, Хмурый и подтолкнул Георгия к мысли заехать в Озеры. Он видел, что его друг задумчив более обычного, почувствовал, как стремится его сердце свернуть с прямой дороги и поехать туда, куда уже много лет тянуло, но Георгий никак не решался отправиться.

Анджей, в числе немногих, тоже знал историю наместника и оставался бесстрастным. Десятник был не из тех, кто от нетерпения неловким словом мог нарушить общий светлый настрой.

– Ты изменился, – произнесла Явдоха, – стал на отца похож.

– Может быть. Я его плохо помню, – произнес Георгий. – Мать хорошо, а его – нет. Отец часто в походах был.

– А набег?

– И набег почти не помню. Столько лет прошло. Память откинула все то, что не мог сохранить в душе ребенок.

– Ты хочешь, я расскажу, как тогда все было? – спросила старуха.

За столом внезапно стихли все разговоры.

– Хочу, – произнес Георгий. Он сам не мог поверить, что попросил об этом.

– Я расскажу, – повторила старая женщина, и с ее изборожденной морщинами щеки сорвалась слеза.

– Мы в тот день занимались каждый своим делом. Радовались, ссорились, пекли хлеб, пахали, не зная, что час уже пробил. Татар так рано никто не ждал, – произнесла Явдоха. – В деревне только стали собираться, чтобы укрыться от надвигающейся беды в болотах, на островке. Да не успели.

Я помню, как вышла во двор, как вокруг засвистели стрелы. Свист, щелчки и стоны. Щелчок – стрела воткнулась в дерево или что-то твердое, вскрик – смерть или рана человека.

Лавина всадников, размахивая копьями и саблями, влетела в деревню с двух сторон. Потом мы узнали, что это был облавный отряд, их рассылали вокруг татарского войска для разведки и добычи.

Люди заметались между вспыхнувшими разом окраинными избами.

Раздавался веселый хохот степняков, визг хватаемых женщин и девушек, крики и стоны порубленных.

Я кинулась в дом за невесткой. Та обезумела от страха, кричала, прижимала к себе детей. Я не могла ее вытащить из дома. Если б она так не перепугалась, мы еще могли бы попытаться проскользнуть в лес.

Еле-еле затолкала их в погреб, сама закрыла сверху, подвинула короб.

На улице творилось страшное. Всех, кто пытался хоть как-то сопротивляться, безжалостно убивали. Рубили, войдя в раж, не только сопротивляющихся, но и всех, кто в этот миг попадался на глаза, даже кошек, собак и другую домашнюю живность.

На крыльце послышались шаги. Я залезла на печь, навалила на себя тулуп, что еще там лежало. Вошел татарин. Я услышала, как он ругался. Покидал одно, другое, все вывернул из сундука, нашел серебро. А я молилась, чтобы он нас не нашел. Татарин подошел к печке, отодвинул занавеску, да в избе было темно. Сунул пару раз наугад своей саблей и ушел. А я осталась лежать, ни жива, ни мертва. Так, еле душа в теле, и сползла, стала звать невестку, но та закрылась изнутри. Уже вовсю тянуло дымом. Я еще стучала и звала ее, но все безуспешно.

Не помню, как вышла. Спряталась в бурьян. Муж-то мой давно почил, сына вот не видела, во все глаза глядела. Не знала тогда, убит ли, ранен, полонен?

Между пылающими домами деревни метались люди. Татары убивали или ловили их арканами. Кричали женщины. Везде валялись трупы, кровь быстро запекалась бурыми пятнами от жара горящих изб, сараев, заборов.

Несколько человек сопротивлялись до последнего, дорого продавая свою жизнь, от отчаяния взяв в руки все, что хоть как-то могло быть использовано как оружие.

Федосей, один из ратных, что пришел на пахоту домой, еще сражался. Я его видела, твоего отца. Он пытался прорубиться с тобой и Софией к лесу, да время уже было упущено.

Если б татары дрались по одному, да на мечах! Он был знатным мечником, но куда ему против копий. Весь в крови, пораненный, он раскидывал даже их. Раз, два, но потом отец упал, мать, что он прятал за спиной тоже. Хоть врагу не досталась.

Остался только ты. Один, почему-то стоял и не убегал. Татарин чуть помедлил и ударил тебя саблей. Дальше я не видела, отползла к лесу и бежала без оглядки.

А деревня пылала одним большим костром. Пахло не только горящим деревом, разносился сладковатый смрад горелого мяса. Никогда его не забуду.

Уводили захваченный скот, гнали пленников. Деревня была разгромлена, спастись смогли разве что кто-нибудь из детей. Всех взрослых, кроме меня, кто в тот день был в деревне, или убили, или увели в полон.

Крайние избы уже рухнули, но у деревни еще крутились несколько всадников, только добычи им не досталось.

Никто не вернулся, некому было оплакать умерших…

Над площадкой повисла тишина.

Слезы бежали по впалым старческим щекам Явдохи не переставая.

– Сынок мой погиб, да невестка с внучатами тоже не спаслись. Брат, жена его, племянник Ясь-шалопай, всех убили, только я осталась. За грехи мои кара…

Георгий сидел, положив руки на голову. Из всего рассказанного он помнил лишь то, как был сражен отец, а затем мать. Как он, застывший от ужаса, ждал удара кривой сабли. Темноту. Как Ясь – товарищ детских забав тащил его потом в болото, в лес, подальше от врага. Все остальное было, будто отрезано.

Георгий склонился к старухе, обнял худые плечи.

– Не погиб тогда Ясь, мы вместе ушли, – тихо произнес он. – Он полег в битве, защищая Кременец, но не в тот раз.

В потемневших от горя глазах несчастной женщины появился проблеск света.

– Расскажи про него, – прошептала она.

Постепенно люди разошлись. Хмурый с Анджеем тоже отправились на ночлег. Они не хотели мешать своему другу.

Георгий еще долго сидел во дворе со старой Явдохой. Она жадно слушала рассказы о своем племяннике. Для нее он все равно, что ожил. Постепенно Георгий дошел до битвы при Кременце.

– Тогда татары обманули нас, два тумена пришли позже, мы ввязались в битву, а отступать уже было некуда. Там сложили головы почти все. Ясь был ранен накануне, но все равно сражался до последнего. Он был настоящим другом. Пытался прикрыть меня, да слишком много было врагов. Его дважды ударили мечом, прежде чем он упал. Когда я смог склониться над ним, Ясь уже отдал Богу душу. Я уже ничего не мог для него сделать.

Явдоха горестно вздохнула. Эти слова принесли ей печаль, но не такую сильную, как опасался Георгий. Она уже давно смирилась с потерей племянника, но теперь новости о нем на какое-то время вернули ей интерес к жизни.

– А ты как же? – спросила она у Георгия.

Тот улыбнулся.

– Я тоже был ранен, попал в плен, татары посчитали, что я не выживу и бросили на дороге. Князь Даниил, что привел подмогу, подобрал меня, велел выходить, а потом взял на службу.