Давай научимся жить?

На самом деле это было совсем не так. Когда кому-то становилось плохо ночью, Майк первым нажимал кнопку вызова медсестры. Когда у кого-то выпадали волосы после очередного курса лечения, он молча приносил колоду карт и предлагал сыграть, будто ничего не изменилось. Если новенький боялся идти на процедуру, Майк просто садился рядом и ждал, пока тот сам не заговорит.

Он никогда не говорил правильных слов. Зато всегда оказывался рядом в правильное время. Наверное, этого было достаточно. Единственное, что действительно оживляло его лицо, — книги. Когда ему дарили новую, он не начинал прыгать от радости, как Мия, не обнимал человека и не благодарил десять раз подряд. Он лишь осторожно проводил ладонью по обложке, будто здоровался со старым другом, тихо говорил: «Спасибо» и почти незаметно улыбался. Посторонний человек никогда бы этого не заметил. Но мы замечали.

Мы вообще научились замечать то, на что другие не обращают внимания. Потому что в больнице улыбка длиной в одну секунду иногда значила больше, чем час смеха.

Я до сих пор помню один вечер. Тогда Майк ещё жил этажом выше, в палате, окна которой выходили на внутренний двор. Я возвращалась после обследования и уже собиралась пройти мимо, когда услышала чей-то голос. Сначала мне показалось, что в палате кто-то есть. Потом я прислушалась. Читал сам Майк. Дверь была приоткрыта. Совсем немного. Я не собиралась подслушивать. Честно. Но ноги почему-то остановились сами.

Он сидел в большом кресле-мешке, поджав под себя одну ногу. За окном шёл дождь, и капли медленно стекали по стеклу, размывая вечерние огни города. На коленях лежала потрёпанная книга с зелёной обложкой.

— «Пауки…» — серьёзно прочитал он. — «Почему не бабочки?» Он вдруг рассмеялся. Не усмехнулся. Не улыбнулся. Именно рассмеялся. Так искренне, словно ему снова было двенадцать. Я замерла. Наверное, именно в тот момент я впервые поняла, каким Майк был до болезни. Обычным. Живым. Смешливым. Через несколько секунд он снова стал серьёзным, перевернул страницу и продолжил читать так спокойно, будто ничего не произошло. Я тихо ушла. И больше никогда не видела его таким.

— Эй, ребят, у нас пополнение! — с грохотом открыл дверь в комнату Джон. — Познакомьтесь, это Питер.

Глава 4

Самое страшное в больнице — не боль. А пустая кровать, которая вчера ещё была занята.

Питер замер на пороге, словно переступил не дверной порог, а невидимую границу. Одной рукой он крепко держал лямку рюкзака, второй нервно теребил рукав серой толстовки. Высокий, худощавый, с растрёпанными светло-русыми волосами и слишком серьёзным взглядом для своего возраста. На вид ему было лет семнадцать.

В комнате неожиданно стало тихо. Так происходило всегда. Каждый раз, когда в отделение поступал новый пациент, мы невольно задавались одним и тем же вопросом: сколько времени ему понадобится, чтобы перестать чувствовать себя здесь чужим? Иногда — несколько часов. Иногда — недели. А иногда человек так и не успевал. Признаться честно, в последнее время мы не принимали новеньких в свой круг. Лишь потому, что Мия горько страдала от потери.

— Ну чего вы все смотрите? — Джон театрально всплеснул руками. — Я что, привёл снежного человека?

Мия первой вскочила с дивана.

— Привет! Я Мия Синк.

Она протянула ладонь так уверенно, будто знакомилась не с подростком, оказавшимся в онкологическом отделении, а с новым одноклассником. Питер уверенно пожал её руку.

— Питер.

— Это мы уже знаем, — улыбнулась она. — Проходи. Здесь свободных мест полно.

Он очень уверенно вошёл в комнату. Я заметила, как его взгляд быстро пробежался по каждому из нас. По коробке с разноцветными пластырями Мии. По книжному стеллажу позади Майка. И по моим ботинкам.

Наверное, всё это выглядело странно. Когда впервые попадаешь сюда, ожидаешь увидеть бесконечно грустных людей. А находишь компанию подростков, которые строят планы на ближайшее день рождение.

— Ну я уже назывался, — Джон кинул в меня сверкающий взгляд, чтобы я наконец представилась.

— Эмма. Эмма Моррис.

Когда очередь дошла до Майка, он лишь коротко кивнул.

— Майк.

И снова замолчал. Я едва заметно улыбнулась. Конечно. Ничего нового.

— Всем салют.

Голос Питера оказался неожиданно самоуверенным. Он сел на свободное кресло, между мной и Мией. Джон плюхнулся рядом.

— Так, официальная часть закончилась. Теперь главный вопрос.

Питер удивлённо поднял голову.

— Ты любишь настольные игры?

— Что?

— Или книги?

— Или шоколад? — спросила Мия.

Питер растерянно переводил взгляд с одного на другого.

— Я…

— Не пугайте человека, — тихо сказал Майк, всё ещё смотря в свою книгу.

— Мы не пугаем, — возмутился Джон. — Мы собираем информацию.

— Для чего?

— Чтобы знать, чем тебя спасать.

Питер нахмурился.

— От чего?

На секунду все замолчали. Джон перестал улыбаться. Потом тихо ответил:

— От скуки.

Напряжение исчезло так же быстро, как появилось.

— Музыку, старые фильмы и книги, — наконец признался тот.

Я машинально посмотрела на Майка. Он тоже посмотрел на Питера.

— Последняя прочтённая?

— Великий Гэтсби, — с уверенностью ответил тот.

Майк снова занялся чтением, но все заметили, как один уголок его рта приподнялся. Он улыбнулся.

Мия тут же достала свою коробку с пластырями и гордо показывала каждую свою драгоценность. Джон уже доставал настольные игры из комода, рядом стоящего, а Майк брал в руки закладку, явно заканчивая своё чтение.

По всей видимости одной мне этот парень не по душе. Он занял место. Место человека, которого больше нет. К чему эти знакомства.

— Чтоб ты знал, — встреваю в суету, и все резко замолкают. — У нас при знакомстве озвучивают имя и фамилию.

— Питер Скаво.

— Ну вот, совсем другое дело, — пожала я плечами. — А то звучало так, будто ты настолько знаменит, что одного имени достаточно.

Джон тихо прыснул.

— Что? Я всего лишь соблюдаю традиции.

— Которые ты сама придумала две минуты назад, — усмехнулся Майк.

— Значит, теперь это официальная традиция.

Питер смотрел на меня несколько секунд, будто пытался понять, шучу я или действительно недовольна его появлением. Пусть думает что хочет.

Я поднялась с кресла.

— Веселитесь.

— Ты уже уходишь? — удивилась Мия.

— Ага. Сегодня у меня закончился лимит общения с людьми.

— Он у тебя заканчивается каждое утро, — бросил Джон.

— Стабильность — признак мастерства.

Я сунула руки в карманы джинсовки и направилась к двери. Коридор встретил привычной тишиной. Где-то за стеной мерно пищал монитор, медсёстры негромко переговаривались на посту, а из открытого окна тянуло прохладным вечерним воздухом. Я закрыла за собой дверь палаты и тяжело выдохнула. Мне не хотелось признавать очевидное. Я злилась вовсе не на Питера. Я злилась на то, что его кресло больше не пустовало.

Я подошла к окну и привычным движением отодвинула штору.

На парковке медленно гасли фары машин. Кто-то спешил домой. Кто-то только заступал на ночную смену. А здесь время вообще существовало по своим правилам. Оно не делилось на будни и выходные. Только на результаты анализов, процедуры и это бесконечное ожидание. Я прислонилась лбом к холодному стеклу.

— Чёрт…

Тупая боль тут же отозвалась в груди. Не сильная. Знакомая. Такая, которая предупреждает: ещё немного — и начнётся. Я автоматически потянулась к прикроватной тумбочке, достала пузырёк с таблетками и, не запивая, положила одну под язык.

— Вот именно сейчас? Серьёзно?

Будто организм решил напомнить, что много думать мне запрещено. Я медленно села на кровать, пережидая, пока сердцебиение перестанет отдавать в виски. Иногда мне казалось, что моё сердце — самый токсичный сосед по палате. Стоит только разозлиться, понервничать, пробежать пару лестничных пролётов или слишком громко посмеяться — оно сразу устраивает забастовку. «Не забывай, что ты больная», — словно повторяло оно. Спасибо. Без тебя бы не догадалась. В дверь тихо постучали.

— Если это Джон, можешь идти обратно, — сказала я, не поднимая головы. — Я сегодня уже использовала всю норму дружелюбия.

За дверью послышался смешок. Не Джон.

— Тогда, наверное, я вовремя.

Голос был незнакомым. Я закатила глаза.

— Ты издеваешься?

Дверь приоткрылась, и в проёме показался Питер.

— Мия сказала, что ты ушла обижаться.

— Передай Мие, что я не обижаюсь.

— А что делаешь?

— Профессионально ненавижу людей.

Он неожиданно хмыкнул. Не засмеялся. Именно хмыкнул.

— Получается?

— Уже много лет без единого выходного.

Питер опёрся плечом о дверной косяк.

— Тогда странно.

— Что именно?

— Обычно люди, которые ненавидят других, не сидят в компании каждый вечер.

Я на секунду замолчала. Неприятное замечание. Потому что точное.

— Слушай, Скаво, — произнесла я наконец. — Ты здесь меньше суток. Не пытайся делать вид, что уже всё про нас понял.

— Не пытаюсь.

— Вот и отлично.

— И тебе сладких снов, Эльза.

— Иди лечись, Скаво!

Подушка с глухим стуком ударилась о дверь, но та уже успела закрыться. Она медленно сползла на пол, оставив после себя только тишину, нарушаемую его удаляющимися шагами. Где-то в конце коридора Питер снова негромко рассмеялся, будто произошедшее только подтвердило какую-то его догадку.

Я так и осталась сидеть на кровати, глядя на дверь так пристально, словно могла прожечь в ней дыру одним взглядом.

— Идиот, — пробормотала я себе под нос.

Не потому, что действительно хотела его оскорбить. Просто это было единственное слово, которое сейчас подходило сразу ко всему. К его самоуверенности. К этой нелепой улыбке, будто он знал какую-то тайну обо мне. К его привычке отвечать шуткой на каждую колкость. И больше всего — к тому, что он совершенно не собирался отступать.

Обычно всё происходило иначе. Люди быстро понимали правила моей игры. Я говорила что-нибудь неприятное, они обижались, делали вывод, что я редкостная заноза, и переставали предпринимать попытки познакомиться. Меня это полностью устраивало. Чем меньше людей задерживалось рядом, тем меньше было тех, по кому потом приходилось скучать. Это правило никогда не подводило. До сегодняшнего дня.

Я медленно наклонилась, подняла подушку и машинально поправила смятую наволочку. В палате снова стало тихо. Настолько тихо, что я различила мерное жужжание вентиляции под потолком и далёкий писк монитора где-то этажом ниже. За восемь месяцев я успела выучить все звуки этой больницы. Они были почти такими же постоянными, как биение моего собственного сердца. Наверное, если однажды исчезнут и они, я всё равно продолжу слышать их по привычке.

Вернувшись к окну, я отодвинула штору всего на несколько сантиметров. Машины спокойно проезжали по дороге, светофоры продолжали менять цвета, а где-то вдалеке светилась вывеска круглосуточной кофейни, в которой наверняка сидели люди, обсуждавшие работу, учёбу или планы на выходные. Когда-то и моя жизнь была такой. Настолько обычной, что я даже не замечала этого. Теперь самым интересным событием дня становилось появление новенького пациента.

Тяжело выдохнув и, сама того не замечая, я коснулась пальцами небольшого рубца под ключицей. Кардиовертер едва ощутимо выступал под кожей, напоминая о себе каждый раз, когда я нервничала сильнее обычного. Доктор Брукс однажды сказал, что со временем я перестану обращать на него внимание, как перестают замечать кольцо на пальце или часы на запястье. Он ошибся. К таким вещам невозможно привыкнуть окончательно. Они каждый день напоминают, что твоё сердце нуждается в подстраховке. Что однажды оно уже пыталось тебя подвести.

Наверное, именно поэтому я так старательно держала людей на расстоянии. Аппараты не обижаются, не уезжают домой и не умирают у тебя на глазах. Если они ломаются, их можно заменить.

Глава 5

Я научилась не спрашивать: «Как дела?» Потому что знала ответ заранее.

Прошла почти неделя с появления Питера, и за эти несколько дней он каким-то совершенно необъяснимым образом успел стать частью нашей компании так, будто прожил в этой больнице не пару дней, а несколько лет. Иногда мне даже казалось, что он знает расположение кабинетов лучше некоторых новых медсестер, а доктора уже здоровались с ним так, словно видели его каждое утро на протяжении долгого времени. Я этого совершенно не понимала.

Обычно новенькие держались тихо. Они ходили по коридорам с настороженными взглядами, вздрагивали от каждого писка мониторов, путались в бесконечных переходах между отделениями и первое время почти ни с кем не разговаривали. Им требовалось время, чтобы привыкнуть к мысли, что больница теперь стала их домом. Питеру не потребовалось ничего. Он словно вошёл сюда уже своим. Придурок.

Когда я спустилась в гостиную после утреннего осмотра, первое, что услышала, был громкий смех Мии. Даже не видя её, можно было безошибочно определить, что смеётся именно она. Так искренне и заразительно никто больше не умел. Я остановилась возле двери и заглянула внутрь.

Питер сидел прямо на полу, прислонившись спиной к дивану, а Джон пытался объяснить ему правила какой-то старой настольной игры, размахивая руками так активно, будто от этого зависела его жизнь. Майк, как обычно, устроился в кресле возле окна с книгой, но, к моему удивлению, сейчас даже он не читал. Книга лежала закрытой на его коленях, а уголки губ едва заметно были приподняты. Это означало только одно. Питер снова рассказывал какую-то чушь.

— Нет, я серьёзно, — говорил он, разводя руками так широко, что едва не задел локтем вазу с карандашами.

— Вы хотите сказать, что здесь запрещено лазить ночью на крышу?

— Конечно запрещено, — ответил Джон, смеясь так громко, что проходящая мимо медсестра покачала головой.

— Это больница.

— Какая скучная больница.

— За такие слова доктор Брукс заставит тебя неделю делать дыхательную гимнастику в два раза дольше.

— Тогда я беру свои слова обратно.

Мия снова рассмеялась и хлопнула ладонью по дивану. Я молча прошла мимо них, направляясь к кофемашине.

— Доброе утро, Эльза, — почти сразу раздалось за моей спиной.

Я даже не обернулась. Нажала кнопку на кофемашине и стала смотреть, как тонкой струёй льётся кофе, словно происходящее сейчас было намного интереснее разговора с ним.

— Доброе утро, — повторил Питер уже громче, явно не собираясь сдаваться.

— Слух у меня хороший, — ответила я, забирая бумажный стаканчик. — Просто желания отвечать нет.

— А я уже начал переживать, ледышка.

— Не стоит. Переживания плохо влияют на лёгкие. И меня зовут Эмма.

Позади кто-то тихо хихикнул. Судя по звуку — Мия.

— Ты сегодня особенно добрая, — продолжил Питер, подходя ближе. В его голосе не было ни капли раздражения, будто мои колкости только забавляли его. — Наверное, звёзды как-то особенно встали.

Я медленно повернулась к нему и смерила его взглядом с головы до ног.

— Нет. Просто ты сегодня разговариваешь больше обычного.

— Правда?

— Хотя нет. Это невозможно. Ты, итак, как радиоприёмник миссис Бриксли.

Джон громко прыснул со смеху, прикрывая рот ладонью.

Питер только улыбнулся и, совершенно не смутившись, скрестил руки на груди.

— Знаешь, я всю ночь о тебе думал.

— Очень тебе сочувствую.

Он сделал короткую паузу, словно специально выдерживая интригу, а потом совершенно серьёзным голосом продолжил:

— У тебя поэтому белая прядь волос, Эльза?

— Господи… — я устало прикрыла глаза. — Ты можешь хоть один день назвать меня по имени?

Он сделал вид, что серьёзно задумался.

— Могу.

Я вопросительно подняла бровь.

— Но не хочу.

— Почему?

— Потому что, когда ты злишься, ты становишься ещё красивее.

Я замерла всего на секунду. Потом закатила глаза.

— Какая дешёвая попытка.

— Но ты ведь покраснела. Ты такая милая, когда делаешь вид, что сейчас меня убьёшь.

Мия прыснула так громко, что едва не уронила свою коробку с пластырями. Джон согнулся пополам, хлопая ладонью по столу, а Майк, который до этого спокойно наблюдал за происходящим поверх книги, неожиданно тихо усмехнулся, после чего снова сделал вид, будто полностью поглощён чтением. Я перевела взгляд на каждого из них по очереди. Предатели.

— Закончили? — спокойно спросила я, делая маленький глоток кофе.

— Нет, — совершенно честно ответил Питер, пожав плечами. — У меня ещё много материала.

— Очень жаль.

— Почему?

— Потому что чувства юмора тебе явно недостаёт вместе с кислородом.

В комнате на секунду повисла тишина. Я сразу поняла, что сказала лишнее. Не потому, что пошутила про болезнь. А потому, что ещё никто здесь не позволял себе говорить с Питером настолько жёстко. Мия перестала улыбаться и осторожно посмотрела сначала на меня, потом на него, явно пытаясь понять, не испортила ли я всё окончательно. Но Питер лишь коротко опустил глаза, после чего снова поднял их на меня, и на его лице появилась та самая спокойная улыбка, которая начинала раздражать меня всё сильнее.

— Хорошая попытка, Эльза, — сказал он, сунув руки в карманы спортивных брюк. — Отличная новость — я в списке на пересадку лёгких.

Я почувствовала, как внутри неприятно кольнуло. Он не обиделся. Опять. Почему он вообще никогда не обижался? Любой другой человек уже давно перестал бы со мной разговаривать, сделал бы вывод, что я просто невыносимая, и больше не подходил ближе, чем на пару метров. Питер же, казалось, воспринимал каждую мою колкость как новый уровень какой-то странной игры, правила которой были известны только ему одному. И именно это бесит больше всего.

♥ ♥ ♥ ♥ ♥

Столовая постепенно заполнялась людьми. Где-то за соседними столами звенели приборы, кто-то спорил о том, какая каша сегодня хуже обычного, медсестра безуспешно пыталась объяснить маленькому мальчику, что мороженое не считается завтраком, а кофемашина продолжала недовольно гудеть, будто тоже устала работать без выходных. Мы с Майком сидели за своим привычным столиком у окна. Так сложилось само собой ещё несколько месяцев назад. Никто никогда не занимал эти места, словно вся больница негласно решила оставить их за нами. Я лениво размазывала вилкой омлет по тарелке, который выглядел так, будто его уже однажды кто-то ел, передумал и решил вернуть обратно на кухню, а Майк, как обычно, держал одной рукой кружку с чаем, а другой придерживал раскрытую книгу, совершенно не обращая внимания на шум вокруг.

— Скажи честно, — проговорила я, наблюдая, как он совершенно спокойно перелистывает страницу, — ты вообще замечаешь окружающий мир или существуешь только между первой и последней главой?

Майк поднял взгляд не сразу. Он дочитал абзац до конца, аккуратно загнул уголок страницы пальцем, только после этого посмотрел на меня поверх книги и едва заметно улыбнулся.

— Иногда замечаю, — спокойно ответил он, отпивая разведённый чай. — Обычно тогда, когда кто-то слишком громко жалуется на омлет.

Я выразительно посмотрела на свою тарелку.

— Это не жалоба. Это объективная оценка.

— Конечно.

— Нет, правда. Ты только посмотри на него. Мне кажется, если бросить этот омлет в стену, пострадает стена.

Майк ненадолго задумался, словно действительно оценивал вероятность такого исхода, после чего совершенно серьёзно кивнул.

— Думаю, пострадает повар.

Я тихо усмехнулась.

— Иногда я забываю, что у тебя есть чувство юмора.

— Большинство тоже.

— И правильно делают.

Он снова вернулся к книге, а я сделала осторожный глоток кофе и тут же поморщилась. Этот вкус невозможно было описать словами. Казалось, кто-то однажды показал кофейным зёрнам фотографию настоящего кофе, и на этом решил закончить приготовление.

— Когда-нибудь они научатся его варить? — пробормотала я, поставив кружку обратно на стол.

— Нет, — ответил Майк, даже не отрываясь от книги.

— Откуда такая уверенность?

Он перевернул страницу, задержал взгляд на нескольких строчках и только потом спокойно произнёс:

— Тогда пациенты перестанут мечтать о выписке.

Я рассмеялась чуть громче, чем собиралась, и сразу почувствовала знакомое неприятное давление в груди. Пришлось сделать несколько медленных вдохов, стараясь не показать виду. Майк заметил это мгновенно. Он ничего не спросил, просто закрыл книгу и терпеливо ждал, пока я снова начну дышать ровно. Именно за это я его и любила. Он никогда не устраивал вокруг моего сердца трагедию.

— Всё? — тихо спросил он спустя несколько секунд.

Я коротко кивнула.

— Всё.

— Хорошо. Это случилось, потому что эта кружка уже вторая за сегодня.

И снова открыл книгу. Я лишь закатила глаза.

Иногда мне казалось, что Майк способен говорить целыми страницами, не произнося почти ни слова. В этот момент двери столовой распахнулись, впуская внутрь прохладный осенний воздух вместе с несколькими опоздавшими пациентами. Я даже не посмотрела в ту сторону.

— Он пришёл, — неожиданно сказал Майк, не поднимая головы.

— Кто?

— Причина того, что ты последние сутки закатываешь глаза чаще обычного.

Я недовольно фыркнула и всё-таки повернулась к входу. Питер неторопливо шёл между столиками, придерживая поднос одной рукой и попутно здороваясь почти с каждым встречным. Санитару он махнул рукой так, словно они были знакомы сто лет, маленькому мальчику помог удержать стакан с соком, а миссис Уилсон, которая обычно смотрела на пациентов так, будто каждый лично испортил ей жизнь, каким-то невероятным образом заставил улыбнуться.

— Это вообще законно? — пробормотала я себе под нос.

Майк вопросительно поднял бровь.

— Что именно?

— Быть настолько…

— Он просто общительный.

— Нет. Это уже диагноз.

— Завидуешь?

Я резко повернулась к нему.

— Чему?

— Тому, что ему достаточно одного дня, чтобы понравиться людям.

— Майк.

— Что?

— Если ты сейчас скажешь, что я тоже могу быть приветливой, я уйду.

Он спокойно закрыл книгу, переплёл пальцы на кружке и, глядя куда-то поверх моего плеча, с той самой невозмутимостью, которая иногда выводила меня из себя сильнее любого крика:

— Нет. Я хотел сказать, что ты слишком внимательно за ним наблюдаешь.

Я уже открыла рот, чтобы возразить, но сделать этого не успела.

— Приятного аппетита, Эльза.

Его голос прозвучал совсем рядом, заставив меня медленно поднять голову.

Питер стоял возле нашего столика с таким видом, будто случайно оказался именно здесь, хотя выражение его лица ясно говорило об обратном. Он придерживал поднос своими тонкими пальцами одной руки, а второй спокойно поправил кислородную канюлю, после чего посмотрел сначала на меня, потом на Майка и улыбнулся так искренне, словно мы были старыми друзьями.

— Можно?

— Нет, — одновременно ответили мы с Майком.

Питер удивлённо посмотрел сначала на него, потом снова на меня.

— Неожиданно.

— Он просто воспитанный человек, — пожала я плечами, отпивая кофе.

— Решил поддержать хозяйку стола.

— То есть ты теперь хозяйка?

— Нет. Но тебе здесь точно никто не рад.

Питер театрально вздохнул, словно мои слова действительно его расстроили, после чего всё равно поставил поднос на стол и сел напротив.

— Знаешь, Эльза, у тебя очень странный способ заводить друзей.

— А кто сказал, что я вообще собираюсь их заводить?