Сказки и стихи о боли и исцелении. Психосоматика в словах

Татьяна Горбунова

Сказки и стихи о боли и исцелении. Психосоматика в словах

А если тело помнит...

А если тело помнит всё, что было?

Не только смех, не только теплый день,

А то, как сердце от тоски застыло,

И как легла на плечи злая тень.

А если тело помнит боль разлуки,

И тот момент, когда сломался мир?

Как мы сжимали в кулаки все руки,

Когда в душе царил глухой вампир.

Оно не врёт. Оно не забывает.

В нём каждый шрам — застывшая строка.

И там, где ум давно всё отпускает,

Танцует боль в колене и в бока.

А если тело помнит крик безмолвный,

Что застревал в сведённой мышце рта?

Тогда недуг — не приговор безвольный,

А запертой обиды немота.

Оно кричит на языке симптомов:

То спазмом спину сводит, то тоской.

Среди ночей, среди дневных законов

Оно ведёт отчаянный свой бой.

И врач не тот, кто мажет мазью раны,

А тот, кто смог услышать этот зов.

Разжать узлы, где спрятаны капканы,

И вынуть гвоздь из старых тайных снов.

А если тело помнит — это значит,

Что есть ещё надежда на ответ.

Оно не мстит. Оно по-детски плачет.

И просит лишь: «Услышь меня... Привет».

Так исцелим же нашу память через кожу,

Через дыханье, через тишину.

Пусть тело помнит, но пусть скажет всё же:

«Я больше не держу твою вину».

Не умею просить.

После сессии с одной замечательной леди полились строки. Записала.

Другие могут — легко, играя,

Победно смеяться у всех на виду.

А я, спотыкаясь, в углу замираю,

И словно по лезвию молча иду.

Мне кажется: я из другого замеса,

Мне вечно чего-то важней не дано.

И в зеркале — тень без веса и блеска,

И право на просьбу моё — всё равно

Что камень на шее в холодной воде.

Нельзя быть обузой, нельзя быть ни где.

Я вижу, как люди тянут ладони,

Как просят, как дышат, не чуя стыда.

А я замерзаю в своей обороне,

В броне из «я справлюсь».

Но это беда,А вовсе не сила.

Я знаю. И всё же

Мне каждая просьба — как крик в пустоту,

Как будто она мою душу итожит:

«Ты слаб, ты не нужен, ты тянешь ко дну».

Но где-то внутри, под завалами страха,

Под толщей «не должен, нельзя, не проси»,

Есть мальчик, не знающий этого краха,

Который бормочет: «Меня ты спаси».

И он не желает блистать на премьере,

Он хочет тепла, чтобы кто-то обнял.

Он хочет, чтоб в доме открылись все двери,

Где можно признаться, что просто устал.

Я вспомнил, ведь ценность не тает от просьбы,

Она не монета, не приз, не талант.

И можно не гнуться в дугу, точно гвозди,

А просто позволить чужим голосам

Ответить: «Да, можно. Да, я с тобой рядом.

Ты важен не тем, что умеешь блистать.

Ты дорог мне просто. Ты мой. Ты отрада.

Дай руку. Позволь мне тебя поддержать».

И я, не умевший просить, запрокину

Лицо к небесам и скажу в первый раз:

«Я тоже умею. Я тень свою сдвину.

Я — просьба и сила. Я здесь. Я сейчас».

И мир не разрушится, небо не рухнет.

Отказ — это просто «не может сейчас»,

Но это не значит, что дух мой потухнет,

Что я незначителен, нем и погас.

Другие умеют — и я научусь

Не сравнивать кухню с чужою премьерой.

Я больше не пленник. Я птица. Я пульс.

Я собственной жизни живая мера.

И просьба моя — не падение вниз,

А мост, по которому можно друг к другу.

Уже не один я. Уже не завис.

Я вышел из клетки навстречу кругу.

Странник.

Возвращение внутренней опоры.

Послушай историю эту,

Где время текло не по нотам,

Где странник, искавший ответы,

Бродил по глухим болотам.

Забыл он, как пахнет ветер

В рассветном, прозрачном поле,

Он был всех печальней на свете,

Не помнил о главной роли.

В груди, под ребром, как в подвале,

Спала вековая дрёма,

Там струны души ржавели,

Там ритмы не знали грома.

(Никто не сказал, что мышечный плен —

Лишь память о бегстве от острых измен.)

Он шёл, вопрошая у тени:

«Где душу мою потеряли?»

Но тени ползли на коленях,

Молчали и ускользали.

Спросил он у горного эха,

Упав на камни без силы:

«Где скрыта моя утеха?

Где корень судьбы строптивой?»

И эхо вдохнуло в пещеры,

И камень раскрылся влагой,

То вышел из почвы серой

Росток с неземной отвагой.

Росток прошептал едва ли:

«Твой поиск — не вне, а в дрожи.

Ты ищешь себя в зеркалах и в печали,

А ты — это то, что не может быть другим прожит.

Почувствуй же то, что бурлит под ключицей,

Как ток, что по нервам струится и длится…»

(Никто не сказал, что глухая стена

Бронхиолы сжимала, лишая покоя и сна,

Никто не сказал, что в надпочечной мгле

Копится страх, пригибая к земле.)

И Странник закрыл свои вежды,

И рухнул в траву, как в пучину.

Он сбросил одёжи надежды,

Увидел тоски причину.

Он слушал, как сердце не бьётся,

А варится в собственном плене,

Как в глотке испуг вьётся,

Спазмами лезет по вене.

(То горло не смело проглотить

Ком унижения, чтоб отпустить.)

Но вдруг в тишине, где ни звука,

Где только гуденье в висках,

Из почки, из вечной муки,

Родился поток в позвонках.

То был не мотив, а дрожанье —

Подземный, глубинный удар,

То почек немое признанье

Рождало внутри водопад.

И струны, что спали в окове

Из соли, песка и обид,

Проснулись на влажном просторе,

Как старый, забытый гранит.

(Никто не сказал: «Конфликт воды разрешён,

Изгнанник отныне в теле прощён,

И там, где сухою была пустота,

Теперь закипает своя правота»).

Вода поднималась выше,

До самых глазниц затопляя,

И взор его стал неподвижен,

Но видел он всё, утопая.

Он видел: не он потерялся —

Рассохлась его сердцевина,

Каркас его духа сломался,

Когда-то, в момент урагана войны.

Но ныне река, что бежала внутри,

Взломала запруды, снесла янтари.

Он выдохнул пар, словно лошадь,

Разбившая круг манежный,

И каждая клеточка кожи

Запела о доле безбрежной.

(Испуг, что в альвеолах сидел,

Разжал ледяной предел,

И бронхи, как крылья, раскрыл,

Вбирая сладость светил.)

И тут из груди его хлынул

Не кашель, не стон. Откровенье.

Свирельный, протяжный, сильный

Мотив, золотое свеченье.

То пел его надлом хрустальный,

Заполненный светом и тишиной,

То мышца, покинув подвал свой печальный,

Теплом разлилась по телу волной.

Он встал. Под ногами — не глина,

А звёздная, прочная твердь.

Исчезла навек паутина,

Отделявшая жизнь и смерть.

Он понял: душа — не награда,

Не приз, что лежит на ладони,

Душа — это то, что при аде пылает,

Не гаснет, поёт и не тает.

Путь — это трещина в сердце,

Куда прорастает крыло,

И нет единого средства,

Чтоб время вперёд потекло.

Лишь дать всему телу, без страха,

Прожить эту боль до конца,

Сложить из осколков рубаху

Из света — взамен свинца.

И Странник пошёл, напевая,

Без скрипки, без посоха, бос,

И в каждом шаге взрастала живая

Та ритмика — ожившего духа ось.

И мир отвечал ему тем же:

Пели камни, и реки, и мхи,

И стал он никем и одновременно прежним —

Тем Странником, что превращает грехи

Не в язвы, а в мудрые шрамы,

В цветущий, немыслимый сад,

Где встретились все телеграммы

Судьбы, что в нервах стучат, словно клад.

Так ищи же себя не в ответе,

А в ритме, что снимет печать.

Душа — это ветер, танцующий в свете,

Которому ты позволяешь звучать.

Сад, который цветет вдвоем.

В некотором царстве, в некотором государстве, а точнее — в обычной девятиэтажке на окраине, жил-был добрый молодец Никола. И была у него душа — не камень, а целый сад, где росли и хрупкие цветы нежности, и могучие дубы упорства. Только вот сад этот был обнесён высоким забором, а на калитке висел амбарный замок, ключ от которого Никола давно потерял.

Первая его жена, Марья Искусница, была женщиной хозяйственной. Настолько хозяйственной, что решила навести порядок не только в шкафах, но и в самом Николе. Она видела его не живым человеком, а грядкой: это выполоть, это подвязать, а это вообще выкорчевать, потому что «не сорт». Каждый его шаг она измеряла своим аршином, и всё выходило криво. Никола старался, гнулся, как ива на ветру, но Марье нужен был не муж, а послушный саженец в горшке. В конце концов, лопнуло терпение, как перетянутая струна, и разошлись они, как в море корабли. Осталась у Николы только привычка вздрагивать, когда его просили «сделать ровно так».

Потом в его жизни появилась девица Аглая. Прекрасная, статная, с горящими глазами и осанкой полководца. Она была из тех, кто смотрит на мир не как на чудо, а как на крепость, которую нужно взять штурмом. И в этой крепости у неё была своя башня, своя кузница и свой боевой конь.

Аглая всё делала сама. Абсолютно всё. Гвоздь забить? Сама. Полку повесить? Ещё вчера повесила. Дров наколоть? Уже и печь растопила, и пирогов напекла, и забор покрасила, пока Никола только перчатки искал. Она не просила помощи, потому что считала — никто не сделает лучше неё. И, надо признать, делала она всё действительно хорошо. Но в этом и была её гордыня, её неприступная крепость.

Никола поначалу восхищался. Потом растерялся. А потом и вовсе почувствовал себя пятым колесом в телеге, которую эта самая телега даже не замечала.

Он пытался ей помочь, честно пытался. Приходил с букетом — а у неё уже был свой, и повкуснее. Предлагал починить кран — а она уже вызвала мастера, потому что «это быстро и профессионально». Хотел свозить её на море — а она уже сама купила билеты, но, правда, только на себя, потому что «ей нужно побыть одной».

Аглая не умела принимать. Не умела принимать его действия, его старания, его заботу. Она была как переполненная чаша, в которую сколько ни лей — всё мимо. Ей нужно было не «вместе», а «сама, но чтобы ты был рядом». Причём рядом на безопасном расстоянии, желательно за периметром крепости.

Никола выбивался из сил, пытаясь доказать, что он тоже на что-то годен. Он чинил, мастерил, доставал, придумывал. А в ответ слышал:

— Ой, да я бы сама быстрее сделала.

Или:

— Ну, можно было и по-другому, но спасибо, наверное.

И Никола ушёл. Ушёл с ощущением, что он — не мужчина, а так, декоративный куст у ворот неприступного замка Аглаи. Красивый, но бесполезный.

И загрустил Никола. Сад его души начал зарастать бурьяном сомнений: «Может, я и правда криворукий?», «Может, мои руки не нужны никому?». Он перестал верить, что на свете есть женщина, которой можно не доказывать свою нужность, а просто быть нужным.

Но однажды, когда он в очередной раз чинил подтекающий кран на общей кухне, к нему подошла соседка Василиса. Она не стала отбирать у него инструмент со словами «дай сюда, у тебя не получится». И не стала ждать, пока он сам предложит помощь. Она просто встала рядом, подставила ладони, чтобы собрать капли, и сказала с улыбкой:

— Смотри, какая музыка получается. Кап-кап. Ты не просто чинишь кран, ты дирижируешь оркестром нашего стояка.

Никола впервые за долгое время рассмеялся.

Василиса была странной. Она, в отличие от Аглаи, не стеснялась попросить. Попросить открыть банку, донести сумку, приколотить полку. Она не считала это слабостью. Она считала это доверием. И когда Никола что-то для неё делал, она смотрела на него так, будто он не полку приколотил, а как минимум спас город от дракона.

— Коль, ты волшебник! — говорила она, разглядывая кривовато, но зато от души прибитую полку. — Смотри, она же стоит! И книжки на неё можно ставить! У меня никогда в жизни не было такой прекрасной полки!

И Никола, который после Аглаи боялся вообще брать в руки молоток, вдруг расцветал.

Но главное было даже не в этом. Василиса умела не только принимать, но и отдавать. Она не строила свою крепость, куда Николе вход был заказан. Она строила общий терем. И её желания были удивительными.

— Коль, а давай посадим у крыльца вишню? — говорила она не потому, что сама не могла, а потому что хотела, чтобы это было их общее дерево, их общая тень, их общая ягода.

И Никола неожиданно для себя сажал эту вишню с таким рвением, будто от этого зависела судьба мира.

Василиса не тянула его за руку, не толкала в спину. Она шла рядом, и её шаги были в такт его шагам. Или он подстраивался под неё? Этого уже никто не понимал. Главное, что они шли в одну сторону.

И произошло чудо. Точнее, не чудо, а закон природы, о котором Никола забыл. Сад его души снова расцвёл. Но теперь это был не просто его личный сад. Из их общего «доверяю» и взаимного «принимаю» вырос целый лес, где деревья поддерживали друг друга кронами, а корни переплелись так, что их уже нельзя было разделить.

И понял Никола главную мудрость: женщина может двигать мужчину по жизни. Но двигать можно по-разному. Можно как Аглая — идти впереди, не оборачиваясь, и тогда ты вечно один, даже если кто-то бежит за тобой. А можно как Василиса — идти рядом, иногда подставляя ладони под капли, иногда прося помочь, иногда помогая самой. И в этом обмене рождается не просто движение, а полёт.

А Марья Искусница так и не поняла, почему её идеально ровные грядки засохли. Аглая же продолжала штурмовать свои крепости, искренне удивляясь, почему в них так холодно и пусто. А Никола с Василисой жили-поживали, вишню под окном поливали и каждое утро говорили друг другу одно и то же волшебное заклинание:

— Как хорошо, что ты у меня есть. И как хорошо, что я у тебя есть.

Заикание.

Жила-была девочка Маша,

Четыре годочка всего.

Варила ей бабушка кашу,

И солнце смотрело в окно.

Но как-то во двор, на прогулку,

Бежит мохнатый щенок.

Схватил он за горлышко жутко,

Испуг был ужасно жесток.

С тех пор наша Маша молчала,

Слова застревали внутри.

Речь комом в гортани вставала,

Дрожали реснички: «Смот-р-ри...»

И спать не могла, просыпалась,

Метались в кроватке бока.

В подушку лицом зарывалась,

Боялась чужого зверька.

Но в гости к малышке-бедняжке

Спустилась Фея с небес.

В прозрачной цветочной рубашке,

С улыбкой, как у принцесс.

Она не давала таблеток,

Уколов она не несла.

Она из крылатых салфеток

Ладонью тепло провела.

Отдай мне свой страх, дорогая,

Навечно его запру.

Смотри, я уже улетаю,

Уносят ветра к утру.

И Фея тот страх положила

В хрустальный сундук под замок.

Машу крылом осенила,

Подула на голосок.

И чудо случилось, как в сказке:

Слова полились, как ручей.

Растаяли в горле завязки

Тугих узелков и речей.

Стал сон её ровным и сладким,

Никто там не скалил клыки.

Играла она на площадке,

Считала ворон у реки.

Наука простая, поверьте:

Где Фея тепло принесёт,

Там даже от страха смерти

Душа, словно сад, расцветёт.