Неисправная Анна Том 1

— Проверяли? — спрашивает у студента. — Работает?

— В том-то и дело! — он взволнованно взмахивает руками и добавляет горестно: — Работает.

Они встречаются глазами: два человека, которые прекрасно друг друга понимают.

— Не переживайте, — говорит Анна, — вряд ли ваш резонатор способен наделать много бед. Разве что вот граммофон выведет из строя, музыкальную шкатулку, может, часы.

— То есть вы создали бутоньерку-вредительницу? — Прохоров поднимает взгляд от блокнота, ухмыляется. — Действительно?

Студент покаянно опускает голову.

— И что же не отдали своей Лилечке?

— А она и не Лилечка вовсе, — вскидывается он. — И мужа у нее совсем нету… Актрисулька в задрипанном театре, я туда Верочку водил, а Лилечка на сцене в трико… Тьфу!

— Вот так великая любовь разбилась о трико, — глубокомысленно изрекает Прохоров. — Значит, оставили резонатор себе.

— И прогнал обманщицу! Она ко мне как ни в чем не бывало — шасть! А я ей в лицо: уйди, подлая лгунья!.. Громкая вышла сцена, мы едва Лизу не разбудили.

— Каков пострел! — восхищается вдруг жандарм Федька.

— Сейф-то откуда взяли? Весит, поди, сто пудов.

— Купил на барахолке. Тридцать целковых отвалил, это с грузчиками.

Прохоров присвистывает. Сумма действительно неподъемная для студента, и вопрос — откуда дровишки — осязаемо повисает в воздухе.

— С первого курса копил, — студент правильно расценивает густое молчание, — на взятку!

Прохоров крякает и прикрывает блокнот рукой, будто у того слишком длинные уши.

— Ну ты думай, что говоришь, — одергивает он.

— Так не я взятки придумал… Думаете, дешево получить направление на самый задрипанный аристовский завод? На кафедре за такое пятьдесят рубликов и сдерут… Да что уж теперь, — и он безнадежно машет рукой.

— Поедешь с нами, — Прохоров встает, — всë подробно распишешь — как выглядела твоя бутоньерка…

— Бонбоньерка.

— Всë одно. Что за театр, где барышни выступают в трико. Кто знал, как вскрыть сейф.

— Так никто!

— Да что ты, ни Верочка, ни Лизонька, ни кто там еще у тебя выспаться норовил… Анна Владимировна, вы так и не закончили с фотоматоном?

Она сглатывает и понимает, что тянуть больше некуда.

— Я не умею, — признается отчаянно и словно наяву слышит ледяной голос отца: «Как это прикажешь понимать?»

— Ну разумеется, — Прохоров чешет в затылке. — Вы не умеете, я не умею… Чего сразу не сказали? Я бы Петьку взял.

— Я покажу, — студент срывается с табурета и подлетает к Анне. — Сначала пластину надо полить эмульсией…

Она слушает его подробные объяснения с горячей благодарностью. Это так странно: признаться в своем невежестве и не получить в ответ ушат ледяного презрения. Ничего плохого не случается, вместе они щелкают пружинным затвором, наводят объектив на сейф. Кажется, будто за всю свою жизнь Анна не встречала никого отзывчивее студента Быкова, хоть это наверняка неправда.

— А уничтожить резонатор у вас рука не поднялась, да? — спрашивает она, когда жандарм уходит опрашивать соседей, а Прохоров осматривает окна и двери.

— Не поднялась.

— Вы напишите секретарю Аристова, — шепчет Анна, не зная, как иначе выразить переполняющие ее чувства, — только идею! Ни в коем случае не прикладывайте чертежи, а то эти промышленники умыкнут все ваши наработки. Кривошеев переулок, дом тринадцать, Зотову лично в руки. Он вас не упустит.

— Да ведь это так, ерунда, — сомневается студент. — Вот если бы я паровики-экипажи мог тормозить…

— То скорее всего, это бы печально закончилось.

— И то верно… Но кому понадобилась эта игрушка? — восклицает он, снова сердясь. — Ведь ни на что серьезное она не способна.

— Люди, — откликается Прохоров философски. — Прут всë, что плохо лежит.

— Да ведь хорошо лежало! — кипятится студент. — Сейф-то надежнее некуда.

— Серийный номер, — говорит Анна. — Ваша Лиля сейф видела?

— Когда скандалить пришла — заходила на кухню за водой. Чтобы в лицо мне плеснуть, — с некоторой даже гордостью вспоминает любвеобильный гений.

— Григорий Сергеевич, когда мы работали с такими сейфами, у нас на рыбаковском заводике был прикормленный человек, который передавал расположение кнопки на конкретной модели, — объясняет она. — Ну а вскрыть замок не так уж и сложно. У меня бы на это ушло не больше семи минут.

— А? — студент подпрыгивает, оглядывается на нее в изумлении.

— Я же говорил — ценный специалист, — удовлетворенно констатирует Прохоров.

ГЛАВА 06

В красном свете лаборатории всë кажется странным и будто крупнее. Погружая пластины в кюветы с проявителем, Анна внимательно запоминает объяснения Пети и досадует, что из него плохой учитель. Он путается в словах, делает длинные паузы, перескакивает с одной мысли на другую и повторяет без необходимости уже понятное.

Вот кто умел легко растолковать любые сложные темы, так это ее отец. Самый тупоголовый студент выходил с его лекций просветленным. Маленькой Анна любила ходить с отцом в университет и слушать непонятные термины, формулы и определения, которые наполняли ее сердечко спокойствием и восторгом. Ей казалось, что нет никого красивее и умнее, чем папа.

Тогда она еще была Анютой, Анечкой, и в мамином теплом смехе таяла отцовская резкость. Если подумать, мир выглядел вполне дружелюбным местом, и никто не предупреждал, что однажды это изменится.

Анна порой (всë реже и реже) спрашивает себя: а простила ли она маму? Или всë еще нет? Ответ прячется в тенях прошлого и, наверное, никогда не выйдет на свет, если только однажды они вдруг не встретятся снова.

Она представляет себе, что скажет: ты сбежала от отца, это я понимаю лучше всех; но почему ты не взяла с собой меня?

А может, Анна не сумеет перешагнуть через гордыню и только отвернется презрительно. Ни о чем не спросит, пройдет мимо… Как знать, на что она способна в минуты потрясений?

Мама сбежала, но не это самое плохое. Плохо то, что ее бегство изменило отца. Как будто Анна осиротела дважды, потеряв сразу обоих родителей. Да нет, куда хуже — как будто отец стал врагом, от которого некуда спрятаться.

С годами его раны затянулись, на место ярости пришла холодная отстраненность. Наверное, никто и никогда так жестоко не уязвлял самолюбия великого Аристова, как его собственная жена.

Он кинул смятую записку к ногам Анны, словно обвиняя дочь в преступлении матери. Теперь она уже не помнит точно, что там было написано, — путаное про тиранию, свободу и любовь. Тогда это казалось словами, лишенными смысла. Анна смотрела их значение в словарях, но понадобилась встреча с Раевским, чтобы действительно постичь, как много они вмещают.

Его любовь обрушилась откровением: Анна и не понимала, как истосковалась по обычным прикосновениям, теплым словам, пониманию и искренности. Наверное, такое потрясение испытал бы слепец, вдруг увидев солнце.

Раевский был по-настоящему добр, добрее всех, кого она знала. И этого оказалось достаточно, чтобы заполучить ее вечную преданность.

***

Анна уходит с работы точно по времени, испытывая невероятное облегчение, что наконец-то можно смешаться с прохожими, снова стать безликой и безымянной. Вечерний город равнодушно принимает ее на свои улицы, и она впервые за этот длинный день дышит полной грудью.

В карманах весело звенит мелочь — Анна перебирает в уме нынешние цены, приглядывается не к вывескам, а к публике, ошивающейся возле трактиров, наконец решается и торопливо ныряет в некий «Паровой бородач». Мгновенно прошибает паникой: какая толкотня! Какая теснота! Но тут же отпускает — она всë еще невидимка. Все заняты только собой, и какая огромная разница в сравнении с теми ресторациями, где она когда-то нежилась в блеске Раевского.

Толкнув себя вперед, Анна всë же заказывает щи и чувствует себя настоящим героем: раздобыла, смогла! Ест, однако, безо всякой охоты, как будто за годы на станции «Крайняя Северная» совершенно перестала понимать, что вкусно, а что нет. Краюху хлеба забирает с собой: будет ей завтрак. И спешит туда, куда с самого утра рвалось ее сердце, — как только стало понятно, сколько всего она пропустила.

Императорская публичная библиотека на перекрестке Невского и Садовой — величественная, монументальная — всегда была для Анны надежным пристанищем. Не сосчитать, сколько часов отрочества было проведено в ее прохладных и тихих залах, где шелест страниц обещал превосходное будущее.

Это в трактир зайти было страшно, а сюда Анна входит свободно. Она всë еще помнит номер читательского билета, но совершенно забывает о том, как неприглядно сейчас выглядит. Не бывшая каторжанка шагает по каменным плитам, а четырнадцатилетняя гимназистка с двумя длинными косами, на воротнике ее шерстяного платья вышиты ключ и циркуль, в лакированных туфлях отражаются роскошные библиотечные люстры.

— Я потеряла читательский билет, — говорит она строгой тетушке на регистрации. Совершенно незнакомой, а ведь когда-то каждую тут знала. — Анна Аристова…

— Паспорт, — устало требует библиотекарша, и рука сначала привычно взлетает к карману, а потом зависает. Анна старается не прятать глаз, достает свою серую жалкую бумажку небрежно, будто она такой же документ, как и все остальные. Однако на лице тетушки немедленно проступает брезгливость.

— С видом на жительство не положено, — сообщает она неуступчиво.

Это как удар под дых, аж воздух выбивает из груди. Казалось бы, пора привыкнуть, но мир в очередной раз рушится, а реальность страшна: Анна Аристова нынче человек самого низшего сорта.

— Послушайте, — говорит она отчаянно, — но у меня уже есть читательский билет…

— Я ведь и охрану вызову.

Анна разворачивается и медленно, нога за ногу, бредет к выходу. Как всегда, когда она падает, ей не дает разбиться вдребезги ледяная расчетливая злость. Словно Раевский берет ее за руку и, посмеиваясь, нашептывает: «Посмотри, на окнах — стальные противопожарные ставни. Закрываются на засовы изнутри. Но как проржавели петли... А замки в дверях не меняли уже лет двадцать. Здесь всë такое старое, а сторожа так ленивы… Караулка совсем рядом со входом, но это не беда. Мы найдем другую дверь. Что с того, коли они заперты на ночь, Анечка? Это всего лишь жалкая библиотека… Почти оскорбительно».

На улице уже стемнело. Анна обходит здание — три этажа, но ставни первого выше ее головы. Зато с непарадной части здания находится цоколь. Тут даже подтягиваться не нужно, достаточно просто присесть на корточки. Находит подходящее служебное окно, которое, как и полагается, прикрывает массивный противопожарный ставень. Но механизм подъема был давно снят, а сам ставень, слетевший с одной нижней петли, намертво заклинило в полуоткрытом положении. Остается лишь отвести мешающий угол… Тут понадобится рычаг.

Денег теперь не жалко: если этот город не хочет ее, то и она с ним не собирается церемониться. Поэтому Анна решительно заходит в первый попавшийся ломбард и выкладывает всë, что у нее осталось, за складной нож часового мастера. На стальной рукояти закреплены тонкие шильца, лопаточки и крючок для чистки трубок. Никто не посмеет придраться к механику, раздобывшему себе инструмент.

Времени у нее много — библиотека закрывается на ночь только в десять. Анна кутается в пальто, но холода не ощущает. Наверное, потому что излучает его сама. Мимо бронзовых коней она спускается к Фонтанке, втягивает в себя запах речной воды, отдающей илом, носком башмака скидывает туда камешек и долго смотрит на то место, где он утоп, даже когда круги уже исчезли.

Поднимается наверх, останавливается напротив огромных витрин Елисеевского магазина. За стеклом громоздятся пирамиды ананасов, заморские вина, шоколад в блестящих обертках. Яркий свет льется изнутри, и Анна смеется своему отражению — серому тощему привидению.

Восьми лет каторги, оказывается, недостаточно, чтобы начать жить честно. Она ведь попыталась — и признала поражение уже на третий день. К черту всë это.

***

Тонкое шило входит в щель между полотном ставня и рамой, одно точное движение — и ржавый шпенек засова легко поддается. Раздается упругий скрежет, и тяжелый ставень с глухим стуком проваливается внутрь, в темноту подвала. Щели хватает, чтобы просунуть руку, отыскать изнутри шпингалет и отодвинуть его. Створка с визгом поддается, открывая путь. Анна замирает, вглядываясь в черноту, — но ни криков, ни бегущих шагов. Только холодный, спертый воздух, пахнущий старыми камнями, пылью и сладковатым запахом тлена.

И когда она уже решается проскользнуть внутрь, над ухом раздается буднично-безразличное:

— Анна Владимировна, прошу за мной.

Она медленно поворачивает голову и видит того самого филера, что встретил ее в первый день. Архаровская ищейка! Голова дергается назад, будто натягивается невидимый поводок. Анна снова смеется — возможно, она этим вечером действительно сошла с ума, самое время. Поднимается. И бросает в невозмутимое лицо как можно презрительнее:

— Я помню дорогу.

— И всë же я провожу.

***

Красавица, ни о чем не спрашивая, провожает поздних посетителей в небольшую, немного захламленную гостиную. Сегодня Архаров не корпит над документами — в потертом бархатном халате он стоит на коленях перед камином с кочергой и щипцами в руках, возится с потухшими углями. Вот ретроград, отстраненно думает Анна, кто нынче топит камины.

— Вась, что у тебя? — спрашивает Архаров, оглядывается, и его лицо как будто преломляется, каменеет, когда Анна выходит из-за спины филера. — Ясно, — отрывисто чеканит он, и ничего хорошего это «ясно» не предвещает. По крайне мере, их тут же оставляют наедине, и она бы с удовольствием убралась отсюда тоже.

Нет, Анна не боится — хотя стоило бы. В ее положении быть пойманной на новом преступлении значит безвозвратно сгинуть на уже пожизненной каторге. Но дурное безумие еще бродит по венам, и кажется — всë равно. Пусть горит вся ее жизнь адским пламенем.

— Говорите, — резко велит Архаров, не предлагая ей сесть. Сам он поднимается, аккуратно ставит щипцы на место, пристраивает кочергу на подставку, да так и стоит у камина. Бархат халата не скрывает напряженной линии прямой спины.

— Пусть ваш филер вам докладывает, — огрызается она.

— А вы что же, скромничаете?

Изворачиваться Анна не намерена, поэтому отвечает без паузы:

— Он помешал мне забраться в…

— Черт бы вас подрал! — вдруг взрывается он, и от неожиданности она хватается за спинку кресла, не в силах поверить, что этот черствый человечишка способен кричать. То, что он при этом даже не глядит в ее сторону, добавляет сцене пугающего сюрреализма. — Еще не поняли, Анна Владимировна, чтó теперь ваша жизнь? Продолжаете играть в безнаказанность?

— Вам-то что за дело, кем я себя считаю? — растерянно выдыхает она.

— Я ведь когда-то был вам другом, Аня, — тихо напоминает он, и ненависть невиданной силы всхлестывается вверх, накрывая ее с головой. Никогда прежде она не понимала, как можно трястись от желания вцепиться кому-то в горло, а теперь трясется.

— Не смейте, — голос не слушается, выходит что-то сиплое, надсадное. — Саши Баскова никогда не существовало. Был только сыскарь Архаров при исполнении. Скажите мне, вы все мои откровения вшивали в дело или только те, что относились к Ивану?

— Вашим откровениям невелика цена, — он, наоборот, успокаивается. Заворачивается в обычное бессердечие, опускается на диван и смотрит на нее цепко, но хотя бы без омерзения. — И стоило утруждаться, писать прошение о возвращении в Петербург, чтобы снова отправиться на каторгу? Оставались бы на станции, к чему мотаться туда-обратно… Впрочем, в следующий раз вас отправят в места куда более страшные, и тут уж вам никто не поможет.

— Какая разница! — вскидывается она. — Всë равно это не жизнь даже!

— Не разочаровывайте меня еще сильнее, — кривится Архаров. — Куда вы там намеревались забраться?

— В публичную библиотеку.

— Куда?!

От его искреннего изумления она испытывает приступ злорадства. Обходит кресло и садится в него без приглашения. Тепло потихоньку пробирается под пальто, и она понимает, как же замерзла во время вечерних блужданий.

— В Императорскую, на Невском.

— Зачем?

— Хотела почитать выпуски «Современной механики» за последние восемь лет. Первый рабочий день показал, что я безнадежно отстала. Но оказывается… — Тут горло внезапно схватывает спазм, и Анна с ужасом ощущает близкие слезы.

— Не вздумайте разводить нюни, — одергивает ее Архаров. Он снова на что-то злится. — Думаете, я поверю в такую чушь? Вы вдруг решили стать образцовым сотрудником? Надеетесь получить медаль?

Он всë-таки идиот. Неужели сложно понять, как тяжело специалисту ее уровня ощущать пробелы в образовании? Анна не может чего-то не знать, это совершенно неприемлемо.

Но объясняться с этим человеком для нее слишком гадко, и она напоминает о том единственном, что еще удерживает ее на поверхности:

— Вы обещали мне встречу с Иваном. Когда?

— Через три месяца, — он отвечает без запинки.

— Так долго?

Как странно: она рада такой передышке. Многие годы ее сердце разрывалось от переживаний за Раевского, но теперь, когда они вот-вот встретятся лицом к лицу, это кажется слишком сложным. Вдруг их свидание окончательно ее разрушит?

— Как показывает опыт, именно в первые три месяца человек, вернувшийся с каторги, совершает новое преступление и опять отправляется за решетку. Мне бы не хотелось утруждаться раньше времени, — безжалостно объясняет Архаров. — Вероятнее всего, вы оступитесь еще раз куда раньше. Признайтесь честно: этот город для вас будто детская копилка, и вам тяжело не запускать в нее руки каждый раз, как вам того захочется. Пьяница не может не тянуться к бутылке.

Она молчит, потому что, пожалуй, впервые готова признать его правоту. Всë так и есть. Яркие погремушки — вот что такое для нее банковские автоматы, сейфы и кассовые аппараты.

— Вы даже не видите во мне человека. — Господи, как трудно дается это спокойствие. Упасть бы лицом в подушку и взвыть без лишних ушей. — Для вас я одна из многих поднадзорных, которые все под одно…

— Вот уж глупости, — раздраженно возражает он. — Плохим бы я был сыщиком, если бы не разбирался в трагедиях и мотивах моих подопечных. Нет, Анна Владимировна, я вполне допускаю в каждом преступнике индивидуальность. Но что вас всех роднит, так это надежда избежать наказания.

И она понимает: с нее хватит. Еще одно слово, и всë закончится особенно некрасивой истерикой.

— Я дождусь встречи с Иваном, вот увидите, — обещает Анна, поднимаясь. — Можете отозвать своих ищеек.

— Уж позвольте вам не поверить, — усмехается он.

О, как он однажды пожалеет! О своей заносчивости, о своем высокомерии.

А главное — о том, что посмел считать ее другом, а потом, не моргнув глазом, отправил за решетку. Пусть у него такая служба, пусть. Но для чего было в душу-то лезть?..

Она коротко кивает, прощаясь. Мысленно стонет, прикидывая дальний путь до своей ночлежки. Идти придется пешком — денег больше нет, и завтра надо будет с этим что-то делать.

Что-то, очевидно, законное. Нет, она больше не даст Архарову поводов глумиться над собой или запугивать. Пусть он закрыл глаза на ее выходку сегодня, но будет ли так же снисходителен завтра?

Анна шагает по темным улицам и не очень боится всяких мерзавцев — ведь у нее есть личные филеры, присмотрят. Она станет смирной, как овечка. Тем приятнее будет разрушить отдел СТО изнутри.

ГЛАВА 07

Анна всегда немного опасалась угрюмой, нелюдимой Ольги. Семья Тарасовых — мощных уральских купцов-староверов — воспринимала перемены как происки сатаны. Казалось, нетерпимость к механизмам должна была сблизить обеих барышень, но слишком разные им достались характеры. Тем обиднее казалась глубокая связь Раевского и его молчаливой помощницы.

Ольга знала о делах группы больше, чем Анна и Софья, а еще она принимала участие в операциях, о которых остальным даже не сообщали. С Раевским ее не связывали ни дружба, ни даже мимолетная симпатия — это был союз двух людей, которые видели друг в друге исключительно пользу.

— Не капризничай, — отмахивался Иван каждый раз, когда Анна просила доверять ей чуть больше. — Для чего тебе лишние заботы?

Она старалась — действительно старалась — не смешивать всë в одну кучу: чувства, обиды, обязанности, мечты и надежды, но не хватало ни выдержки, ни цинизма, ни опыта. Возможно, если бы она провела с Раевским много лет, то научилась бы у него не терять голову от любви, но им достался лишь один короткий год.

Анна помнит тяжелый блеск изумрудного гарнитура, который одним дождливым днем выложила перед ней Ольга. Массивные серьги, колье, кольцо и две броши — одна для корсажа, вторая для прически. Столько цацек сразу вешали на себя только по особым случаям, и понадобилась вся ее выдержка, чтобы не спросить, откуда этот гарнитур взялся. Явно не из сейфа, о сейфе Анна бы знала, — неужели сняли прямо с какой-то дамы?

— Отнеси это вечером в «Старину», — легко попросил Раевский, на всякий случай холодея голосом. Анна знала эти интонации: «Будь хорошей девочкой и не задавай вопросов. Помни, что на борьбу нужны деньги».

Она завороженно разглядывала окруженный бриллиантами крупный кабошон и не знала, как рассказать о том, что не хочет идти к скупщику.

Басков — всего лишь шестеренка, с шестеренками не ссорятся, но Анна поссорилась. Нет, давешнее столкновение из-за отношения к механизмам они кое-как залатали, но примерно неделю назад Саша ни с того ни с сего принялся чудить. Он больше не излучал теплое дружелюбие, наоборот — стал замкнутым и чужим, хоть и сохранял спокойную вежливость. Однако всë равно давал понять: Анне больше не рады в лавке. Напрасно она ломала голову, перебирая их прошлые разговоры, — кажется, ничем не обидела Сашу, отчего же такие перемены? Ну и пусть, не думает же он, что она станет переживать из-за всяких глупостей!

— Может, нам сменить скупщика? — предложила она Раевскому.

— Отчего же?

— Басков не разделяет наших убеждений.

Он рассмеялся, и даже на замкнутом лице Ольги мелькнула усмешка.

— Аня, Анечка, — Раевский потянулся и поцеловал ее в плечо, — какое тебе дело до того, во что верит, скажем, табуретка? Впрочем, если тебе неспокойно, мы вечером сами наведаемся в «Старину», — и он сунул гарнитур в карман с такой элегантной небрежностью, будто это были дешевые стекляшки.

Раевский верил в чутье — свое или чужое, и никогда не смеялся над предчувствиями.

…Сколько раз она ругала себя потом, что не отправилась сама в проклятую лавку! Ведь именно тем вечером безобидный антиквар Саша Басков предложил простенькое дельце, которое стало крахом группы Раевского.

***

Анна просыпается от короткого стука, близких шагов, острого ощущения чужого присутствия, пальцы стискивают складной нож часовщика, она распахивает глаза и видит давешнюю тетку, уже без папиросы. Та стоит, подпирая круглым плечом хлипкую конструкцию, заменяющую здесь стены.

— Эй, секция номер шестнадцать, — говорит она, усталая уже с утра, — распишись в ведомости. И сегодня женский день, не забудь.

— Стучаться надо, — Анна резко садится и смотрит на тетку с ужасом. Понимание собственной уязвимости настигает ее со всей очевидностью.

— Надо, — лениво соглашается бесцеремонная визитерша, — я и стучусь.

И она демонстративно клацает костяшками пальцев по доскам.

— В какой еще ведомости? — в голове понемногу проясняется.

— Так уборки на общей кухне.

— Здесь есть кухня?

Ну да, откуда же еще временами прилетают запахи еды? Тетка лишь цыкает согласно.

— А женский день?

— В бане.

— Здесь есть баня?

— Понедельник, среда, пятница, не перепутай. Твоя очередь шваброй махать через неделю, на вот, поставь подпись.

Анна царапает по мятой бумаге коротким карандашом.

— А у вас тут строго, — удивляется она.

— А то, — тетка аккуратно складывает бумажонку за пазуху. — Всë чехарда, а в любом деле главней всего гигиена! Я Зина, кстати, коли ты запамятовала, нынче буфетчица при архаровцах, а прежде акушеркой была. Так что зови, коли что.

— Коли что — что? — Анна ощущает себя невероятно глупой, потому что никак не разберет, для чего ей буфетчица или акушерка.

— Коли то, — она весело таращит глаза. — Девонька, тебе бы молока попить, чахоточная, что ли?

— Да где же его взять-то? — Как назло, Анне немедленно до слез хочется молока, но у нее только краюха хлеба, половину которой придется оставить до обеда.

— Это да, — глубокомысленно кивает Зина, — мы тут все от жалованья до шабашки… Ты куда приписана-то?

— Отдел СТО.

— Двести! — с разбегу впадает в раздражение Зина. — Лыкова обходи по широкой дуге, сволочь он. Прохорову всегда нужно что-то заштопать да сготовить, он бобылем живет, лапы не распускает и платит как порядочный. К Архарову не лезь: Надька у него чисто волчица, вцепится в глотку тут же. Очень она трясется за свое место.