Давай научимся жить?

Давай научимся жить?

М. Тати

© М. Тати, 2026

ISBN 978-5-0071-0720-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пусть моя история не будет о болезни.

Пусть она будет о людях, которые не дали мне сдаться.

Глава 1

Сердце — единственный орган, который может разбиться ещё до того, как перестанет биться.

Я ненавижу людей, которые считают, что сердце — символ любви, ведь они никогда не слышали, как оно умирает. Когда здоровый человек ложится спать, он слышит тишину. Когда ложусь я — слышу себя. Тук. Тук. Тук. Каждый удар словно спрашивает: ну что? Сегодня ещё поработаем?

Открыв глаза раньше будильника, я увидела, что потолок всё ещё был белым. Не просто белым — больничным. Таким белым, который со временем перестаешь замечать, потому что он становится частью тебя. Я знала каждую едва заметную трещину возле вентиляционной решетки. Знала желтоватое пятно в правом углу, которое маляры почему-то так и не закрасили. Иногда, когда бессонница затягивалась до самого рассвета, я придумывала этим трещинам названия, соединяла их в созвездия и представляла, будто это карта какого-то другого мира. За восемь месяцев потолок видел меня чаще, чем собственный отец. И, наверное, знал обо мне гораздо больше. За окном только начинало светлеть. Где-то далеко гудел вертолёт. Медсестра уже катила по коридору тележку с лекарствами. Колёсико на ней скрипело. Каждое. Чёртово. Утро. Скрип. Скрип. Скрип.

— Моррис… — услышала я за дверью, и по одному только голосу уже поняла, что Лора, как всегда, решила начинать утро с той спокойной настойчивости.

Я тут же натянула одеяло на голову, демонстративно проваливаясь обратно в сон, которого, разумеется, уже не было и в помине.

— Эмма, я ведь прекрасно знаю, что ты не спишь, так что можешь даже не пытаться изображать из себя умирающую принцессу, потому что этот спектакль я вижу у тебя едва ли не каждое утро.

Я недовольно высунула лицо из-под одеяла и приоткрыла один глаз.

— Докажите, — пробормотала я, с привычной хрипотцой в голосе, которой сама не особенно гордилась, но и менять её по утрам не собиралась.

Дверь открылась, и Лора вошла в палату с видом человека, который давно привык к моему отвратительному утреннему характеру и, кажется, воспринимал его почти как часть интерьера.

— Доброе утро, — сказала она, ставя ладонь на ручку двери и окидывая меня тем самым взглядом, в котором уже заранее читалось, что спорить со мной она не собирается, но и уступать не планирует.

Я медленно моргнула и, зарываясь обратно в одеяло, ответила с самым искренним отсутствием энтузиазма, на которое только была способна.

— Для кого угодно, может быть, и доброе, но точно не для меня, так что, боюсь, это утро совершенно не относится к моей личной категории приятных событий.

Лора закатила глаза, хотя в уголках её губ уже мелькала улыбка.

— Опять, Эмма? — протянула она, складывая руки на груди и с явным терпением ожидая, пока я перестану изображать страдание мирового масштаба.

Я даже не открыла второй глаз.

— А вы что, правда надеялись увидеть от меня что-то другое, кроме хронического недовольства, тяжёлого взгляда и полного отсутствия желания радоваться жизни до первой чашки кофе?

Она тихо рассмеялась — именно так, как смеются люди, которым уже давно всё понятно, но они всё равно каждый день делают вид, будто у нас с ней обычная утренняя перепалка, а не привычный маленький ритуал.

На самом деле именно Лора однажды держала меня за руку четыре часа подряд, пока врачи пытались остановить аритмию, и такие вещи не стираются из памяти, как бы ты потом ни пытался спрятаться за колкостью, раздражением или вечным желанием послать всех подальше.

Лора поставила пластиковый стаканчик на тумбочку с такой осторожностью, будто внутри лежали не горсть разноцветных таблеток, а нечто действительно хрупкое и драгоценное, и я сразу же посмотрела на него с тем самым выражением лица, с каким обычно смотрят на приговор, который снова приходится принимать каждый день.

— Что сегодня? — спросила я, подцепив взглядом маленькую белую капсулу и лениво покачивая головой, словно это могло хоть как-то изменить её вкус.

— Всё то же самое, что и обычно, потому что твой режим лечения, к сожалению, не имеет привычки меняться по первому требованию пациентки.

— Неужели за восемь месяцев никто в этой больнице так и не догадался придумать хотя бы что-нибудь, что не будет на вкус как наказание за все мои прошлые грехи?

Лора усмехнулась, медленно прислонившись бедром к тумбочке и всё ещё наблюдая за мной с тем спокойствием, которое меня, как назло, только сильнее бесило.

— Ты задаёшь мне этот вопрос каждое утро с таким упорством, будто однажды я действительно достану из кармана волшебную таблетку и скажу, что сегодня всё будет вкуснее, легче и веселее, чем обычно.

Я посмотрела на неё исподлобья.

— А я каждый день надеюсь, что именно сегодня вы наконец-то решите меня удивить.

Она тихо хмыкнула и покачала головой.

— Надежда, между прочим, умирает последней.

Я скривилась, беря стаканчик в руки.

— В вашей больнице она вообще, кажется, не умирает, а только постоянно меняет палаты и проходит какое-то бесконечное восстановление, потому что уж очень живучая здесь атмосфера.

Лора только усмехнулась, а я, не желая больше растягивать это утреннее унижение, закинула таблетки в рот, запила их водой и тут же поморщилась, потому что каждый новый раз они почему-то казались мне ещё горше, чем в прошлый, словно организм постепенно мстил мне за сам факт существования.

Лора уже почти развернулась к двери, но вдруг остановилась.

— Кстати, сегодня у нас новенький.

Я лениво приподняла глаза.

— Очередной?

Она только покачала головой, всё с той же терпеливой, почти ласковой насмешкой, которая всегда выводила меня из себя ровно настолько, насколько ей, вероятно, и было нужно.

— Не будь букой, Эмма, потому что, судя по твоему лицу, ты и так уже проснулась с решением ненавидеть весь мир до конца моей смены.

Я медленно откинулась на подушки и скептически прищурилась.

— И надолго он к нам?

Она пожала плечами. Конечно, здесь никто никогда не знает. Кто-то задержится на неделю, а кто-то — на год. А кто-то может исчезнуть уже завтра.

Дверь закрылась. Я ещё минуту смотрела в потолок. Потом медленно села. Сердце тут же отозвалось. Словно внутри грудной клетки кто-то поставил бетонный блок. Дышать стало тяжелее. Я дождалась, пока всё немного отпустит и только потом поднялась. Правило номер один. Никогда не вставать резко. Иначе можно познакомиться с полом. Снова.

Я подошла к зеркалу. Из отражения на меня смотрела девушка с бледной кожей, настолько светлой, что на предплечьях отчетливо проступали тонкие голубые вены. Руки всегда казались слишком худыми, будто кто-то забыл добавить им жизни. Когда-то я пыталась заниматься спортом, мечтая, что они станут сильнее, но очень быстро поняла: сердце не разделяет моих амбиций.

Под глазами залегли привычные тени, а волосы торчали в разные стороны, словно всю ночь спорили с подушкой. Я машинально коснулась маленького светлого рубца под левой ключицей. Восемь сантиметров. Когда-то здесь установили кардиовертер-дефибриллятор. Врачи называли его моим ангелом-хранителем. Я — запасным планом на случай, если сердце однажды забудет, как работать.

— Красота, — тихо пробормотала я своему отражению.

Зеркало промолчало. Через полчаса я уже шла по коридору. Если моё движение можно было назвать словом «шла». Скорее… Медленно договаривалась с собственными лёгкими. По пути здоровалась со всеми.

— Привет, мистер Томпсон.

— Доброе утро, хулиганка.

— Это клевета.

— Вчера кто угнал инвалидную коляску?

— Она сама захотела свободы.

Старик рассмеялся, а я ответила ему лёгкой улыбкой. Пока не пришлось остановиться отдышаться. Вот это я ненавидела больше всего. Не болезнь. Не боль. Не таблетки. А такие моменты, когда хочешь засмеяться… И внезапно перестаёт хватать воздуха. Будто тело напоминает: не забывай, кто здесь главный.

Когда я вошла в гостиную, запах кофе ударил в нос раньше, чем я успела переступить порог. Кто-то смеялся. Кто-то громко ругался с поваром. Кто-то опять включил музыку, которую терпеть не могла Лора. Значит, все были на своих местах. Дом проснулся и все занимались привычными делами.

Пока двери лифта не открылись и в холл не вошёл парень. Высокий. Худой. В кислородной канюле. С рюкзаком через плечо. Он медленно оглядел помещение. Потом перевёл взгляд на меня и улыбнулся.

— Ну и кто здесь главный из отряда самоубийц?

Я подняла бровь.

— Смотря по каким способностям.

В коридоре засмеялись все, кроме меня. Он подошёл ближе и протянул руку.

— Питер.

Я посмотрела на его ладонь. У него были длинные пальцы. Слишком бледные. На костяшках — едва заметные царапины, будто совсем недавно он пытался починить что-то собственными руками.

— Здесь никто не знакомится.

Глава 2

Иногда самые счастливые люди прячут самые глубокие шрамы.

После завтрака больница оживала. Врачи расходились по отделениям, медсестры спешили с планшетами и тележками, из палат доносились приглушенные голоса телевизоров. В детском крыле кто-то уже смеялся так громко, что даже здесь было слышно. Смех в больнице всегда казался странным. Слишком живым для места, где каждый день кто-то получал плохие новости.

Я медленно шла по длинному коридору, привычно касаясь ладонью стены. Так было легче сохранять равновесие, когда сердце начинало капризничать. Иногда казалось, будто оно специально выбирает самые неподходящие моменты, чтобы напомнить о себе. Где-то играло радио и слышался прогноз погоды, а за большим окном медленно кружились первые желтые листья. Осень только начиналась.

— Доброе утро! — раздался знакомый голос.

Я даже не подняла голову.

— Оно станет добрым только после кофе.

— Неправда. Оно станет добрым после конфеты.

Я усмехнулась. Конечно, это была Мия. Она сидела на широком подоконнике, скрестив ноги, и сосредоточенно перебирала содержимое своей любимой коробки. На ней были ярко-желтые носки с улыбающимися авокадо — подарок одной из медсестер. Никто, кроме Мии, не смог бы надеть их с таким удовольствием.

— Ты опять ешь сладкое? — спросила я, присаживаясь рядом.

Мия с таким выражением посмотрела на коробку, будто только сейчас заметила её существование.

— Нет.

Я молча подняла бровь.

— Хорошо. Ем. Но ведь уже восемь утра.

Она достала красный леденец и протянула его мне.

— Будешь?

— Нет.

— Почему?

— Потому что мне не пять лет.

— А мне шестнадцать, ну и что?

— Вот именно.

Она звонко рассмеялась. Я всегда удивлялась тому, как легко ей удавалось смеяться. Не коротко улыбаться из вежливости, а именно смеяться — громко, искренне, запрокидывая голову назад. Когда мы познакомились, я даже решила, что врачи ошиблись палатой. Не может человек с тяжелым заболеванием костей смеяться так много. Позже оказалось, что может. Именно такие смеются чаще остальных.

— Знаешь, — сказала Мия, разворачивая еще одну конфету, — когда я была маленькой, мама вообще не разрешала мне сладкое.

— Почему?

— Потому что я занималась художественной гимнастикой.

— Серьезно?

— Ага.

Она вытянула вперед ногу и с гордостью добавила:

— Представляешь, я садилась на все шпагаты.

Я невольно улыбнулась. Сейчас сложно было представить Мию в огромном спортивном зале. Худенькая, немного уставшая, с синяками от постоянных анализов на руках. Но в её голосе не было ни капли сожаления.

— Потом заболела, — спокойно продолжила она. — И мама впервые принесла мне шоколадку прямо в палату. Сказала: «Теперь можно.»

Она улыбнулась. Только улыбка вдруг стала совсем другой. Намного тише.

— И знаешь, оказалось, что шоколад намного вкуснее, когда его долго запрещали.

Несколько секунд мы молчали. Я смотрела в окно. Она — на конфету в своих руках.

— Поэтому теперь ты ешь их каждый день?

— Конечно.

— Не боишься растолстеть?

Мия громко фыркнула.

— Эмма, если однажды назначат операцию, честное слово, первое, что я сделаю после выписки, — съем огромный клубничный торт. Целиком.

— Ты его не осилишь.

— Тогда половину.

— Всё равно не осилишь.

— Значит, позову тебя.

Я тихо улыбнулась.

— Чтобы я помогла?

— Нет. Чтобы ты наконец перестала считать калории.

Я ничего не ответила. Мия давно считала, что я не люблю сладкое. Вернее, любила повторять всем подряд, что я «одержима фигурой» и однажды умру не от сердца, а от салатных листьев. Я никогда её не переубеждала. Пусть думает. Правда была куда проще.

Доктор Брукс разрешал ей сладкое, но строго ограничивал количество. Не больше трёх конфет в день. Она постоянно делала вид, что соблюдает это правило, хотя каждая новая упаковка леденцов заставляла её глаза светиться так, будто ей подарили билет в Диснейленд. Мне тоже полагались ограничения. Одна чашка кофе в день. Минимум соли. Минимум кофеина. Минимум всего, что приносило удовольствие. Наверное, именно поэтому мы так хорошо понимали друг друга. Каждая из нас научилась радоваться мелочам. У неё это были разноцветные конфеты. У меня — утренний латте.

— Пойдём за кофе? — спросила я, осторожно спрыгивая с подоконника.

Вопрос был скорее привычкой, чем настоящим. Каждое наше утро было расписано почти по минутам. Завтрак. Кофе. Потом кто-нибудь обязательно спорил с поваром. Затем обход врачей. Анализы. Процедуры. После обеда — гостиная или библиотека. Вечером фильмы, настольные игры или разговоры до отбоя. За восемь месяцев этот распорядок въелся в память настолько, что иногда мне казалось: если однажды его нарушить, сама больница этого не переживёт.

Мия бережно прижала к груди свою коробку с конфетами, словно внутри лежало что-то невероятно ценное, и догнала меня уже через пару шагов. Она всегда ходила быстрее. Иногда мне приходилось просить её идти медленнее, но чаще она сама незаметно подстраивалась под мой темп. Никогда не говорила об этом вслух. Просто в какой-то момент её шаг становился короче. Я делала вид, что не замечаю. Она делала вид, что делает это случайно. Наверное, дружба и состояла из таких маленьких молчаливых уступок.

Возле кофемашины уже стояла небольшая очередь. Пожилой мужчина пытался разобраться, почему аппарат упорно выдаёт ему горячую воду вместо капучино, а медсестра Лора, смеясь, объясняла ему, что сначала всё-таки нужно поставить стакан.

— Современные технологии не для моего возраста, — буркнул он.

— Для вашего возраста как раз придумали кнопки покрупнее, — улыбнулась Лора.

Когда подошла наша очередь, Мия безошибочно нажала кнопку латте. Она знала мой выбор лучше меня самой.

— Уже успела увидеть новенького? — спросила Мия, чуть наклонив голову и наблюдая за тем, как тонкой, почти прозрачной струйкой в бумажный стакан льётся кофе, словно это простой утренний ритуал.

Я неопределённо пожала плечами, не сразу находя в себе желание говорить что-то более содержательное, потому что сам по себе новенький пока не успел вызвать у меня ни особого интереса, ни тем более желания расписывать о нём впечатления.

— Видела, — сказала я наконец, чуть сдвинув стакан к себе и всё ещё смотря на кофе, который почему-то в этот момент казался единственным действительно нормальным предметом в этом отделении.

Мия вопросительно подняла бровь, явно ожидая продолжения.

— И? Симпатичный?

Я сделала короткий глоток, прежде чем ответить.

— Точно не Джейкоб.

Мия закатила глаза с таким видом, будто именно этого ответа от меня и следовало ожидать.

— Эмма, ты действительно считаешь, что это всё, что ты можешь сказать о человеке, который только что появился в нашем отделении, или всё-таки тебе нужен глоток кофе?

Я взяла стакан из её рук, чуть сильнее обхватила его пальцами и вдохнула запах кофе, горячего, терпкого и с той едва уловимой горечью, которая почему-то всегда казалась мне утешительнее всего остального, и, наверное, если бы счастье вообще имело запах, для меня оно пахло бы именно так — чем-то тёплым и обжигающим.

— Он напомнил мне прыжок с высоты без парашюта, — сказала я наконец, и сама услышала в собственном голосе ту осторожную неприязнь, которой обычно пытаюсь прикрыть всё, что задевает меня сильнее, чем я готова признать.

Мия тихо рассмеялась, но уже через секунду её улыбка заметно потускнела, потому что она слишком хорошо знала меня, чтобы не почувствовать, когда я начинаю отстраняться.

— Это настолько плохо?

— Конечно, да.

Мия сразу перестала улыбаться. Не резко, не обиженно — скорее так, как перестают улыбаться люди, которые внезапно понимают, что перед ними уже не просто шутка, а что-то куда более упрямое и привычное, почти защитное.

— Эмма… — произнесла она с тихим упрёком, осторожно покачав головой.

Я подняла на неё взгляд, уже заранее зная, что сейчас прозвучит та самая фраза, которую я ненавижу слышать от неё больше всего.

— Что?

Она смотрела на меня очень спокойно, но в этом спокойствии было что-то болезненно точное, потому что Мия всегда умела говорить самые неприятные вещи так, будто они произносятся не для того, чтобы задеть, а чтобы наконец заставить меня услышать.

— Ты снова строишь вокруг себя стену.

Я чуть сильнее сжала стакан и пожала плечами, стараясь сделать вид, будто это не имеет ко мне никакого отношения, хотя внутри у меня уже начинало неприятно тянуть.

— Она работает, — ответила я так же тихо, как и она, словно речь шла не о чувствах, а о каком-то вполне практичном и полезном инструменте, который я давно научилась считать необходимым.

Мия чуть склонила голову набок и посмотрела на меня с тем бесконечно терпеливым выражением, которое у неё появлялось всякий раз, когда она уже всё поняла, но всё равно не собиралась отступать.

— Нет, — мягко возразила она, и в её голосе не было ни капли злости, только тихая, очень точная правда. — Она не работает, Эмма, она просто делает тебя одинокой, и, кажется, ты уже слишком долго делаешь вид, что это одно и то же.

Глава 3

Врачи лечат тело. Друзья делают так, чтобы оно хотело бороться.

Я никогда не понимала людей, которые просыпаются счастливыми. Наверное, для этого нужно иметь какую-то особенную способность — открывать глаза и сразу верить, что сегодняшний день окажется лучше вчерашнего. В больнице такой талант был настоящей суперсилой. Здесь даже врачи не давали обещаний, а пациенты давно перестали строить планы дальше следующего обследования. Поэтому каждый раз, когда я видела своих друзей, мне казалось, что они каким-то образом обманули этот мир.

Они сидели на диванах в комнате отдыха. Именно тут мы обычно встречаемся после процедур.

— Ты опять считаешь свои сокровища? — спросила я, наконец заходя в комнату.

Мия моментально подарила улыбку — настолько искреннюю, что я каждый раз невольно задавалась вопросом, не устает ли она улыбаться.

— Не сокровища, а коллекцию, — с притворной обидой ответила она и бережно поставила коробку себе на колени.

— Между прочим, две недели назад её пополнил доктор Брукс.

— Доктор Брукс?

— У него в кабинете лежали пластыри с капибарами. Я сказала, что никогда таких не видела. Он сначала отказал, а потом всё-таки отдал целую упаковку. Вот, смотрите. — она вытащила несколько из коробки, протянула одну мне, а другую тыкнула Майку прямо перед его очками.

— Очень мило, — натянув улыбку, я положила пластырь обратно ей в коробку.

Каждый раз, когда я видела её коллекцию, меня поражало одно и то же: Мия действительно хранила пластыри так, будто это были дорогие украшения. Маленькие упаковки были аккуратно разложены по цветам. Здесь были динозавры, ленивцы, космос, котята, арбузы, облака, сердечки, единороги и даже маленькие акулы в солнечных очках. Некоторые упаковки выглядели совершенно новыми, другие были уже вскрыты, но даже их она складывала так бережно, словно боялась помять.

— Ты ведь понимаешь, что они нужны, чтобы заклеивать раны? — спросил Майк.

— Конечно.

— Тогда почему ни один из них не использован?

Мия улыбнулась так, словно ждала этого вопроса.

— Потому что жалко.

Я рассмеялась.

— Жалко? — Майк отложил свою книгу и посвятил всё своё внимание Мии.

— Ну да. Представь, если я сейчас наклею пластырь с пандой на палец, через два дня его придется снять. И всё. Панды больше не будет.

— Это самый странный ответ, который я слышал за последнее время.

— Зато честный.

Я покачала головой. Иногда мне казалось, что Мия живет в совершенно другой вселенной. В той, где не существовало капельниц, результатов анализов и бесконечных разговоров о донорах. Она словно упрямо выбирала замечать только то, что делало этот мир хоть немного красивее. Наверное, именно поэтому её любили все. Медсёстры приносили ей наклейки, врачи привозили из отпусков необычные пластыри, а пациенты, выписываясь домой, оставляли маленькие сувениры, если случайно находили что-то необычное. Все обращались с ней, как с ребёнком, ведь она так себя вела. Наивно, игриво и порой через чур позитивно. Хотя я была её на год старше.

Один мальчик перед пересадкой костного мозга подарил ей пластырь с динозавром и сказал, что обязательно заберёт его обратно, когда вернётся. Он так и не вернулся.

Я знала, что Мия до сих пор хранит тот пластырь отдельно от остальных. Она никогда об этом не говорила. И никто её об этом не спрашивал. В нашей больнице существовало негласное правило: если человек молчит о своей боли, значит, он ещё не готов делиться ею.

— Хочешь выбрать себе один? — неожиданно спросила Мия, придвигая к Майку коробку.

— Нет.

— Почему?

— Потому что мне семнадцать лет.

— И что?

— Мне не нужны пластыри с котиками.

Она посмотрела на него с такой серьёзностью, будто он только что сказал самую большую глупость в своей жизни.

— Эй, ведь скоро ваше день рождение!

— Да, меня не будет, — Майк снова взялся за книгу. — Отец хочет отвези меня куда-то.

Мия сразу же надула губы. Я лишь пожала плечами. У Майка болезнь почек, и она требует регулярного посещения врача, наблюдения и лечения. Он не обязан каждый день приходить к нам в больницу, но как однажды он мне сказал: «Попав сюда, тяжело уйти». Конечно, он имел ввиду нас. Нашу четвёрку. Мы всегда держались вместе и поддерживали друг друга, несмотря даже на то, что кто-то пришёл раньше остальных.

— Жаль, я думала, что вы вдвоём задуете свечи, — Мия аккуратно складывала пластыри обратно в коробку.

— Ничего страшного, задуем в следующем году, — Майк ласково приобнял её за плечо.

Конечно, возможно следующего года не будет, но в нашей компании запрещено такое говорить. Я взглядом поймала его тёмно-серые глаза, которые, как всегда, молчали.

Майк всегда выигрывал в эти молчаливые переглядки. Казалось, если устроить соревнование «кто дольше сможет ничего не говорить», он бы взял золото. Он никогда не казался грустным. И счастливым тоже. Иногда мне вообще приходило в голову, что он научился прятать эмоции настолько глубоко, что сам забыл, где именно их оставил. Наверное, именно поэтому многие в отделении считали его высокомерным.