Неисправная Анна Том 1

Анна, не ожидавшая такой отповеди в ответ на свою искренность, опешила.

— Вы просто повторяете тезисы из газет, — резко ответила она и встала.

Саша вскинул голову и посмотрел на нее, явно не желая продолжать этот спор. Отчего-то он казался расстроенным.

До того дня, когда Анна увидит Сашеньку Баскова в синем полицейском мундире, оставался еще месяц.

***

Анна мысленно пытается совместить два эти образа — Баскова и Архарова — во что-то единое, но у нее не выходит. У них как будто даже черты лица разные, хотя такого не может быть. Где он научился так притворяться?

Она отворачивается от дряхлого кассового аппарата, обходит Голубева и снимает с крюка на стене грубый брезентовый фартук. Основательно обвязывает его вокруг талии — немного ритуально, будто облачается в доспехи.

Помощник главного механика Петя вытягивает шею, разглядывая происходящее. Голубев хмурится, когда Анна приносит из угла коробку для мусора и начинает разгребать хлам на верстаке: мотки засаленной медной проволоки, ржавые винтики, обрывки замызганных чертежей.

— Кажется, я велел вам заняться «Надеждой», — хмуро напоминает он.

— Велели. Но это не рабочее место, а свалка.

Петя тихонько ойкает, а Голубев не спешит отчитывать ее. Наблюдает молча, покачиваясь с носков на пятки и засунув большие пальцы рук в карманы. Она бросает косой взгляд на остальную часть мастерской, сияющую чистотой, и мимолетно удивляется: охота же было так стараться, засоряя верстак. Ведь очевидно, что ни один уважающий себя механик не станет работать с тонкими деталями среди пыли и масляных разводов.

Анна точно знает, что всё это специально для нее, но не понимает, как себя вести. Надо ли обвинить Голубева с Петей в злонамеренности? Она не уверена, что выдержит открытое столкновение с другими людьми, ей хочется тишины и чтобы никто не обращал на нее внимания. Это утро такое трудное — столько взглядов, столько новых лиц она не видела много лет.

И Анна молчит, старательно расчищает свое рабочее место, не поднимая головы. Погрузившись в привычный монотонный труд, она не замечает, когда Голубев отходит от нее. Осматривает кассовый аппарат, вникая в логику конструкции и основные узлы крепления. С такими примитивными устройствами она прежде не сталкивалась — группа Раевского вскрывала банковские хранилища, а не возилась с кассовыми аппаратами в лавках, как обычные мелкие уголовники.

Анна разбирает «Надежду» бережно, винтик за винтиком. Удаляет с деталей многолетнюю грязь, сортирует их на исправные, сломанные и безнадежные. Чудится ритмичный стук главного распределительного клапана за стеной. Кажется, что она всë еще на станции «Крайняя Северная», где снова и снова без особой необходимости перепроверяет оборудование, чтобы спасти свой рассудок.

Она то и дело забывает, что не одна в мастерской, вздрагивает от скрипа стула или слишком громкого вздоха, от металлического лязга инструментов или негромких коротких разговоров. Наконец, равнодушно пишет акт осмотра: «Кассовый аппарат „Надежда“, заводской № 6743. Вывод: ремонту не подлежит. Причины: коррозия основного вала, разрушение главной шестерни, множественные механические повреждения корпуса. Мл. механик Аристова».

Ее не просили починить эту рухлядь, собрать обратно или сделать что-нибудь еще. Нужно было только провести диагностику — выполнено.

Анна выпрямляется, расслабляя плечи. Неохотно бросает прощальный взгляд на разложенные детали. С каким удовольствием она собрала бы «Надежду» обратно, вместо того чтобы снова разговаривать с Голубевым.

К тому же никто не сообщил ей его имени-отчества, как же прикажете обращаться к начальству?

— Виктор Степанович! — раздается громкое, и Анна невольно съеживается от простецкого дружелюбия этого человека, который утром так бесцеремонно подошел к ней на улице.

Старший сыщик отдела СТО Григорий Сергеевич Прохоров по-свойски вваливается в мастерскую с кульком пряников в одной руке и исходящим паром чайником в другой.

— Виктор Степанович, давай заварку, — командует он.

— Здесь нельзя, — скрипит Голубев, — с ума сошел?

— Всегда пили, — озадачивается Прохоров, — принимали и покрепче чая. Анна Владимировна, голубушка, достаньте-ка кружки вон из того шкафа, где написано «хозяйственный инвентарь». Петя, ну что вы сидите — уберите чертежи со стола.

— Крошки! — одновременно с Голубевым говорит опешившая Анна, когда этот бестолковый человек роняет пряничный кулек возле разложенной… швейной машинки?

Почему она в этой мастерской? Можно ли совершить преступление с ее помощью? Как?

Сыщик возводит глаза к одной из стен, и Анна с ужасом видит, к кому он обращает свою молчаливую и шутливую жалобу: в углу, где обычно ставят иконы, красуется парадный портрет Владимира Петровича Аристова, действительного статского советника, ведущего инженера-механика Империи и поставщика двора Его Величества.

Ее отца.

Механики всех уровней обожали вешать его изображения в своих мастерских, потому что не было в стране специалиста известнее. И кто бы ни повесил это — юный Петя или опытный Голубев, — удар оказывается внезапным и сильным.

Руки и ноги немеют, становятся ватными, бесчувственными. Несколько долгих секунд Анна боится, что ее прямо здесь разобьет паралич, но громкое восклицание приводит ее в чувство.

— Ба! Да вы ведь однофамильцы! — Петя переводит взгляд с Анны на портрет. — Будь я тоже Аристов, всем бы заливал, что его сын.

В густо-тягучей паузе слышно, как в коридоре кто-то уныло тянет: «Семëнов, Семëнов, иди ты к черту, Семëнов». Там, за дверями, бурлит жизнь. В тишине мастерской Анна не знает, куда себя деть.

— Балабол ты, — фыркает Прохоров, разбивая неловкость. — И сахар давай, не жмись.

— Детки, — вдруг с отвращением кривится Голубев и, кажется, едва удерживается от плевка под ноги Анны. — Вкладываешь в них всю душу, а они, видите ли, с упоением ломают себе жизни.

— Что это вы?.. — удивляется Петя.

Прохоров крякает, спрашивает участливо:

— Степаныч, как там твой Васька?

— А что ему сделается? Отбывает…

Анна смотрит в пол и не смотрит на Голубева. Отбывает, стало быть. Еще один отец, разочарованный в собственном ребенке! Да он ей житья не даст, изливая желчь, накопленную для невесть что натворившего Васьки.

И всë же на самом донышке ее сердца, там, где осталось что-то живое, жгучее и горячее, шевелится жалость то ли к Голубеву, то ли к собственному отцу.

Это так странно — ей казалось, что после отречения на суде всë уже выжжено. А вот поди ж ты.

— Эх, — вздыхает Петя, разгребая место на столе, — я бы душу продал, лишь бы работать на одном из заводов Аристова.

— Посмотрите на наглого щенка, — хохочет Прохоров, — и ведь даже начальства не стесняется!

— А и что! — задиристо отвечает Петя. — Будто бы вы отказались. У него, поди, платят по-человечески и не приходится то и дело выезжать на покойников.

— Все механики мечтают работать на Аристова, — зачем-то поясняет Прохоров, словно Анна не знает. — А к нам хороших специалистов не заманишь. Кому охота всю жизнь возиться в грязи с ворюгами да душегубами…

— Да брось ты ныть, — обрывает его Голубев осуждающе.

Петя печально вздыхает, явно мечтая о большем. Анне нет никакого дела до того, намеренно ее сравнивают с грязью или случайно так выходит, она решительно садится за стол, придвигает к себе кружку чая. Обещает себе: вечером всенепременно раздобудет щей, кислых, вчерашних. Ей нужно хорошо есть, чтобы перестать видеть во всех отражениях поднадзорную, а не человека.

Голубев не спешит присоединиться к чаепитию. Нависает за спиной, отчего Анне всë время хочется обернуться, защититься.

Но тут красным вспыхивает лампочка под потолком, погружая мастерскую в странную фантасмагорию.

— Ух, — Петя довольно щурится и жует пряник, — повезло, что не желтый. Ваша очередь, Виктор Степанович.

— Сам знаю, — бурчит Голубев, подхватывает стоящий у двери саквояж и покидает мастерскую. Красная лампочка гаснет, и обыденность возвращается к своей скучной блеклости.

— Что это? — растерянно спрашивает Анна.

— Она всë-таки разговаривает! — радуется Прохоров.

— Вызов на место преступления, — поясняет Петя. — Красный — Голубев, значит, там что-то серьезное, нужен старший механик. Желтый — случай попроще, сыскари обойдутся и мною.

— Из тебя, Петька, вышел бы толк, будь ты хоть немного серьезнее, — наставительно ворчит Прохоров. — А так — что? Кто в прошлый раз поломку в клапане прохлопал? Мы ведь чуть несчастный случай не прописали, кабы Степаныч после тебя не проверил…

— Как платят, так и работаю, — тот моментально надувается, замолкает обиженно.

— А я? — спрашивает Анна.

— Это как Виктор Степанович решит, — пожимает плечами Прохоров. — Его и упрашивайте, коли хотите на оперативную работу.

Выезжать с сыскарями на место преступления?.. Это кажется такой странной затеей. Разве она не создана для того, чтобы тихонько сидеть в мастерской и возиться с механизмами? А там ведь полицейские, пострадавшие… Страшно.

— Не спешите туда, — советует Петя. — Такую дрянь иногда на выездах увидишь, потом аж кошмары снятся. Хотя вы, наверное, привыкшая…

Прохоров смущенно покашливает, пока Анна смеется.

Невозможно обижаться или воспринимать серьезно этого молодого мальчика с его оттопыренными ушами и пухлыми губами, даже если опасаешься всех людей на свете.

— Конечно, привыкшая, — соглашается она, — у нас на каторге жмуриков было пруд пруди. Не успеешь глазом моргнуть, а уже кому-то перерезали глотку. Так утомительно было сбрасывать мертвые туши в карьеры.

Это, наверное, самая ее длинная речь за восемь лет, и Анна тут же выдыхается. Однако испытывает нечто, отдаленно похожее на удовольствие, когда Петя сначала таращится на нее с явным ужасом, а потом понимает, что над ним насмехаются, и начинает мучительно краснеть.

Прохоров, откровенно ухмыляясь, дружески подмигивает Анне, выражая явную поддержку. От этого ее внутренне передергивает — да что ему нужно-то? Откуда такая навязчивость, или он не помнит, как она дрожала в допросной, а он снова и снова гонял вопросы по кругу? И Анна торопливо отводит глаза, не выдерживая такого внимания.

— Григорий Сергеевич, — дверь отворяется, и голова давешнего жандарма-дежурного Сëмы образуется в проеме, — там сейф у какого-то студентика вскрыли, а Голубев с Бардасовым только что отбыли. Велю студентику ждать?

— Вот люди! — возмущается Прохоров. — Нет чтобы совершать преступления в порядке живой очереди!

— Дайте хоть чай допить, — ноет Петя.

Анна прислушивается к ним рассеянно, больше сосредоточившись на том, чтобы ненароком не повернуться к портрету лицом. И всë равно он будто сверлит ее затылок, вызывая слабую мигрень. Она словно живая мишень: повернешься неловко — и напорешься либо на подмигивания, либо на того, от кого всë еще слишком больно.

— Анна Владимировна, — вдруг зовет ее Прохоров, — а вы что думаете?

— Простите? — Кажется, она совершенно выпала из беседы и теперь не понимает, о чем идет речь.

— Вскрыли сейф у студентика, — терпеливо повторяет сыщик. — Странное дело, а?

— Ну, может, он тетрадки с лекциями там хранит.

— В наше время над конспектами так не тряслись, — Прохоров поднимается. — Пей чай, Петька, у меня тут ценный специалист по сейфам простаивает… Сколько их на вашем счету, Анна Владимировна?

— Кажется, вам платят за то, чтобы вы точно знали ответ, — цедит она, ощущая ледяные иголки в загривке. Нет, он не посмеет! Ее начальник — Голубев! Ему и решать, что Анне делать…

— Собирайтесь, душечка, — безжалостно велит Прохоров. — Посмотрите на место преступления с другой стороны.

— Ох, как Виктор Степанович взбеленится, — предвкушает Петя, наливая себе еще чаю, — он терпеть не может, когда сыскари в нашей мастерской командуют.

Анна мрачно встает, дергает с вешалки свое старенькое пальто. Спорить она не намерена, но на всякий случай напоминает:

— Я отстала от жизни на восемь лет, если у студентика какая-то новенькая модель, от Пети больше проку будет.

— Вы же не думали, что вас отправят на обучающие курсы, — удивляется Прохоров. — Вот по ходу дела и разберетесь, что там без вас наизобретали.

Она уныло тащится к выходу и понимает, что вчера нужно было не болтаться по городу безо всякого смысла, а отправиться в общественную библиотеку и поднять подшивку «Современной механики».

Если она хочет подставить Архарова и получить доступ к заключенным в Петропавловской крепости, придется работать по-настоящему, со всем усердием.

ГЛАВА 05

В тот вечер Раевский закатил одну из своих широко известных на весь Петербург пирушек, отмечая удачное окончание дела «невидимого человечка».

Анна стояла у окна, издалека наблюдая за постоянными гостями: полупьяными поэтами, художниками-бунтарями, хохочущими актрисками, вечными студентами… Это были бездельники, обожающие крамольные речи Раевского, вечно без денег, зато с полными карманами странных идей. Тогда они казались ей невероятно свободными и притягательными, не то что эти скучные промышленники и фабриканты!

От дорогого табака воздух в гостиной сгустился, как туман над Невой, шампанское лилось рекой, где-то хрипел граммофон, но его заглушали смех и звон бокалов. И в центре безрассудного хаоса царил Иван Раевский, душа этого безумия, щедрый хозяин и тайный кукловод. Среди многолюдного веселья он обожал скрываться с Анной в саду, или за портьерами, или в других комнатах, двери в которые неизменно оставлял открытыми, где целовал и целовал, как сумасшедший, а она едва не плакала от того, что чувствовала себя самой любимой в мире.

— Опять ты скучаешь в углу, — Софья, которая в кои-то веки не сияла в центре внимания, подошла тихо, поманила Анну за собой в сумрак веранды. — Что за причуда — посещать сборища этого сброда? Будь моя воля, я бы отправилась к Стравинской, там публика приличнее, право слово.

— Зачем же ты тут?

— Дела, Анечка, заботы…

Она небрежно поправила замысловатую прическу, с прищуром разглядывая Раевского через стекло. Потом вдруг заметила устало:

— Вот увидишь, он плохо кончит.

— И охота тебе каркать, — вздрогнула Анна. Она бы ни за что не призналась, что всë чаще задумывалась: какова же конечная цель их деятельности? Заставить инженеров сбавить обороты, а промышленников — реже использовать автоматоны? Сменить правительственный курс? Раевский говорил, что даже одна сломанная железяка — уже победа, но всë выглядело таким незначительным.

— Наш клиент сегодня повесился, — буднично, безо всякого выражения сообщила Софья.

Анна, онемев от ужаса, впилась в перила побелевшими пальцами.

Их целью был фабрикант, получивший от правительства деньги на массовое производство нового механического уборщика. На самом деле внутри бронзового корпуса находился небольшой человечек, исправно подметающий улицы. Это надувательство выяснила Анна, которая присутствовала в составе патентной комиссии, представляя отца. Она не стала указывать на мошенничество прилюдно, но не замедлила сообщить обо всем группе. Сложно было представить, что потешное мошенничество с автоматоном-уборщиком обернется настоящей трагедией.

Они шантажировали клиента почти три месяца — сначала вытрясли все личные средства, потом фабричные, потом правительственные. Накануне Раевский торжественно объявил, что всё, за душой бедолаги ничего больше не осталось, и хорошо бы это отметить, прежде чем браться за новое дело.

И вот он — итог. Урок не поучительный, но смертельный.

— Ты ему сказала? — оглушенно спросила Анна, кивая на Раевского. Тот смеялся, запрокинув голову, а вокруг него восторженно галдели прихлебатели и подпевалы.

Софья помедлила с ответом, будто сомневаясь, а потом отмахнулась:

— Ты думаешь совершенно не о том… Главное, что я сказала Ольге, она приберется. Знаешь, вдруг осталась предсмертная записка или что-то такое…

Анна обессиленно прижалась лбом к ее плечу, сглатывая слезы. А Софья, не терпевшая сантиментов, вдруг крепко обняла ее в ответ и прошептала невнятное: «Ох и дурочка ты, Аня, хоть и гений».

***

Та «дурочка» снова возвращается к Анне, когда она смотрит на громоздкий деревянный ящик, который ставит перед ней Петя.

— Что это?

— Фотоматон, — он вроде как удивляется вопросу. — Механики делают картинки с мест преступлений, вы не знаете?

Разумеется, не знает. Хуже того, впервые слышит о фотоматонах и понятия не имеет, как ими пользоваться. Спина покрывается холодным потом, как будто отец вот-вот выйдет из рамы портрета, чтобы отчитать ее за нерадивость. Анна растерянно принимает ящик — тяжелый, — вешает себе на плечо.

Прохоров, уже в грязно-сером потрепанном макинтоше, заглядывает в мастерскую.

— Анна Владимировна! — нетерпеливо и даже раздраженно торопит он. Она рефлекторно спешит на этот оклик, чуть перекашиваясь на правый бок из-за веса фотоматона. Узкими служебными коридорами они выходят в небольшой дворик, где сгрудились облезлые патрульные экипажи. На улице пасмурно, ветрено, дождь моросит ледяным туманом.

— Вам ведь уже доводилось кататься в «гробах», правда? — ерничает Прохоров, и Анна снова дергается: почему он без устали напоминает о ее арестантском прошлом? Она не питает иллюзий и не ждет хотя бы рядовой вежливости, но постоянные уколы ранят глубоко и сильно.

Он распахивает облезлую дверь некоего гибрида омнибуса и старинной тюремной кареты. Угловатый приземистый короб на колесах и формой, и цветом (темно-красный, но из-за старости кажется ржавым) напоминает гроб, вот откуда такое название. В сравнении с удобными частными паровиками-экипажами это сооружение кажется их уродливым братом-сифилитиком, рожденным в недрах министерской бюрократии.

Да, именно в такой забранной решетками коробке одной глухой ночью ее привезли сюда для допросов. В последнем деле группы Раевского Анна не участвовала, и ее подняли прямо из постели, под негодующую ругань не верящего ни в какие обвинения отца. Он так долго отрицал, что его дочь может оказаться обычной преступницей, что едва не охрип, заступаясь за нее в высоких кабинетах. Тем сильнее оказалось разочарование.

Требуется настоящее усилие, чтобы заставить себя добровольно забраться внутрь. Ящик фотоматона больно бьет по ногам, когда Анна опирается на покосившуюся металлическую подножку. Внутри знакомо — казенно и неуютно, видимо, все «гробы», как и все полицейские, одинаковы.

Впереди, за гнутыми прутьями, — очередной жандарм.

— Куда едем, Григорий Сергеевич? — оборачивается он, окатив Анну недоуменным взглядом.

— На Вязкую, к федорищенскому доходному дому.

— Тю! — жандарм дергает рычаги, отчего «гроб» содрогается и начинает пыхтеть. Анну мотает вперед, отбрасывает назад, она беспомощно пытается удержать ящик рядом с собой и ухватиться хоть за что-то. Изо всех щелей невыносимо дует, ладно хоть дождь не идет.

— Убили кого? — спрашивает жандарм, когда они тряско и громко трогаются с места.

— Смешнее! — кричит Прохоров в ответ. — Ограбили!

— Что там можно вынести, кроме грязи и тараканов?

— Вот и всем интересно.

Анна наконец находит относительно надежное положение, хоть и чувствует каждую рытвину всем телом. А Прохоров с какой-то невозможной привычностью откидывается на жесткую спинку, вытягивает ноги, скрещивает руки на груди и прикрывает глаза, будто в этом тряском аду можно вздремнуть.

Передышка радует, хотя неизбежность и скручивает желудок спазмами. Как признаться, что ты чего-то не знаешь и не умеешь?

«Гроб» останавливается так резко, что Анну едва не сбрасывает с сиденья, фотоматон скользит, ремень натягивается и дергает плечо. Кажется, в синяках недостатка не будет, но сейчас ей не до того.

Она неохотно идет за полицейскими к дешевому доходному дому на Вязкой, поднимается по узкой лестнице и оказывается в квартирке, из окна которой легко можно шагнуть на крышу. Квартирка совсем крохотная, скудно меблированная и пахнет бедностью на грани нищеты.

Похожий на ощипанного воробья студент представляется Егором Быковым. Он потерянно сидит на табурете, свесив стриженую голову. Вокруг царит идеальный порядок. Анна оглядывает полки с книгами, чертежи на обшарпанном столе и понимает, что попала в гости к коллеге-механику.

— Ну-с, сударь, — Прохоров по-свойски устраивается на узкой кровати, потому что сидеть в комнате больше негде, — дежурный сообщил, что вы телефонировали прямо в СТО. Газетки почитываем на досуге, а?

— Почитываем, — угрюмо соглашается студент Быков.

— Это про нас большую статью давеча накалякали, — переводит жандарм, обдавая горячим дыханием ухо Анны. Она бы и рада отодвинуться, да некуда, стоит приговоренно и надеется, что про нее все забудут.

— Думаете, раз сейф — так лучшие механики к вам сразу и примчатся? — бурчит Прохоров.

— Да при чем тут сейф, — вспыхивает пострадавший, — дело вовсе не в сейфе!

— Где он, кстати?

Студент кивает на закуток, отгороженный порванной ширмой.

— Анна Владимировна, ваш выход, — командует Прохоров, и она неохотно заглядывает за ширму: крохотная кухонька, а сейф не вмонтирован в стену, как полагается, а стоит прямо под неказистым столом, будто коробка с растопкой.

Безобразие, конечно.

— Что там? — Прохоров явно не собирается лишний раз вставать с места.

Она опускается на колени, чтобы разглядеть получше.

— Это сейф Рыбакова, — отвечает облегченно, уж в этом она точно разбирается. — Модель старая, но в отличном состоянии. Редкая вещица.

— Отчего же редкая?

— Обычные люди опасаются такими пользоваться. После того как вы откроете дверцу, есть ровно две секунды, чтобы нажать кнопку, которая у каждой модели расположена в своем потайном месте. Иначе срабатывает механизм химического уничтожения. В полости между стенками находится порошковая смесь, она воспламеняется, создавая кратковременную, но чрезвычайно высокую температуру. Бумага, ткани, даже некоторые металлы — всë превращается в пепел. Драгоценности, конечно, уцелеют, но могут оплавиться.

— Безумие какое-то, — осуждает Прохоров. — Кому нужен сейф-самоубийца?

— Тем, кто хранит нечто более ценное, чем золото. Секреты, — Анна проводит пальцем по внутренним стенкам. — Здесь ничего не горело. Вскрыли аккуратно.

— Ну-с, сударь, — повторяет Прохоров, — и что же у нас украли?

— Барышня права — секрет, — горько отвечает студент. — А вернее — идею!

Анна слушает его, попутно открывая ящик с фотоматоном. Она рада, что может сделать это под ненадежным прикрытием дырявой ширмы, когда никто не сверлит ее взглядами.

— Несколько месяцев назад я познакомился с дамой. Она назвалась Лилей, но это ненастоящее имя. Красивая.

— Красивая не-Лиля, — повторяет Прохоров ехидно. — Другие приметы будут?

Пока студент прилежно описывает кудри и родинки, Анна ошарашенно разглядывает содержимое ящика: медный корпус с черной кожаной гармошкой между двумя частями. С одной стороны — большое стекло в оправе, с другой — матовое стеклышко поменьше. К нему ведет резиновый шланг с грушей. Это еще зачем?

— Лиля заверяла меня, что у нее очень ревнивый муж, и велела никогда, ни за что не приближаться к ее дому и не искать с ней встреч. Когда у нее появлялось время, она сама приходила в мою квартиру и… надо ли продолжать?

— Боже сохрани, — шутливо отвечает Прохоров. — У нас вон Федька еще не женат. Испортите мне сотрудника!

— Григорий Сергеевич! — смущенно тянет жандарм и сам же смеется.

Студенту, кажется, не до веселья. Он продолжает со звенящей злостью:

— Лиля жаловалась, что ее соседи мешают ей спать по ночам, громко включая граммофон. И я пообещал ей сделать некое устройство, которое выводило бы из строя простейшие механизмы. Помню, Лиля тогда недоверчиво рассмеялась и заявила, что пусть мое устройство будет заодно и бонбоньеркой. Она обожает конфеты…

Рядом в ящике лежат стопки тонких алюминиевых листов в черных конвертах. Анна достает один — он холодный и липкий на ощупь, с резким запахом. Пластина тут же покрывается разводами от ее пальцев.

— Глупости, — звучно зевает Прохоров. — Или вы хотите сказать?..

— Я создал резонатор, — торопится со словами Быков. — Вы же понимаете: у любого механизма есть своя резонансная частота, на которой он колеблется с максимальной амплитудой. Это как камертон. Если правильно подобрать частоту и направить на нее сфокусированный акустический импульс, можно вызвать механический резонанс. Пружина не ломается, она просто... перестает быть пружиной. Она начинает вибрировать с такой силой, что не может выполнять свою функцию. Ригель буксует, шестеренка проскальзывает…

— Анна Владимировна! — досадливо зовет ее Прохоров. — Что городит этот грамотей?

Она торопливо убирает от лица склянки с жидкостями — одна пахнет уксусом, другая — нашатыркой, укладывает их обратно в гнезда и выглядывает из-за ширмы, не поднимаясь с колен.