Неисправная Анна Том 1

— Так я в штопке и готовке вообще не сильна, — признается Анна. — Механик.

— А коли механик, так чеши к Потапычу, он надысь жаловался, что у него пар-буржуйка плохо греет.

Если бы Анна еще разбиралась в бытовых агрегатах! Ее учили совсем другому, а оказывается, нужно было чему попроще. Если бы отец заранее знал, что дочь начнет мыкаться по казенным углам и чинить чужие буржуйки, может, с младенчества сослал бы куда в глушь, чтобы глаза бесполезно не мозолила.

Ну ничего, как-нибудь. Одно за другим, а там, глядишь, и…

И — что? Анна понятия не имеет, как будет жить после того, как освободит Раевского и посадит Архарова. Пока и желаний никаких нет, всё одно — мрак да безысходность.

***

На ступеньках полицейского управления сидит понурый мужичок, свесив голову. Слышит шаги Анны, вскидывается и тут же разочарованно горбится. Она чуть медлит, не решаясь подойти ближе: а ну как бешеный? Выглядит совсем худо, будто из желтого дома сбежал.

— Соловьëв, опять ты здесь, — раздается недовольное за спиной, и она поспешно оглядывается на высокого господина в добротном пальто, от которого неуловимо веет сыском. Уж кого-кого, а эту братию она теперь в любой толпе узнает. Хищные черты лица малость заплыли от сытой жизни, но взгляд у господина острый, опасный.

— Борис Борисыч, — мужик бросается наперерез, едва не сбив Анну, застрявшую между ними, — так ведь Ленку-то схоронить надо по-людски. Неделю она у вас лежит… А убивца-то, убивца уже поймали?

— Идет следствие, — цедит господин, и Анна проскальзывает между ними, спешит ко входу. — Ты, Соловьëв, не мельтеши, понадобишься — вызовут…

Она не хочет ничего знать про Ленку, которая где-то лежит, и про то, кем приходится ей этот несчастный. У Анны нет сил на чужое горе, но оно всë равно ее догоняет, потому что мужик вдруг тоненько и страшно начинает подвывать, и невыносимо хочется спрятаться от этого душераздирающего звука. Она уже хватается за потертую ручку тяжелой двери, как чужие цепкие пальцы больно хватают ее за локоть.

— Ну а вы куда собрались, голубушка?

Земля накреняется: вот-вот — и она снова услышит «с видом на жительство не положено». Будто она повсюду самозванка, ни на что не имеет права. С трудом вспоминает: есть ведь в кармане и другой документ, куда надежнее.

— На службу, — отвечает Анна со злостью, ее первой и удивившей. — Да пустите вы!

— Наше управление всë больше напоминает ночлежку, — хмыкает господин, но руки убирает, позволяет Анне потянуть на себя дверь и войти наконец внутрь. Следует за ней по пятам. — Сëма, что мы знаем про данную особу?

— Младший механик у Голубева, — скучным голосом докладывает дежурный жандарм. — Второй день трудятся.

— Совсем Степаныч сбрендил, как у него сына посадили, — морщится господин и, миновав холл, поднимается на второй этаж. Анна потирает локоть, неприязненно провожая добротное пальто взглядом. Припоминает буфетчицу Зину и ее советы, после чего интересуется у дежурного Сëмы:

— Лыков?

— Они, — подтверждает молодой жандарм.

— Наслышана, — зачем-то сообщает ему Анна и сворачивает в мастерскую.

Петя, то и дело вздыхая, собирает швейную машинку. Голубев хмуро читает отчет Анны о выезде к студенту Егору Быкову, нервно барабанит пальцами по столу.

— Доброе утро, — неуверенно говорит она.

— Чего ж в нем доброго, — ожидаемо отзывается Голубев. — Анна Владимировна, зайдите в архив и посмотрите, как правильно оформляются отчеты. Уж больно ваш отчет заковырист, сыскари в нем ни черта не разберут. А сейчас отправляйтесь к сыскарям, у них опять определитель сломался.

Анна молча берет ящик с инструментами и выходит из мастерской. Она понятия не имеет, куда ее спроваживает Голубев, но уточнять нет никаких сил. Заковырист! Можно подумать, она никогда не писала отчетов на отцовских заводах, какая разница, место преступления это или сломанный агрегат в цеху. Главное ведь смысл, а не форма, а в собственном разуме ей сомневаться пока не приходилось.

— Сыскари. Определитель, — говорит она дежурному Сëме.

— Второй этаж налево, — отвечает он, не отрывая глаз от окна, ведущего на площадь. Анна чуть-чуть заглядывает туда же: несчастный Соловьëв так и стоит на улице, как приклеенный.

Она торопливо отводит взгляд, поднимается по лестнице и поворачивает налево. Дверь к сыскарям открыта нараспашку, высокие узкие пыльные окна неохотно пропускают утренний свет. Всë пространство заполняют массивные шкафы и три старых стола, заваленные бумагами, заставленные пепельницами и черт еще знает чем. Неприятный Лыков, покачиваясь на стуле, читает свежую газету. Прохоров неспешно чистит апельсин, перед ним исходит паром кружка чая. Незнакомый Анне мужчина лет сорока с пышными, густо седыми усами вслух читает из потрепанного журнала:

— На Лебяжьем опять вскрыли два кредитных автомата, в который раз уже за месяц. В магазине на Садовой умыкнули партию хронометров, чистая работа, без взлома. На Вознесенском инцидент с омнибусом… Барышня, вы к нам?

Анна не сразу понимает, что барышня — это она. Ее внимание приковано к узкому петляющему коридору, за которым находятся каморки для допросов. Сколько раз она прошла этим коридором? Сколько часов там провела?

— А это не барышня, — охотно поясняет Прохоров, — вернее, барышня, но не только. Наш младший механик, Анна Владимировна Аристова, прошу любить и жаловать.

— Андрей Васильевич Бардасов, — неожиданно благожелательно представляется усатый, — титулярный советник.

Она кивает, потом пугается, что этого мало, и осторожно улыбается.

— Меня Виктор Степанович прислал, — поясняет, показывая тяжелый ящик с инструментами. — Починить определитель.

— Сюда, — Бардасов толкает спрятанную между шкафами дверь, проводит ее в просторную кладовку, где стоит нечто настолько любопытное, что Анна тут же забывает обо всех бедах, очарованная. Это не похоже ни на один механизм, ей известный, это нечто нелепое из чугуна, латуни и черного дерева — будто вдохновенный безумец скрепил вместе части от разных машин. Она узнает массивную станину, похожую на основание печатного станка, увенчанную сложной системой рычагов. Рядом за стеклянной панелью мерцают и переливаются десятки шестеренок, напоминая арифмометр, но в гигантском, почти пугающем масштабе. Махина в два человеческих роста, с паутиной тяг и рычагов, кажется застывшим металлическим чудовищем.

— Господи, что это? — Анна влюбленно проводит пальцами по нагретым механическим манипуляторам.

— А, не знаете, — Бардасов улыбается с легким молодым азартом. — Новейшее детище нашей науки, самый современный способ борьбы с преступностью. Экспериментальный образец, таких штук пять по всей империи, но я верю, что будущее за механизмами. Сюда заносятся светописные портреты всех взятых под стражу. Как оно работает, не спрашивайте, я в этих перфокартах не силен.

Анна, увлеченная изучением штифтов и луп, рассеянно кивает, ей не терпится разобрать это чудовище, понять, как именно оно устроено. Это ведь инженерный шедевр — бездушный, затратный и невероятно сложный в обслуживании, но шедевр. Как же далеко шагнул мир без нее!

— Вот здесь — три точки смазки, про которые явно всë время забывают, а главная приводная шестерня не рассчитана на сильные перегрузки, — бормочет она себе под нос.

Значит, всë, против чего они с Раевским боролись, развивается и процветает. Никто не подхватил выпавшее знамя, никто не вышел на баррикады. Люди просто приспособились. Собственная жизнь кажется такой смешной, если как следует об этом подумать.

— Вижу, вы знаете, что делать, — одобрительно говорит Бардасов. — Позаботьтесь о нашей любимой игрушке.

И он уходит, оставив ее в блаженном одиночестве. Лучшее время за это утро, за все прошедшие восемь лет: только Анна и то, что она на самом деле понимает и умеет. В сосредоточенности ее работы нет суеты и тревоги, одно успокоение.

Но благодать грубо нарушается резким хлопком двери — реальность снова тут как тут, будь всегда готова к новому нападению.

— Наш-то вернулся от его превосходительства, — интимно шепчет Прохоров, смешно округляя глаза. — Злющий, что сатана, видать, здорово ему накрутили хвост. Анна Владимировна, голубушка, пойдемте быстрее.

— Куда? — теряется она.

— Александр Дмитриевич собирает отдел на совещание.

— Мне тоже там полагается быть?.. Но к чему?

Прохоров хватает ее под многострадальный локоть, тянет за собой:

— Понимаю, никому неохота. Надо потерпеть, Анна Владимировна, да не вздумайте огрызаться, хуже будет. Я помню ваш характер, норовистая вы…

— Была, Григорий Сергеевич, была. Нынче я и сама не знаю, какая, — с удивительной откровенностью признается она, пытаясь поспеть за ним. Это всë оттого, что Архарова после вчерашнего видеть гадко. Она еще не готова к новой порции унижений, прежние бы с себя смыть.

В кабинете уже все, они с Прохоровым приходят последними. Анна торопливо забивается в самый дальний угол, не поднимает глаз. Можно ли кого-то ненавидеть так сильно, что даже воздуха не хватает?

— Григорий Сергеевич, что у нас? — голос Архарова резок, нетерпелив, и Анна увлеченно начинает воображать, как его только что отчитало начальство и как этот мерзавец потел и краснел на ковре у неведомого превосходительства.

— Новое дело студента Быкова с Вязкой улицы, — рапортует Прохоров. — Да там ерунда какая-то, Александр Дмитриевич. Якобы у него из сейфа украли некое изобретение, способное выводить из строя простейшие механизмы.

— Виктор Степанович, ваше заключение?

— А меня не было на месте преступления, — ехидно информирует Голубев. — Григорию Сергеевичу взбрело в голову взять с собой младшего механика. Вот, извольте взглянуть, что за отчет она начирикала. Какая-то тарабарщина, право слово.

Анна закусывает губу и исподлобья следит, как листы бумаги ложатся на стол. Архаров даже не пытается их прочесть, вместо этого он коротко уточняет:

— Анна Владимировна?

— Всë изложено, — скупо отвечает она, оскорбленная сверх всякой меры поведением главного механика. Она же всë крайне понятно описала!

— Теперь своими словами, — настаивает Архаров.

— Своими словами, — она поворачивает голову и объясняет исключительно Голубеву, — студент Быков создал компактный акустический резонатор, способный вызывать деструктивные колебания в металлических компонентах механизмов. Прибор действует избирательно, на определенной частоте.

— Или же студент Быков сочинил байку про резонатор, — парирует Голубев. — А на самом деле хранил в сейфе украденные цацки.

— Изъятые чертежи подтверждают, что мыслил он в верном направлении и резонатор вполне может существовать. Это действительно опасная штуковина.

— Да неужели? Все граммофоны Петербурга в опасности?

И какое ей дело, в конце концов! Опомнившись, Анна пожимает плечами, не желая тратить усилия, чтобы доказать свою правоту. Такого рода изобретения всегда оставляют за собой след, так что рано или поздно этим заносчивым сыскарям придется разбираться с последствиями. В любом случае, к ней это не имеет никакого отношения.

— Что по сейфу?

Голубев с Прохоровым молчат, и тишина тянется и тянется, а тяжелый взгляд Архарова прилип к Анне намертво, никак не высвободиться. Мутная злость преданной собакой толкается в грудь. Как же он вчера сказал?… «Вы вдруг решили стать образцовым сотрудником? Надеетесь получить медаль?»

Да в конце-то концов! Если они не желают верить эксперту — пусть поверят преступнику!

— Мы с Раевским подобные фокусы проворачивали, — четко говорит Анна. — Лилечка действовала по классической схеме: заказала прибор, а когда студент взбрыкнул — просто прислала подельников. Сейф Рыбакова вскрывается за семь минут, если знать серийный номер. И поверьте, это работа не дилетантов, а специалистов. Мне ли не узнать почерк коллег.

Кажется, можно услышать, как дышит каждый из мужчин в этой комнате. На подоконнике бьется муха. Прохоров неловко крякает, а Архаров невозмутимо кивает:

— Принято. Григорий Сергеевич, отнеситесь к делу студента со всей серьезностью.

И по тому, как резко сужаются глаза Голубева, Анна запоздало понимает: своими руками она только что разрушила и без того призрачную надежду на спокойную службу.

ГЛАВА 08

Впервые Раевский поцеловал ее на свалке списанных автоматонов. Это произошло совершенно неожиданно, и Анна, прежде прятавшая свои чувства под ста замками, стыдно расплакалась.

После истории со «Стиходеем» в салоне Левина Анна чувствовала себя заинтригованной и смущенной. Раевский с первого взгляда поразил ее воображение не только своей красотой и неуловимым флером таинственности, но и тем, что сразу встал на ее сторону.

Напрасно она пытала о нем всеведущую Софью, та лишь смеялась в ответ и рассыпала щедрые намеки: мол, судьба — такая решительная дама…

Записка прилетела через неделю. Обыкновенный ухажер прислал бы барышне цветы, Раевский подарил Анне приключение.

На дорогой бумаге было выведено решительным почерком:

«Милая Анна Владимировна. Вчера в Летнем саду с помпой открыли „поющего паяца“, но его мелодии так скучны. Я посылаю вам подлинный гимн нашей эпохи — и пусть его услышит весь город.

Искренне ваш И. Р.».

К записке прилагалась изящная коробочка из серебра — слишком дорогая, чтобы служить простой оберткой, и слишком дешевая, чтобы представлять истинную ценность. Внутри находился бережно укутанный в бархат перфорированный цилиндр, чьи свинцовые штифты хранили партитуру. Анна не знала, какая мелодия на нем записана, но предчувствие чего-то необыкновенного взволновало ее.

Разумеется, она была слишком занята для подобных глупостей. Взламывать городской автоматон ради забавы человека, с которым виделась всего однажды? Нет, Анна решительно не собиралась влезать в такую безответственную авантюру. Она была обучена чинить механизмы, а не портить их.

Тем не менее на следующий день она обнаружила себя в Летнем саду прогуливающейся вокруг злополучного «паяца».

Что за безвкусица! В глаза поневоле бросались детали: доступ к механизму мелодического валика прикрыт латунной запорной пластиной, которая крепилась на четырехгранном винте. Пластина аккуратно подогнана, но не замаскирована — явно для регулярного обслуживания городскими мастерами… Но что делать с праздной публикой? Здесь слишком людно для диверсий. И Анна задумчиво оглядывалась по сторонам, прикидывая, как могла бы провернуть этот трюк… Просто теоретически.

Отвернувшись от автоматона с его дурными мелодиями, она принялась наблюдать за работой фонтана. Вода из бассейна подавалась наверх, к чаше нимфы. Давление и напор регулировались системой клапанов и золотников, а избыточное давление стравливал предохранительный клапан… Анна зажмурилась в полном отчаянии. Какая барышня ее возраста, глядя на мраморных нимф, играющих в гроте, подумает о клапанах? Неужели она превращается в такого же сухаря, как и отец?

Ночь прошла без сна, Анну бросало то в жар, то в холод, она снова и снова вспоминала теплый взгляд Раевского и его «браво!» на грани восхищения и нежности. Спрашивала себя: сомневается ли он, что она ответит на вызов? Или уверен в ее дерзости? Стоит ли оскорбиться на такое наглое предложение или почувствовать себя уникальной, не такой, как другие? Неужели этот человек разглядел в Анне то, чего она сама про себя еще не знала?

На следующий день фонтан в Летнем саду буквально взбесился, извергая на переполошенных дам и кавалеров потоки воды. Заменить в этом хаосе звуковой цилиндр в «паяце» оказалось делом пары минут. Анна уже отошла на несколько шагов, когда автоматон громко и весело заиграл новую мелодию. Ту, что Раевский назвал подлинным гимном эпохи, — похоронный марш.

Наутро, читая в газетах о переполохе в Летнем саду — мокрой публике, впавшем в траур «паяце», Анна совершенно по-детски ликовала. Так весело ей не было уже много лет! Теперь она ждала с нетерпением и замиранием сердца: что же Раевский предложит ей в следующий раз?

***

Совещание продолжается, и Анна пользуется тем, что про нее временно все забыли. Она помнит свою главную цель: разрушить отдел, карьеру и жизнь Архарова. Для этого ей нужно понимать, как тут всë устроено. Прислушивается внимательно, вглядывается в лица мужчин пристально.

— Что по делу Соловьëвой? Кажется, ее брата я встретил при входе?

— Надоел хуже горькой редьки, — кривится неприятный Лыков. — Вынь да положь ему Ленку… К счастью, Виктор Степанович дал заключение, оформляем как несчастный случай, Александр Дмитриевич. Вот, полюбопытствуйте.

Этот отчет Архаров читает. Задумчиво листает страницы, не спешит с вердиктом.

— Вы как хотите, — хмуро вмешивается Прохоров, — но я чуйкой чую, что молодая здоровая женщина не откинулась бы вмиг безо всякой причины.

— Вашу чуйку к делу не пришьешь, — резко возражает Лыков, и Анна догадывается: этот спор не первый, они уже языки стерли, ругаясь друг с дружкой. — Что вы от меня хотите? Соловьëва была дома одна, дверь оказалась запертой изнутри, следов взлома нет. Всë обыскали на предмет ядов — пусто. Механики разобрали на винтики швейную машинку, на которой она строчила. С машинкой всë в порядке, ни отравленных игл, ни отравленных ниток… Заключение судебного врача… да где же оно… — он роется в папке, которую держит на коленях, а потом торжественно читает: — «Скоропостижная смерть последовала, по-видимому, от острой сердечной слабости. Вместе с тем, принимая во внимание внезапность и характер паралича, допустимо отравление веществами, не оставляющими после себя морфологических следов, как то: алкалоидами растительного происхождения или летучими токсичными соединениями…»

— Иными словами, хрен его знает, — разводит руками Прохоров. — Вот за что я ценю наших эскулапов, так это за точность. А вы, господа сыскари, уж сами разбирайтесь, что к чему.

— Григорий Сергеевич, неужели у вас своих дел мало? — сердится Лыков. — Что вы к моему-то пристали?

Архаров не вмешивается в эту перепалку, и это кажется странным. Он же тут вроде главный, так чего не разнимет своих псов?

— Господа, господа, — укоряюще тянет Голубев, — пусть кто-нибудь еще раз осмотрит тело. Вдруг всë же пропустили царапины или любые другие повреждения. Да хоть Анна Владимировна, раз уж она так и рвется в бой.

— Кто? — изумляется Прохоров.

А Анна совсем не изумляется. Чего-то такого она и ожидала от рассерженного начальника. Ну конечно, почему бы не отправить механика в мертвецкую! Там ей самое место.

— Барышня не в кофейню работать пришла, — улыбается Голубев. — Лучше бы ей побыстрее привыкнуть к мертвецам, не ровëн час Григорий Сергеевич ее дернет на новое место преступления, а там ведь всякое бывает. Нюхательных солей при себе не держим.

— Ох и мстительный ты, Степаныч, — сокрушается Прохоров. — Подумаешь, взял твоего сотрудника без спросу! Теперь еще год будешь нудеть.

Архаров поднимает голову от отчета, но смотрит исключительно на неприятного Лыкова.

— Борис Борисович, — говорит он, — погодите с заключением. Все данные по делу — ко мне на стол. Утренняя сводка у кого?

— Вот, — Бардасов ловко протягивает ему журнал. — Я возьму кредитные автоматоны на Лебяжьем. Сейчас же с Петей туда отправимся…

***

К обеду Анна чинит определитель, доедает последнюю половинку краюхи хлеба, стоя в закутке между мастерской и кладовкой, надевает пальто и спрашивает у дежурного жандарма Сëмы, как добраться до мертвецкой.

Ответ ей очень не нравится: до Второй барачной больницы тащиться долго, а пальто теперь совсем плохо греет, осень лютует в северном городе.

Анна сворачивает с официальной Офицерской через набережную Екатерининского канала на шумную Садовую, где грохочут тяжелые пар-экипажи, лязгают цепи механических конок, разночинный народ — чиновники, торговцы, городовые, приказчики — несется, как на пожар. Юрко уворачиваясь от чужих локтей, она очень торопится, изо рта вырывается пар, и даже мертвецкая теперь кажется приятным местечком, если только ей плеснут там кипятка.

Она ютится в одноэтажной пристройке к больнице, Анна находит дорогу легко, просто следует за рельсами для трупной тележки. Цинковая табличка гласит: «Судебно-медицинский патологический кабинет. Прием тел для экспертизы с 9 до 15 час.».

Ну надо же, даже для покойников существуют правила!

Приходится приложить усилие, чтобы толкнуть тяжелую дверь. И сразу едва не сшибает удушливым приторно-сладким запахом с примесью гниения и химической едкости, от которой тут же начинает свербеть в носу и горле.

В тусклом свете электрических ламп Анна осторожно идет узким коридором под монотонное шипение паровых труб, бегущих вдоль стен. Откуда-то доносится пение, она разбирает мелодию романса «Я встретил вас — и всë былое», отчего на душе становится чуть спокойнее. Двигаясь на голос, она попадает в просторную комнату, заставленную полками с ретортами, склянками и колбами. Возле стола стоит невысокий, круглый, совершенно седой мужчина лет этак шестидесяти. Старомодные бакенбарды придают ему сходство с благодушным трактирщиком старой закалки. Он медленно, капля за каплей, добавляет в янтарную жидкость (коньяк?) реактив из пипетки, внимательно наблюдая за изменением цвета.

— Как поздней осени порою бывают дни, бывает час, когда повеет вдруг весною и что-то встрепенется в нас… — допевает он с душой, а потом сообщает сам себе: — Нет-нет, ваше высокоблагородие, цикуты здесь не будет... А вот мышьячок... мышьячок, голубчик, сейчас мы тебя и вычислим… — после чего капает реактивом в пробирку. Жидкость остается чистой, без помутнений. — И мышьячок, видать, в отпуске...

Он проводит еще несколько проб, кивает одобрительно, затем, отложив пипетку, с деловым видом достает из ящика стола граненый стакан, щедро наливает туда коньяка из початой бутылки и одним уверенным движением опрокидывает ее в себя.

— М-да... — выдыхает с наслаждением, закусывая соленым огурцом с блюдечка. — Весенний букет, нотки дуба... Вполне себе.

Тут он замечает наконец Анну и, ни капли не смущаясь, расплывается в улыбке:

— Чем могу служить?

Она, онемевшая от увиденной сцены, торопливо нащупывает в кармане служебный пропуск, искренне надеясь что он поможет ей просочиться в этот уютный мир, где поют романсы и не относятся к ней как к прокаженной.

— Младший механик Аристова, — читает мужчина, хмурится, потом поднимает ясный взгляд. — Как же, как же! — восклицает он. — Я вас прекрасно помню. Громкое вышло дело!

— Громкое, — неохотно соглашается Анна, удрученная тем, что пропуск не помог. Она снова не сотрудник, а всего лишь преступница.

— Наум Матвеевич Озеров, — безмятежно представляется мужчина, — местный судебный врач. М-да, — огорчается он, разглядывая ее. — Прежде у вас были такие очаровательные пухлые щечки… Вы, кажется, совсем замерзли. Чаю или коньяку?

— Чаю, — радуется Анна.

Он отворачивается к закутку, где стоит чайник, рассуждает:

— Вот уж неисповедимы пути... Как же вас, Анечка, занесло к Архарову?

— Да ведь после возвращения мне идти некуда, — она садится за стол, поближе к теплой трубе, греет руки, отогревается вся. Давно ей не встречался человек, с которым действительно хочется разговаривать.

— Главное, что вернулись, — глубокомысленно отвечает Озеров. — Немногим удается. Каторга, она ведь беспощадна, если и выживешь, то перемелешься…

— Я отбывала на навигационной станции «Крайняя Северная», — объясняет Анна. — Это побережье Карского моря. Важный казенный пост, полная изоляция от мира. Кроме меня, там был только старик шифровальщик, осужденный за растрату. Раз в несколько месяцев дежурные суда привозили нам депеши и провизию, зимой всё доставляли ездовыми собаками.

— Повезло, — Озеров ставит перед ней кружку со сколотыми краями и трещинами, зато с горячим крепким чаем внутри. — У меня есть котлетки, но пока не предлагаю. Вы, полагаю, по делу пришли… Как вы вообще переносите покойников, Анечка?

— На этапе, Наум Матвеевич, покойников не хоронили, — ровно отвечает Анна, не позволяя себе думать о долгой невыносимой дороге от Петербурга до станции. Полгода ада! — Их сгружали в сарай или просто в канаву у пересыльного пункта и оставляли. Лежат себе, ждут, пока наберется партия. — Она делает глоток обжигающего чая, чувствуя, как жар растекается по груди. Всë уже прошло, всë миновало. — Поэтому предлагайте свои котлетки, я нынче не брезгливая и не гордая.

Он тихо смеется и вдруг гладит ее по волосам. Анна вспоминает дедушку — не отцовского, строгого, а маминого, ласкового. Едва не подставляется под теплую ладонь, но в последнее мгновение отдергивается, опускает ресницы.

— Разогрею, — Озеров снова отходит к кухонному закутку, шуршит бумажной оберткой.

— Так что Виктор Степанович Голубев очень просчитался, когда решил, что наказывает меня покойницкой, — с усмешкой заключает Анна.

— Голубев добрейшей души человек, только совершенно разбит из-за Васьки. Вы, Анечка, не принимайте к сердцу, он ведь один сына поднимал, всю душу вложил. А тут такая глупость, и нате вам — пять лет! Ваш-то батюшка, поди, тоже все эти годы места себе не находил. Зато хоть теперь спит спокойно…