Полная версия:
Сказки и стихи о боли и исцелении. Психосоматика в словах
Правая рука, обычно хватавшая кружку кофе быстрее ковбоя, промахнулась и въехала в будильник.
— Тааак, — сказала Лена. — Соберись, тряпка!
Нога не собралась. Нога была философски настроена и хотела лежать вечность.
Врач в больнице показал снимки и сказал слово, похожее на название финской пага-метал группы: «Рассеянный склероз».
Лена не заплакала. Она просто молча начала строчить в заметках новый план: «Пункт 1. Победить рассеянный склероз. Срок — неделя. Ответственная — я».
Той же ночью, когда Лена наконец провалилась в сон, ей приснился огромный, красивый и очень недовольный Дракон. Он сидел на куче перепутанных проводов, которые искрили и дымились, и нервно грыз изоленту.
— Ты кто? — спросила Лена строго, уже прикидывая план по выселению Дракона.
—Твой Иммунитет, — огрызнулся Дракон. Можешь звать меня Иммунитет Перфектович. И я уволюсь.
— В смысле уволишься?! — возмутилась Лена. Ты должен меня защищать! У нас вирусы, бактерии! Кто будет работать?
— А мне плевать! — Дракон плюнул огоньком, и тот случайно подпалил изоляцию на одном из проводов. Ой, прости... Вот видишь! Я уже сам себя не контролирую! Ты меня затрахала!
Дракон встал на задние лапы, выпятил грудь и начал завывать голосом столетнего бухгалтера при виде не сошедшегося отчета:
— «Я САМА!» «Я БЫСТРЕЕ!» «Я ДОЛЖНА!» , передразнил он её. Ты понимаешь, что за последние десять лет не дала мне ни одного нормального приказа «расслабиться»? Я, как дурак, на взводе 24/7! Мне скучно! Я должен искать врагов! А ты их всех игнорируешь или сжираешь сама! Вот я и начал искать врагов внутри. А тут эти... миелиновые оболочки. Такие блестящие, такие идеальные, прямо как ты! Я посмотрел на них и подумал: «Ага! Вот кто во всем виноват! Перфекционисты проклятые! Атакуем!»
Лена опешила.
— То есть... ты сжираешь мои нервы, потому что я слишком идеальна?!
— Ну да, — Дракон почесал брюхо.
А что прикажешь делать, если настоящих проблем ты мне решать не даешь? Обиделась на подругу — «ничего, я выше этого». Устала — «соберись». Хочешь послать всех нафиг — «надо быть вежливой». А я коплю, коплю... А потом БАЦ! И нога не идет.
Лена села на пол виртуального сна.
— И что теперь делать? Мне прописали кучу лекарств...
— Лекарства — это штрафстоянка для меня, — вздохнул Дракон. Они меня успокаивают, да. Но если ты не изменишь правила игры, я опять за старою. Мне не нужна война, Лен. Мне нужны нормальные человеческие эмоции!
— Что тебе нужно? — спросила Лена.
— Во-первых, — Дракон загнул коготь, — разреши мне орать.
— В смысле?
— Когда на работе идиотский дедлайн, я хочу, чтобы ты не писала «коллеги, давайте конструктивно», а РАЗРЕШИЛА МНЕ просто выйти в лес и ПООРАТЬ. Как птеродактиль. Пять минут. Это сбрасывает кортизол, детка!
Лена нервно хихикнула.
— Во-вторых, — загнул второй коготь Дракон, — плакать над грустными фильмами — это нормально. Над упавшим бутербродом — тоже. Не копи мне эту слизь! Слезы выводят гормоны стресса. Ты думаешь, я их куда деваю? В миелин закапываю?
— В-третьих, еда, — Дракон мечтательно закатил глаза. — Твоя вареная брокколи без соли и жира — это наказание. Мне нужен рыбий жир, а лучше рыбка, РЫБААА...мммм...понимаешь? И полезного и архиважного кролика. И солнце, чтобы успокоить нервы, и шоколад, чтобы радоваться. Нет, не соевый батончик! Нормальный шоколад! Я дракон, а не кролик!
Ну и железо мне тоже иногда необходимо.
— И главное! — Дракон наклонился к самому её уху. — Когда кто-то просит тебя сделать то, чего ты не хочешь, скажи: «Я бы с радостью, но мой Дракон сейчас сожрет мой мозг». Это буквально правда.
Лена проснулась с дикой головной болью и смехом. Это был самый странный сон в её жизни.
Лена начала эксперимент. Сначала тихонько.
Вместо того чтобы терпеть тупую музыку соседа, она представила Дракона, который выдыхает огонь в стену, и... рассмеялась. Напряжение ушло.
Она купила жирную красную рыбу и, съедая кусочек, мысленно кормила Дракона. «Это тебе, Иммунитет Перфектович, на новую изоленту для нервов».
Когда начальник в десятый раз менял техзадание, Лена посмотрела на него и сказала:
— Я могу это сделать, но тогда мой внутренний Дракон перестанет различать свои и чужие клетки, и завтра я не приду вообще. Давайте сужайте вашу задачу.
Начальник опешил, но согласился. Дракон внутри сыто рыгнул и довольно свернулся клубком вокруг нервного сплетения, решив сегодня никого не кусать.
Самое смешное случилось в парке. Она шла (нога всё ещё иногда говорила «я в домике»), споткнулась и вместо привычного «я в порядке» села на скамейку и заревела. Просто так. Потому что устала. И когда слёзы высохли, ей вдруг стало... легко. Как будто из неё вышел тот самый ядовитый дым, которым дышал Дракон.
Прошло время. Лена не выздоровела пока полностью чудесным образом, но перестала воевать. Теперь, когда немела рука, она говорила: «О, Дракон напоминает, что я опять забыла позлиться на хамку в очереди. Спасибо, дружок».
Она научилась ходить на йогу, смеяться над собой и, что самое удивительное, просить о помощи. Оказалось, люди охотно помогают, когда ты не строишь из себя Железного Дровосека.
А однажды ночью ей снова приснился Дракон. Он сидел не на куче дымящихся проводов, а в уютном кресле, вязал шарф, который так и не до вязала Лена (почему-то из миелина) и мурлыкал.
— Как дела? — спросила Лена.
— Я взял творческий отпуск, — ответил Дракон. — Аутоиммунные атаки меня утомляют. Я тут подумал... может, займемся чем-то мирным? Иммунитет к хамству, например? Или выработка антител на скуку?
— Ты справишься, — улыбнулась Лена.
— Я же перфекционист, подмигнул Дракон, весь в тебя.
Послание для тела: Дорогое тело, давай договоримся. Я больше не буду тебя дрессировать. Я буду тебя слушать. А если не услышу, то пусть у меня онемеет язык. Хотя нет, шучу. Пусть просто Дракон легонько куснет за пятку, чтобы напомнить, пора выпустить пар и съесть настоящую шоколадку.
Аня и обида.
С добрым утром, моя хорошая! Сегодня у нас сказка не про суп из мыслей, а про обиду, которая сначала варилась, потом консервировалась, а потом чуть не взорвала погреб. И про Аню, конечно. Кто же еще с таким изяществом разберется с закатками собственного производства?
Итак. В одно воскресное утро Аня обиделась. Не на что-то конкретное — на всё сразу. Муж, не отрываясь от телефона, сказал «угу». Ребенок устроил дома носковый апокалипсис. В школьном чате строго напомнили: «Ваше чадо опять без сменки». И даже кофе — святой утренний кофе — позорно убежал.
Внутри у Ани заклокотало Обидное Варево. Горячее, терпкое, с комом в горле. Обычно она это или заглатывала обратно (привет изжоге), или выплескивала на домашних (привет пожару). Но сегодня Аня решила: «Я женщина творческая. Сварю-ка я из этого варенье. И законсервирую. На память».
Сказано — сделано. В кастрюлю полетели ингредиенты:
— Носки. Грязные, принципиально разрозненные. Запах «почему я должна убирать это сама».
— Телефонное «угу». Четыре «угу» и одно «ага». Густая, равнодушная субстанция.
— Учительское сообщение. Казенный тон, который Аня прочитала голосом «вы плохая мать». Терпкое, как школьный компот.
— Убежавший кофе. Черная гуща на дне, символ «даже кофе меня не уважает».
Варево получилось цвета «все-меня-бесят» и пахло детской несправедливостью, помноженной на взрослую усталость. Аня поглядела на это месиво и вздохнула: «Невкусно. Ядовито. Надо доводить до ума».
Она вспомнила бабушкины рецепты и добавила:
— Ложку сахара самоиронии. «Ну носки. Ну разбросал. Ты тоже вчера ключи в холодильник сунула, и никто не казнил».
— Щепотку корицы благодарности. «Муж, конечно, угукает, но кран на кухне починил молча. Может, у каждого суперсила своя?»
— Две гвоздички принятия. «Учительница пишет про сменку, потому что это ее работа. Моя работа — отреагировать. Или не отреагировать. Я живой человек, у меня кофе убежал».
Кастрюля перестала шипеть, затихла. Обида из мутной сделалась янтарной и запахла глинтвейном. Аня попробовала: «Невкусно, — честно сказала она, — но уже не смертельно». И аккуратно перелила в красивую банку. Закрутила крышку. Подписала: «Обида урожая 2024. Открыть, когда снова разбросают носки. Использовать как основу для разговора, предварительно разогрев честностью».
Вечером она молча положила мужу в тарелку носки. "Это арт-объект",— сказала она. Он поднял глаза от телефона, увидел и засмеялся. А смех — лучшее средство для обеззараживания обид. И сменку в рюкзак положила. Но банку на полку поставила. Зачем? Выбросила бы? А вдруг пригодится.
Прошло три дня.
Аня проснулась с ощущением, будто за грудиной лежит маленький маринованный огурчик. Не болит, но давит. Пошла на кухню — и ахнула. Банка на полке надулась. Крышка выгнулась, этикетка отклеилась, и слово «Обида» теперь читалось как «Обед». На стекле выступил конденсат.
— Забродила, — прошептала Аня и сняла банку с полки, как сапер гранату. — Ну-ка, рассказывай, что ты там делала эти три дня?
И Обида (конечно, в Анином воображении) ответила голосом закипающего чайника:
— Мариновалась.
— В чем?
— В догадках. Ты меня закрыла, не проветрила, вот я и сидела там и думала: «А вдруг муж угукнул не потому, что занят, а потому что я ему безразлична? А вдруг учительница нарочно написала тем тоном, чтобы меня задеть? А вдруг носки — это молчаливый протест, и завтра будет бойкот тарелкам?»
Аня посмотрела на янтарную жидкость. Она помутнела, на дно выпал осадок под названием «вторичные интерпретации». И тут Аня поняла главный закон психосоматологической консервации: обиду нельзя просто закатать в банку и забыть. Ей нужна эксгумация. То есть вскрытие. И разговор.
Она вздохнула и открыла крышку. Пшшшшш… Вышел газ «невысказанность». Пах он тем, что Аня на самом деле хотела сказать три дня назад, но не сказала, потому что «он должен сам догадаться».
И Аня села и написала мужу смс: «Я тогда обиделась не на носки. Я устала, а ты не заметил. Носки — просто носки, а усталость — усталость. Давай вечером поговорим. Просто чтобы ты меня обнял. Без решений. Просто обнял».Отправила. И банка на глазах начала светлеть. Жидкость стала не янтарной, а цвета ромашкового чая. Уже не глинтвейн, а лекарство.Через четыре минуты муж ответил: «Давай. Я и носки подниму, и обниму. В любом порядке». Аня засмеялась, и осадок на дне растворился без следа.С учительницей оказалось еще проще. Аня честно сказала себе: «Тон был не ее, а мой. Это я прочитала сообщение голосом внутренней плохой матери. Учительница просто написала про сменку. Я просто куплю вторую. И всё». Эта часть обиды испарилась сама, даже без открывания банки. Обида на чужих людей часто как срезанный цветок — без корней вянет быстро.Носки? Когда муж вечером поднял их с пола и сказал: «Кстати, спасибо за ужин, я забыл вчера сказать», — носки перестали быть символом и стали просто носками.Аня вымыла банку до блеска и наклеила новую этикетку: «Вскрыто, проговорено, выпито до дна. Полезный осадок: когда устала — просить обнимать. Не копить. Проветривать ежедневно».И поставила пустую чистую банку обратно на полку. На случай нового урожая.Вот так, моя хорошая. Консервируй обиду с умом: с сахаром самоиронии, корицей благодарности и гвоздикой принятия. Но главное — не забывай открывать крышку. Лучше в тот же день. С тем, на кого обиделась. Иначе газ невысказанности надует банку, и она взорвется в самый неподходящий момент. А нам нужен не взрыв, а прозрачный ромашковый чай. Кстати, хочешь, заварю? Без обиды.
Сказка о рыцаре и живой броне.
Псориаз.В одном королевстве, у синих озер,
Жил доблестный Рыцарь, бесстрашный герой.
Носил он доспехи, что жарче, чем день,
Чтоб скрыть под бронёю тоску да мигрень.
Он с детства усвоил жесткий урок:
"Мужчина не плачет, не делает вздох.
Мужчина не чувствут, он как кремень,
В душе он таит свою тень".
Он терпел, когда больно, молчал, когда страх,
Запирал свои чувства в стальных погребах.
Он не смел показать, что устал и продрог,
Он стыдился сказать: "Я не выдержал, Бог".
И панцирь так плотно прирос к его коже,
Что стал уж не панцирем, а второй кожей.
Блестящий, тяжелый, надежный на вид,
Но Рыцарь под ним от тоски не бежит.
А кожа - граница, где мир и где Я,
Она, как антенна, кричит, не тая.
И если словами нельзя дать отпор,
То тело включает немой разговор.
И вот на локтях, на коленях, на лбу,
Как символ тяжелую жизни борьбу,
Стал панцирь рождаться, расти и густеть,
Мешая дышать и на мир сей глядеть.
Сначала чешуйки, как мелкий песок,
Потом - будто снег, что порошит висок.
И Рыцарь чесался, и злился,
От брони не мог он отбиться.
В народе шептались: "Проклятие, порча",
А это душа кандалы разрывала.
Она говорила: "Смотри, я живая!
Я плакать хочу! Я устала, благая!
Ты спрятал меня под железный навес,
А я - это поле, воздух и лес!
Из радости, грусти, из страха, из неги!
Сними свою тяжесть, расправь свои веки!"
Рыцарь однажды у зеркала встал,
Каждой чешуйке внимание дал.
И вдруг он увидел...не монстра, не вора,
А просто лицо, что устало от спора.
Он снял рукавицу и кожу под ней
Погладил так нежно, как гладят детей.
И коже сказал: "Ты прости, дорогая,
Что я тебя мучил, в тиски загоняя.
Я был не прав, что все чувства зажал,
Я столько обид и печалей держал.
Я думал, что слабость - заплакать при всех,
А это и есть самый главный успех".
И в тот момент, под пальцами вдруг,
Затихает.. вечным казавшийся зуд.
Краснота улеглась, стала ровною гладь.
Коже больше не нужно тебя защищать
Он вышел во двор, подставил лицо
Теплу и ветрам, посмотрев в озерцо
Он чувствовал всё, и прохладу, и свет.
Он был не в броне. Он - живой. Он - согрет.
Болезнь не снялась в одночасье,
Но перестала грозою быть счастью.
Напоменание важно порой:
"Дружи со своей дорогою душой.
Не прячь свои слезы, дай волю словам,
Не будь, словно камень, будь верен делам.
Позволь себе злиться, скучать и мечтать,
Позволь себе жить, а не существовать".
Когда тело долго молчит.
Жила-была Лена.
Она привыкла всё держать в себе.
Она не плакала при людях,
не жаловалась,
не просила о помощи.
Она говорила: «У меня всё хорошо».
И тело молчало.
Оно не болело — потому что ей было некогда болеть.
Оно не уставало — потому что она заставляла себя идти дальше.
Оно слушалось, терпело
и ждало.
И однажды ночью тело заговорило.
Ей приснился сон.
Она стояла в поле, посреди пустоты.
Вокруг — ни звука, ни ветра, ни движения.
И вдруг она услышала голос.
Тихий, но отчётливый:
— Ты слышишь меня?
Лена оглянулась — никого.
— Это я, — сказало тело.
— Ты не замечала меня три года.
Я просило тихо: поспи.
Я просило сдержанно: остановись.
Я просило осторожно: скажи «нет».
Но ты не слышала.
И тогда я решило показать тебе сон, потому что иначе ты бы никогда не остановилась.
Лена проснулась с мокрыми щеками.
Она не могла понять, плачет она или нет.
Но она впервые за много лет — ни куда нп побежала, просто лежала и слушала дыхание.
Своё дыхание.
Тело говорило с ней через ритм, через тишину, через воздух, который входил и выходил.
С того дня Лена научилась слушать.
Она поняла: тело молчит не потому, что ему нечего сказать.
Оно молчит, потому что ждёт, когда его готовы услышать.
Иногда оно говорит через сон.
Иногда — через усталость.
Иногда — через внезапное желание плакать.
Иногда — через то, что мы называем «случайностью».
Но оно говорит.
Всегда.
Потому что тело не умеет врать.
Мне сорок девять. Пусть не юбилей,
То дата света, а не теней.
Стою у зеркала души своей,
Нет слов... но рифма льётся всё сильней.
* Предкам и родителям*
Я отголосок тех, кто был до века,
Во мне течёт река из молока и хлеба.
Спасибо вам, что дали плоть и кровь,
За эту жизнь, за вечную любовь.
Запали мне в наследство, как во храме,
Свечу держать, молясь о папе и о маме.
*Семье*
Спасибо, крепкий мой семейный круг,
За то, что рядом, что тепло вокруг.
За детский смех, за мудрость стариков,
За нерушимость искренних оков.
Большая стая, где ни пропадёшь,
Где каждый лучик в сумраке хорош.
Спасибо мужу — крепкое плечо,
Со мною рядом, предан, горячо.
И детям милым, что зовут меня
Родною мамой, искренне любя.
*Учителям*
Спасибо тем, кто азбуке учил,
Кто в мир науки двери отворил.
Кто терпеливо объяснял азы
И не жалел ни сердца, ни слезы.
И тем, кто жизни преподал урок,
Зажёг в душе спасительный намёк.
Их мудрость стала компасом простым,
По ней иду к просторам золотым.
*Друзьям*
И дружба — не пустой, затертый слог,
А теплый взгляд, спасительный порог.
Быть рядом, даже если дождь и слякоть,
Уметь смеяться и уметь поплакать.
Спасибо вам, что в общей борозде
Мы пашем жизнь. Мы крылья на воде.
Друзья — ценней любых мирских напастей,
Соль на столе— то знак земного счастья.
*Богу*
Благодарю Тебя за каждый перевал,
Где мой язык от немощи молчал.
За шторм, когда ломало мачты в щепки,
Я выжила. И нервы стали крепки.
За все уроки, что пришлось пройти,
Ты вразумил, не дал с дороги увести.
Я научилась видеть свет в тумане
И принимать, что Бог послал мне в каждой ране.
***
Теперь я знаю: жизнь — не черновик,
А каждый день — пронзительный дневник.
Вдыхаю утро, словно дар с небес,
Люблю росу, траву, шумящий лес.
Мгновенья складываю в сердце, как в копилку:
Улыбку мамы, детскую поделку,
Закат, чай с мятой на веранде…
Спасибо, Господи, что я еще в гирлянде
Горящих судеб и нахоженной тропы.
Мои года — великие дары.
Я — соль земли. Я — музыка в полёте.
Спасибо всем — и тем, кто здесь, со мной,
И тем, кто в небе тихою звездой.
Я каждым вдохом вас благодарю,
За жизнь, за свет, за новую зарю.
27.06.2026
Солнцестояние.
21 июня.Солнца костры догорают на взгорье,
Ночь коротка в изголовье предгорий.
Запад погас, но восток уже тлеет —
Время не спит, соловей трелью веет.
Света так много — до боли в глазах,
Тени сгорают на жестких стеблях.
Воздух дрожит, словно в линзе, расколот,
В травах гудит разомлевший и золот.
Это черта, это пик, это ярость,
Миг, когда сила с лихвой набралась.
Чуть постоит — и покатится вспять,
Чтобы ночам свою мощь отдавать.
Только пока ты стоишь на пределе,
В самой горячей, беспечной купели,
Плавится время, и нет там границ
Между полётом бескрылых и птиц.
21.06.2026
Сказка про Валю, Тень и невыплаканные слёзы.
ПиелонефритЖила-была девочка Валя. Она была как маленькое солнышко: везде успевала поболтать — с подружкой за партой, с библиотекаршей, даже с фикусом в коридоре. Разговоры и смех были её хлебом и воздухом.
Но однажды Валя нечаянно уронила поделку одноклассницы Кати и наступила на ее прекрасного картонного дракона. Случайно, совсем случайно.
Катя обиделась, и по классу пролетел шёпот: «Давайте делать вид, что её нет. Никто с ней не разговаривает. Никто». И все согласились.
В понедельник Валя пришла в школу, улыбаясь, — и вдруг наткнулась на стену спин и повёрнутых голов. Она подходила к девочкам — те отворачивались. Окликала мальчишек — те свистели в сторону. На большой перемене её как будто застегнули в прозрачный кокон, сквозь который ничего не слышно и не видно.
И тогда случилось странное. В углу класса, там, где стоял большой горшок с гибискусом, начала расти Тень. Сначала маленький серый комок. Потом длинные руки, похожие на ветки. Потом белое лицо с пустыми глазами.
— Я твоя Тень, — прошептала она Вале одними губами. — Теперь я буду везде с тобой. Чтобы никого к тебе не подпускать.
И правда: стоило Вале подойти к кому-нибудь, Тень выскакивала вперёд и закрывала девочку плотной стеной. Одноклассники видели только темноту и уходили. Валя пыталась оттолкнуть Тень, но та становилась всё тяжелее, словно мокрое одеяло.
— Ты ведь сама позвала меня, — тихо хихикала Тень, усаживаясь на плечи Вале. — Когда ты держала обиду внутри и не плакала. Когда улыбалась, а в животе был колючий клубок. Я пришла защищать тебя, но защита такая: никого не впускать и тебя никуда не выпускать.
Неделю Валя ходила с Тенью за спиной. Тень росла, закрывала её от учителей, от друзей, от солнца в окне. Валя сидела на подоконнике, обхватив колени, и внутри у неё всё застывало — как речка зимой. Она не плакала. Потому что если заплачешь — Тень увидит слабость и задушит. Так ей казалось.
Через неделю Катя подошла к Вале первая. Тень зашипела, выпустила когти, но Катя сказала громко на весь класс:
— Хватит молчанки! Мы дураки. Валя, прости. Дракона я склеила, и он стал даже лучше с золотым хвостом.
Тень попыталась закричать, но не смогла. Потому что класс зашумел, обнимая Валю. Потому что Валя наконец заплакала — и слёзы текли горячие, и Тень таяла с каждой каплей, пока не превратилась в нитку дыма и не вылетела в форточку.
Казалось бы, вот она — победа. Но ночью у Вали поднялась температура, в спине что то жгло. Мама вызвала скорую, и врач сказал страшное слово: пиелонефрит.
— Откуда? — не понимала мама. — Она же не мёрзла, не бегала грязная по лужам.
Тут старая медсестра, которая лечила детей сорок лет, внимательно посмотрела на Валю и тихо спросила:
— В школе наверно обидели, а ты терпела и не плакала?
Валя кивнула — и слёзы снова потекли по щекам. Она рассказала про тень, про одноклассников, рассказала, что ей казалось, что она осталась совсем одна, как рыба, которую выбросило на берег.
Медсестра погладила её по голове и ничего больше не объясняла. Но мама вдруг всё поняла: слёзы, которые не вышли наружу, уходят внутрь — в почки, в тяжесть, в болезнь. Особенно если долго терпишь и прячешься за своей Тенью.
Валю лечили не долго: тёплое питьё и полный покой. А когда она выздоровела, то дала себе слово: если когда-нибудь снова почувствует, что её выключили из общения, она не станет держать всё внутри. Она скажет: «Мне больно», — и заплачет первая. Потому что настоящая дружба не боится слёз. И потому что почки — это не копилка для обид.
С тех пор в классе больше никто не объявлял молчаливую войну. А если у кого-то за спиной начинала вырастать маленькая Тень — её тут же прогоняли общим смехом и тёплыми словами.
И Валя снова стала солнышком. Только теперь она знала: у солнца тоже есть право плакать дождём.
Аритмия.
В миру, где лес достал небес,
Жила семья из трёх сердец.
Берёза-мать в наряде белом,
Да Ветвь -дочь, что клонится всем телом.
И Соловей, чья песня так нежна,
Внучок, что пел играя и шутя.
И пел он так, что лист дрожжал,
Ручьи звенели затихая,
И сердце у Березы оживая,
Стучало в такт ему подстать,
Чтоб внука песню поддержать
И ритм тот лесу передать.
Но осень грянула златая,
Умчала Соловья она
В чужие, дальние края.
Берёза вся затрепетала,
И с болью, что свела в узле
Застыла в грустной немоте.
И сердца стук, что раньше билось
В ритм песне внука Соловья,
Теперь то замирало, то резвилось,
То билось часто не в попад,
То тихо - тихо еле слышно билось.
Ветвь-дочь лишь прогибается с тоской,
"Родимая, ведь я с тобой,
Твой сок течет в моей коре,
Взгляни на солнце в ноябре!
Сердце твое не хочет больше света,
Оно не слышит шелеста, привета,
Что шлют тебе трава и ветер вольный.
Оно в плену чужих долин стучит
И от того сбивается, грустит."
Березонька в тоске дрожа бессветной,
Забыв про лучи, что ласкают приветно,
Про дочь, что здесь, рядом всегда,
Про внука забыть не могла.
Силу воли собрав в свой стан
Она тянет ветви к лучам.
Чтобы сердце своё успокоить...
Но в одно прекрасное утро,
Случилось какое то чудо.
Ветер странник, что мчался по свету,
Принес ей весточку эту.
То подарок самого Соловья,
