Давай научимся жить?

— Никто. Но мне почему-то кажется, что ты уже устала делать вид, будто тебе никто не нужен.

Я медленно поставила кружку на стол, внимательно посмотрела ему прямо в глаза и чуть улыбнулась.

— А мне кажется, ты слишком много говоришь для человека, который здесь меньше остальных.

Он не отвёл взгляд. Наоборот, улыбнулся ещё шире, будто именно такой реакции и добивался.

— Возможно, — негромко ответил он, чуть наклоняясь вперёд. — Но знаешь, что самое интересное?

— Нет. И, честно говоря, не горю желанием узнавать.

— Ты каждый раз отвечаешь мне так, словно хочешь, чтобы разговор закончился… и каждый раз продолжаешь его сама.

На несколько секунд за столом повисла тишина. Я ненавидела признавать чужую правоту. Особенно тогда, когда её произносил человек с самой раздражающей улыбкой из всех, что мне когда-либо доводилось видеть.

Я уже собиралась ответить, но Майк оказался быстрее. Он спокойно поставил кружку на стол, закрыл книгу пальцем, чтобы не потерять страницу, и посмотрел на Питера с едва заметной улыбкой.

— Поздравляю, — произнёс он. — Ты первый человек за последние несколько месяцев, которому удалось заставить Эмму замолчать дольше пяти секунд.

Я медленно повернула голову в его сторону.

— Я сейчас должна почувствовать поддержку от друга?

— Нет, — Майк снова открыл книгу. — Просто наблюдаю редкое явление.

— Предатель.

— Фактолог.

Питер тихо рассмеялся, прикрывая ладонью улыбку, но я всё равно заметила. Конечно, заметила.

— А ты, я смотрю, быстро вливаешься в коллектив, — произнесла я, продолжая не спускать с него взгляда. — Ещё немного, и тебя начнут пускать без приглашения.

Он пожал плечами, поправляя вилку на подносе.

— А разве сейчас не пустили?

— Ошибка системы. Такое иногда случается.

— Печально, — с серьёзным видом кивнул он. — А я уже решил, что мне здесь рады.

Я сделала глоток кофе и тут же поморщилась.

— Не настолько.

Питер улыбнулся, но спорить не стал. Он просто продолжил завтракать, будто мои слова не задели его ни капли. И это было странно.

Обычно люди либо пытались понравиться мне, либо обижались. Питер же почему-то выбрал третий вариант — просто оставался рядом.

— Кстати, — неожиданно сказал Майк, поднимая взгляд от книги, — почему Эльза?

Я нахмурилась.

Питер опёрся локтем о стол и чуть наклонил голову, разглядывая меня с любопытством.

— Тебе подходит, — заявляет Майк. Нет, он мне друг вообще?

— С чего вдруг?

— Холодная, колючая и делает вид, что ей никто не нужен, — ответил Питер полушёпотом.

Я медленно поставила кружку обратно на стол.

— Ты сейчас пытаешься сделать мне комплимент или оскорбить?

— Пока сам не решил.

— Тогда советую подумать подольше. Иногда молчание делает людей умнее.

Майк тихо перевернул страницу, скрывая улыбку. Питер только усмехнулся.

— Знаешь, Моррис, мне начинает казаться, что ты специально делаешь всё, чтобы люди держались подальше.

Я посмотрела на него, чуть прищурившись.

— А мне начинает казаться, что ты специально делаешь всё, чтобы я тебя послала ещё раз.

— Может быть.

Глава 6

Никогда не обещай человеку «всё будет хорошо». Иногда достаточно просто остаться рядом.

Мне кажется, все ненавидят больничные коридоры. Не потому, что они холодные и безликие, хотя белые стены, одинаковые двери палат и резкий запах антисептика действительно могли свести с ума любого человека, который проводил здесь слишком много времени. Дело было даже не в постоянном шуме, который невозможно было полностью заглушить: в отделении пищали аппараты, медсёстры торопливо переговаривались между собой, а колёса каталок иногда нарушали привычную тишину, проезжая по коридору.

Я ненавидела их за ожидание. За то самое ощущение, когда ты сидишь перед закрытой дверью кабинета врача и понимаешь, что через несколько минут твоя жизнь может измениться. В больнице все быстро учились различать тишину. Была обычная — когда кто-то уставал говорить и просто хотел побыть рядом с другим человеком. Была спокойная — когда слова становились не нужны, потому что всё и так было понятно. А была та, которая появлялась перед плохими новостями. Она всегда ощущалась одинаково. Будто весь этаж на несколько секунд переставал дышать.

Я сидела на подоконнике напротив кабинета доктора Брукса, лениво перелистывая старый журнал, найденный на столике возле поста медсестёр. Читать его я даже не пыталась. Вся эта информация про скидки, рецепты и советы, как правильно выбрать осеннюю куртку, казалась максимально неуместной в коридоре онкологического отделения. Но мне нужно было чем-то занять руки. Потому что если оставить их свободными, они начинали выдавать всё то, что я тщательно старалась скрыть.

Рядом со мной стоял Майк, прислонившись плечом к стене. Как всегда, он держал в руках книгу и выглядел так, будто мог оказаться где угодно — в старом замке, на другой планете или в прошлом веке, — но только не в больничном коридоре. Питер, в отличие от него, выглядел человеком, который совершенно не умел притворяться спокойным. Он уже несколько минут ходил из одного конца коридора в другой, периодически останавливаясь возле окна, чтобы отдышаться, а потом снова разворачиваясь обратно.

— Если ты продолжишь ходить с такой скоростью, — произнесла я, даже не поднимая взгляда от журнала, — через пару минут администрация попросит тебя платить за ремонт пола.

Питер остановился и посмотрел на меня.

— Я просто переживаю.

Я перевернула страницу и наконец посмотрела на него.

— Обычно люди переживают молча. Ты же решил создать отдельный вид нервного расстройства.

Он слегка нахмурился, будто действительно задумался над моими словами.

— Я не настолько сильно двигаюсь.

— Ты уже четыре раза прошёл мимо автомата с водой.

Питер посмотрел в сторону автомата, который стоял буквально в двух метрах от него.

— Может, я хотел пить.

— Четыре раза подряд?

— У меня сложный организм.

Я закатила глаза.

— У тебя сложный характер.

— Забавно слышать это от тебя.

Я уже собиралась ответить, но Майк тихо перелистнул страницу своей книги и спокойно вмешался:

— Если вы закончили соревноваться в том, кто больше раздражает другого, можно немного помолчать? И Питер, я думаю если твои лёгкие откажут раньше твоего марафона по коридору, я думаю Мия огорчиться этому больше чем то, что мы скоро услышим.

Мы оба посмотрели на него.

— Ты сейчас попросил нас вести себя нормально? И что это мы такого услышим? — удивилась я.

Майк пожал плечами, продолжая читать.

— Я просто попросил вас вести себя тише.

Я хотела съязвить ещё что-нибудь, но дверь кабинета доктора Брукса в этот момент всё-таки открылась. И мы сразу замолчали. Потому что иногда не нужно слышать ни одного слова. Достаточно просто увидеть лицо врача. Доктор Брукс всегда был человеком, который умел сохранять спокойствие. Даже когда сообщал новости, от которых хотелось разбить что-нибудь или просто исчезнуть на несколько часов. Но сейчас он выглядел иначе. Уставшим. Слишком серьёзным.

Следом за ним вышла Мия. И первое, что я заметила, — она улыбалась. Слишком быстро. Слишком привычно. Так улыбались люди, которые уже решили, что будут делать вид, будто всё в порядке.

— Ну? — Питер первым нарушил эту нервную тишину, внимательно посмотрев на неё. — Ты чего так долго?

Мия поправила рукав своей кофты и пожала плечами.

— Разговаривали.

— О чём?

— О моём удивительном таланте раздражать врачей.

Обычно после такой фразы я бы усмехнулась. Потому что это была Мия. Та самая Мия, которая могла за пять минут познакомиться с человеком, узнать его любимый фильм и через десять минут спорить с ним о том, почему шоколадное мороженое лучше ванильного. Но сейчас её голос звучал слишком спокойно. Я знала её достаточно давно, чтобы понимать. Она боялась.

— Мия, — тихо сказала я, сползая с подоконника.

Она посмотрела на меня.

— Не надо.

Всего два слова. Но в них было столько усталости, что я впервые не нашла, что ответить. И тогда доктор Брукс вмешался.

— Ребята, зайдите, пожалуйста.

❄ ❄ ❄ ❄ ❄

Мы зашли в кабинет, и мне сразу захотелось развернуться и выйти. Я никогда не любила кабинеты врачей. Не из-за картинок на стене с органами, не из-за аккуратно разложенных на столе папок и даже не из-за этого слишком знакомого запаха лекарств, который, казалось, пропитывал здесь всё вокруг. Я не могла их терпеть за то, что именно в таких местах люди узнавали вещи, после которых уже нельзя было вернуться к прежней жизни.

Врачи всегда старались говорить осторожно. Они выбирали правильные слова, делали нужные паузы и смотрели на тебя тем самым спокойным взглядом, который должен был успокаивать. Но мы все давно знали правду. Если врач слишком долго подбирает слова — ничего хорошего это не означает.

Доктор Брукс дождался, пока мы расселись, после чего снял очки и положил их рядом с медицинской картой Мии. Я заметила этот жест сразу. Он делал так всегда, когда разговор был серьёзным. Мия сидела напротив него, положив руки на колени и сцепив пальцы между собой. Она пыталась выглядеть спокойно, но я слишком хорошо её знала. Мия никогда не боялась громко. Она начинала улыбаться, когда хотела заплакать, шутила, когда хотелось кричать, и делала вид, что всё под контролем, даже когда внутри у неё всё рушилось.

— Мия, — доктор Брукс немного наклонился вперёд, внимательно посмотрев на неё, — я хочу, чтобы ты сразу понимала: этот разговор не означает, что мы прекращаем бороться.

Она кивнула, но её взгляд на секунду метнулся к медицинской карте. К той самой папке, внутри которой были написаны все причины, почему ей приходится проводить большую часть своей жизни в этой больнице.

— Я знаю, — тихо ответила она.

Её голос прозвучал слишком ровно.

— Последние результаты обследования показали, что саркома Юинга отреагировала на лечение не так, как мы рассчитывали, — продолжил доктор Брукс, аккуратно подбирая слова. — Опухоль стала сложнее контролироваться, и сейчас нам необходимо рассмотреть дополнительные варианты лечения.

Я почувствовала, как рядом со мной Майк перестал листать книгу. Он даже не поднял головы, но я знала — он слушает. Майк всегда слушал. Даже когда казалось, что он полностью погружён в другой мир.

— Какие варианты? — спросила Мия.

Она произнесла это спокойно, но пальцы на её коленях сжались сильнее. Доктор Брукс несколько секунд молчал. И мне захотелось закрыть уши.

Потому что иногда тишина перед ответом причиняет больше боли, чем сами слова.

— Опухоль находится в области левой ноги, — наконец сказал он. — И, к сожалению, она затронула окружающие ткани.

Мия нахмурилась.

— И что это значит?

Доктор посмотрел на неё прямо.

— Это значит, что нам нужно оценить все возможные варианты, чтобы сохранить твоё здоровье и твою жизнь.

Мне не понравилось, как он сказал последнее слово.

— Доктор Брукс, — Мия тихо усмехнулась, но в этой усмешке не было ничего весёлого, — вы можете сказать простыми словами?

Он замолчал. Она уже поняла. Мы все поняли.

— В некоторых случаях, — продолжил он после небольшой паузы, — если другие методы не смогут дать необходимого результата, может потребоваться ампутация.

В кабинете стало так тихо, что я услышала, как где-то в коридоре проехала тележка с лекарствами. Мия не заплакала. Не закричала. Она просто смотрела на него, словно пыталась найти в его лице подтверждение, что неправильно поняла.

— Ампутация… — повторила она медленно, будто это было незнакомое слово. — Моей ноги?

Доктор Брукс кивнул.

— Мы ещё не приняли это решение. Сейчас мы говорим только о возможном варианте.

— Но вы об этом думаете.

Доктор ничего не ответил. И именно это стало ответом. Я почувствовала, как внутри поднимается злость. Та самая, которая всегда появлялась, когда болезнь снова напоминала нам, что она здесь главная. Мне хотелось ударить стену. Кричать. Спросить, почему кто-то должен выбирать между частью своего тела и шансом жить. Но я молчала. Потому что сейчас это была не моя боль.

— Отлично. Значит, у меня будет самый драматичный образ среди всех, — неожиданно сказала она.

— Мия, — тихо произнёс Джон, который всё это время стоял у дверей с печеньями, которые всегда готовит сам на кухне, узнавая о походах к доктору Бруксу, — ты шутишь?

— Конечно, — она пожала плечами. — А что ещё делать? Плакать красиво я не умею.

Я закатила глаза.

Майк закрыл книгу и положил её рядом. Мия посмотрела на него.

Он несколько секунд помедлил, после чего спокойно ответил:

— Даже если что-то изменится, ты останешься Мией.

Он пожал плечами, будто говорил о чём-то очевидном.

— А это, насколько я помню, самая раздражающая часть тебя.

Мия удивлённо моргнула.

— Ты сейчас сделал мне комплимент?

— Нет.

Он снова взял книгу.

— Я просто констатировал факт.

Питер сидел рядом со мной непривычно тихий. Это, между прочим, уже можно было считать медицинским чудом. Вчера он умудрялся разговаривать даже с автоматом батончиков. А сейчас просто смотрел на Мию и молчал. Доктор Брукс открыл медицинскую карту и несколько секунд смотрел на записи.

— И я также хочу сказать вам, ребята. Спасибо.

Мы переглянулись.

— За что? — первой спросила Мия.

Доктор Брукс слегка улыбнулся. Мы все понимали о чём он, кроме неё.

— И, поверьте, это имеет значение.

Я отвела взгляд.

Не потому, что мне было неловко. Просто, когда взрослые люди начинают говорить что-то хорошее, я обычно не знаю, куда деть лицо. Слишком много эмоций для одного человека.

— Ладно, — пробормотала я, скрестив руки на груди. — Только не превращайте это в благодарственную речь. Мы и так достаточно долго слушаем Питера.

Питер посмотрел на меня с лёгким возмущением.

— Причём тут я?

— Ты умудряешься превращать любой разговор в выступление.

— Неправда.

— Ты вчера рассказывал Майку историю про фильм двадцатилетней давности.

— Это была важная история.

— Там был говорящий енот.

— Именно.

Глава 7

Самые опасные слова — не те, которые говорят со зла. А те, которые вылетают раньше, чем успеваешь подумать.

После обеда больница всегда становилась немного тише. Не потому, что в ней становилось меньше людей. Просто организм каждого здесь жил по своему расписанию. Кто-то уходил на процедуры, кто-то возвращался после обследований настолько уставшим, будто вместо компьютерной томографии пробежал марафон, а кто-то закрывался в палате, надевая наушники и делая вид, что за дверью существует совершенно другой мир. Именно в такие часы наша комната отдыха становилась похожей на квартиру большой семьи, члены которой слишком долго жили вместе, чтобы притворяться вежливыми.

Я устроилась на широком подоконнике, поджав под себя ноги и лениво перелистывая страницы книги, что посоветовал мне Майк, которую читала уже второй месяц. Не потому, что она была скучной. Просто болезнь отнимала концентрацию быстрее, чем я успевала запомнить сюжет. Иногда я могла читать одну страницу по три раза подряд и только потом понимать, что всё это время думала совсем о другом.

Сегодня мысли снова возвращались к доктору Бруксу и его спокойному голосу, который ещё несколько дней назад сообщил нам о том, что Мие всё-таки придётся ампутировать ногу. Он говорил мягко, уверенно, даже пытался шутить, но после его слов мне казалось, будто вся комната стала холоднее.

Мия, словно назло всем законам логики, переживала эту новость легче нас. Или очень хорошо делала вид.

Она сидела прямо на ковре, рассыпав вокруг себя десятки разноцветных пластырей, и старательно выводила на каждом маленькие рисунки. Сегодня это были планеты, киты, улыбающиеся облака и крошечные жёлтые утки в резиновых сапогах. Никогда не понимала, откуда у неё столько терпения. Если бы мне предложили разрисовать хотя бы пять пластырей, уже на третьем я бы психанула и нарисовала большой крест.

— Этот будет тебе, — сказала Мия, не поднимая головы, и показала мне пластырь с чёрным сердцем, внутри которого сияла маленькая золотая звезда. — Когда опять поцарапаешься своим характером.

— Очень смешно, — фыркнула я, переворачивая страницу.

— Лучше оставь его себе. Судя по всему, тебе ещё долго придётся латать окружающих.

Она тихо рассмеялась, словно именно этого ответа и ждала. В дальнем углу гостиной Джон безуспешно пытался выиграть у Майка партию в шахматы. Вернее, пытался уже сорок минут, но пока единственным человеком, который действительно двигался вперёд, был Майк. Он спокойно делал ход, возвращался к книге, которую держал раскрытой рядом с доской, и только после этого вновь переводил взгляд на фигуры. Иногда мне казалось, что он способен одновременно читать, играть в шахматы и решать примеры по высшей математике, совершенно не меняясь в лице.

— Ты специально так долго думаешь? — недовольно проворчал Джон, покручивая в пальцах чёрного коня. — Или просто хочешь умереть от старости раньше, чем закончится партия?

Майк медленно поднял голову, посмотрел сначала на доску, потом на Джона и только после этого невозмутимо ответил:

— Если бы я хотел умереть раньше, не стал бы играть с тобой.

Я тихо усмехнулась. Даже оскорблять людей Майк умел с каким-то невероятным спокойствием. В этот момент дверь гостиной распахнулась так широко, что ударилась о стену, а через секунду в помещение влетел Питер, удерживая одной рукой кислородную трубку, которая постоянно норовила соскользнуть с лица.

— Господа пациенты! — торжественно объявил он, остановившись посреди комнаты так, словно собирался произнести речь перед многотысячной аудиторией. — Прошу минуту внимания. Я официально заявляю, что сегодняшний пудинг наконец-то перестал быть похож на строительную смесь.

— Ты просто не пробовал вчерашний, — не отрываясь от книги, спокойно сказал Майк.

— Пробовал.

— И?

Питер задумчиво почесал затылок.

— Знаешь… пожалуй, ты прав. Они оба были похожи на строительную смесь.

Мия рассмеялась первой. Потом Джон. Даже я почувствовала, как уголок губ сам собой дёрнулся вверх. Питер обладал каким-то странным талантом. Он мог раздражать меня до зубного скрежета, а через минуту заставить смеяться над какой-нибудь абсолютной ерундой. И именно это бесило сильнее всего.

Он подошёл к Мие и, заметив коробку с пластырями, сразу присел рядом на корточки.

— Ну-ка, показывай, что у тебя сегодня.

Мия без лишних слов протянула ему коробку. Питер перебирал пластыри с таким восхищением, будто рассматривал произведения искусства, а не обычные медицинские принадлежности.

— Слушай, — улыбнулся он, задержав взгляд на пластыре с маленькой лисой, — если после операции ты продолжишь рисовать такую красоту, то тебе вообще цены не будет.

— Надеюсь, — тихо ответила Мия.

Питер еще несколько секунд продолжал крутить пластырь в руках, искренне любуясь маленькой рыжей лисой, которую Мия нарисовала так аккуратно, что она казалась живой. Он улыбнулся своей привычной широкой улыбкой и, не заметив, как лицо девушки стало чуть серьезнее, положил пластырь обратно в коробку.

— Слушай, — задумчиво протянул он, почесав затылок, — если честно, после операции тебе вообще можно будет сделать бизнес.

Мия вопросительно подняла голову.

— Это какой?

— Будешь продавать носки по одному. Представляешь, сколько денег сэкономишь? Никаких потерянных пар, никакой вечной проблемы, куда делся второй…

Он тихо усмехнулся собственной шутке. Усмехнулся только он один. Комната вдруг стала настолько тихой, что я отчетливо услышала, как за окном ветер гоняет по асфальту сухие листья. Даже радио, которое обычно негромко играло где-то возле поста медсестер, словно исчезло. Джон перестал жевать печенье, так и не донеся его до рта. Майк медленно перевел взгляд с книги на Питера, а потом на Мию. Она сидела совершенно неподвижно. Только кончики её пальцев чуть сильнее сжали крышку коробки с пластырями. На лице все еще оставалась улыбка. Такая же солнечная, как обычно. Только я слишком давно ее знала, чтобы поверить этой улыбке.

— Ну… — тихо сказала она, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Тогда смогу покупать красивые кеды только на правую ногу. Даже скидку просить начну.

Она тихонько рассмеялась. Никто не поддержал. Мне показалось, будто у меня внутри что-то болезненно сжалось. Не потому, что Питер пошутил. А потому, что Мия опять спасала всех вокруг от собственного страха. Майк первым закрыл книгу. Не захлопнул. Именно закрыл. Медленно вложил закладку между страниц, положил книгу на стол и впервые за всё время знакомства посмотрел на Питера так холодно, что даже мне стало не по себе.

— Не надо, — спокойно произнёс он.

В его голосе не было ни злости, ни раздражения. Только усталость.

— Что? — растерянно переспросил Питер.

— Не шути об этом.

Улыбка на лице Питера медленно исчезла.

— Не надо, — повторил Майк уже чуть твёрже, не отводя от него взгляда. — Совсем.

За несколько месяцев, что мы жили вместе, я ни разу не слышала, чтобы Майк говорил с кем-то таким тоном. Он никогда не повышал голос. Не спорил. Не ругался. Если человек его раздражал, Майк просто переставал с ним разговаривать. Наверное, именно поэтому сейчас стало по-настоящему страшно.

Питер перевел взгляд на Мию. Только теперь он заметил, что она больше не рисует. Маркер лежал рядом с коробкой, а сама она смотрела куда-то в окно, будто листья за стеклом вдруг стали гораздо интереснее происходящего в комнате.

— Мия… — тихо позвал он.

— Все нормально, — быстро ответила она, наконец посмотрев на него и снова улыбнувшись. — Правда. Это даже смешно.

— Нет, — неожиданно сказала я.

Мой голос прозвучал резче, чем я сама ожидала. Все одновременно посмотрели на меня. Я медленно поднялась с подоконника, ощущая, как сердце тут же отзывается неприятной тяжестью где-то под рёбрами. Пришлось сделать вдох чуть глубже обычного, но останавливаться я не собиралась.

— Это не смешно.

Питер нахмурился.

— Эмма, я же…

— Что ты? — перебила я его, подходя ближе. — Решил поднять всем настроение?

— Я не хотел сделать ей больно.

— Но сделал.

Он молчал.

— Ты вообще иногда думаешь, прежде чем открываешь рот? — спросила я уже спокойнее, но именно это спокойствие было самым опасным. — Или сначала говоришь, а потом надеешься, что все вокруг окажутся людьми с отличным чувством юмора?

— Ребят, ну вы чего — тихо произнёс Джон.

Я даже не повернулась к нему. Мой взгляд по-прежнему был прикован к Питеру.

— Ты знаешь, сколько раз она просыпалась ночью после того разговора с Бруксом?

Он медленно покачал головой.

— Я тоже не знаю. Потому что она никогда никого не будит. Она просто сидит на своём подоконнике до утра и думает, какой будет её жизнь через месяц. А знаю я это, потому что слышу её всхлипы за стеной.

В комнате снова воцарилась тишина. Она длилась несколько секунд. Но мне показалось, что прошла целая вечность. Наконец Питер медленно подошел к Мие. Присел перед ней на корточки, осторожно положил пластырь с лисой ей на колено и виновато потёр ладонью шею.

— Прости меня, пожалуйста, — сказал он уже совсем другим голосом. Без улыбки. Без привычной легкости. — Это была идиотская шутка.

Мия сразу закивала.

— Да перестань. Правда, всё хорошо.

— Нет.

Он покачал головой.