Возвращение к себе

Последнего своего ухажера она привела в мои четырнадцать. С Олегом у нее были относительно долгие отношения: больше двух лет. Бабка все эти годы сетовала на то, что мать живет одна. Поэтому, после появления Олега стала наседать на маму, что нужно брать быка за рога и срочно выходить замуж.

Олег был каким-то депутатом в городском муниципалитете. Благодаря ему мать сначала стала завучем в своей школе, затем получила место в местной администрации, а позже – и в департаменте образования. Почему-то пролезть в департамент для нее было особенно важным пунктом. Возможно чтобы утереть нос отцовской любовнице.

Ко мне Олег относился прохладно. Не то чтобы он должен был заменить мне отца – даже наоборот, мне нравилось, что он меня практически не замечал. Когда он приходил, я всегда запиралась в своей комнате и не высовывалась, пока они не уснут. Ложиться спать часто приходилось голодной: мама и ее любовники долго распивали вино на кухне, а после перемещались в спальню. Иногда характерные охи и крики были настолько долгими, что я засыпала от усталости и бессилия, спрятав голову под подушкой.

В мои шестнадцать мать перемкнуло. В день моего рождения Олег пришел с двумя букетами цветом: для мамы, так как это был в первую очередь ее праздник, и для меня. Я сразу заметила ее недовольное лицо и отказалась от букета. В ту ночь крики из маминой спальни были особенно громкими. На утро, когда Олег уехал, мать сильно меня избила и, по классике, оттаскала за волосы. Трех роз в день рождения для нее было достаточно, чтобы прийти к выводу, что я хочу отбить у нее мужика.

Перепадало мне часто. За неправильный вздох, криво сложенное кухонное полотенце, недосоленные макароны – мать лупила меня почти за все. За долгие годы детства я научилась определять ее настроение по дыханию за стенкой по утрам, когда она просыпалась, и по шагам в подъезде по вечерам, когда возвращалась с работы. В школе она была идеальной учительницей, любимицей большинства учеников. Ее навещали выпускники, дарили дорогие подарки на праздники, усыпали благодарностями за то, что она наставила их на верный путь. Позже она дослужилась до лучшего учителя района. Все знали ее, как идеального педагога, но никто не знал, что она творит дома. Бабушка все знала и слышала, но никогда не вмешивалась.

Я обижалась, рыдала навзрыд, задыхалась, ловила панические атаки из-за нехватки воздуха, просила судьбу послать мне смерть, думала о самоубийстве. Когда слезы заканчивались и рыдать больше было нечем, я молча лежала на кровати и смотрела в потолок. Тогда я думала, что мать наказывает меня за мое рождение, за то, что я не смогла повлиять на отца и удержать его, за то, что не сохранила нашу семью. Я успокаивалась, сама себе обещала исправиться, стать лучше и заслужить любовь мамы, и засыпала. Осознание ко мне пришло намного позже, чем следовало.

***

Мама молча стояла у окна. Снаружи спускались сумерки. Свет в палате был выключен, поэтому я не видела ее лица. Она все также тяжело вздыхала и судорожно сжимала телефон побелевшими пальцами. Мы не виделись два дня, а она до сих пор не сказала ни слова.

Я тоже молчала. Совсем не важно, кто первым начнет разговор – скандала не избежать.

Прошло около тридцати минут, как она пришла. Все это время она разглядывала соседний корпус больницы. На улице стало совсем темно, и я зажгла лампу над кроватью. Услышав звук переключателя, мать обернулась ко мне.

– Ну, так и будешь молчать? – ее голос разлетелся по палате.

Требовательный и властный тон, как и всегда. Первый признак того, что она вытрясет из меня всю душу. Как правило, пытаться доказать свою правоту уже не имело смысла: мама включала свой характерный голос, когда выводы о ситуации уже были сделаны и спорить с ней было бесполезно. Проще было сразу признаться, что ты дерьмо.

Она выжидающе смотрела на меня. В тусклом свете прикроватной лампы я заметила, что мамины руки била мелкая дрожь. Я собралась с мыслями и подняла глаза.

– Что ты хочешь от меня услышать?

Ее лицо изменилось. Я заметила, как на правой щеке дрогнул мускул, а глаза сузились в узкие щелочки. Мама поджала губы в тонкую линию и расслабила пальцы. Я знала это выражение: внутри закипала злость и ненависть ко всему живому. Она отбросила телефон на стул, так и стоявший у окна, и приблизилась ко мне. Я смотрела на нее сверху вниз, как в детстве. На мгновение я задумалась, что внутри меня так и осталась та испуганная маленькая девочка. Я по-прежнему боялась собственной матери, боялась смотреть ей в глаза, боялась, что она может меня ударить. Я была взрослой, почти тридцатилетней женщиной, но глубоко внутри я держала ту восьмилетнюю девочку. И не знала, как помочь ей выбраться.

Мама шумно выдохнула и отвела глаза.

– Ладно, ты можешь объяснить мне, что у вас... – она непонятно взмахнула рукой, – что у вас произошло?

Я опешила. Это что, первые ростки здравого смысла? Что-то в выражении ее лица изменилось. Я никогда не видела маму такой растерянной. Снова собравшись с мыслями, я рассказала ей события того вечера. О связке маленьких кульков и мутном рыжем порошке. О том, как нашла их и о реакции Димы. О его признании и о том, как он толкнул меня и пнул в плечо. И о том, что за несколько дней до этого я узнала о беременности.

Мама слушала молча, внимательно и не перебивая. Он сидела на кровати напротив меня и смотрела куда-то в сторону. Я видела, как меняется ее лицо. Теперь мы словно поменялись местами – она выглядела потерянной и испуганной. Руки дрожали, и мама, стараясь скрыть дрожь, судорожно, до хруста сжимала пальцы. Лицо и шея становились все бледнее. В тусклом свете больничной прикроватной лампы она скорее походила на ожившего покойника.

Я рассказала ей все, в мельчайших подробностях. Стараясь ничего не упустить, я часто запиналась и замолкала, вспоминала события того вечера. Черная дыра в памяти разрасталась, словно вытесняла произошедшее. Позже я узнаю, что моя психика старалась таким образом защитить меня. Но сейчас я все больше была уверена, что схожу с ума.

Мама, заметив мое беспокойство, спокойно ждала, когда я продолжу. Возможно, это был наш первый и единственный откровенный разговор. Я не могла припомнить, когда мы разговаривали вот так: мама молча слушала и не перебивала, а я не боялась говорить. В какой-то момент я подумала, что сейчас она точно встанет на мою сторону. Как же я ошибалась.

Закончив, я принялась разглядывать свои ладони, лежащие на коленях. Руки дрожали, а я не решалась поднять глаза. Слез не было, но я чувствовала назревающий в горле ком.

Мама решила нарушить тишину первой.

– Ты же не думала, что я действительно поверю в этот бред сумасшедшей?

Я замерла и повернулась к ней. Мама все также смотрела куда-то мимо меня и демонстративно закатывала глаза. Я знала это выражение с ранних лет: злость достигла своего пика. За ней всегда следовала первая пощечина.

– Что ты хочешь мне этим сказать? По-твоему, я обманываю? – мой голос дрожал.

– Ради всего святого, Лиза! – мама вскочила с кровати.

Я инстинктивно сжалась. Хотелось уменьшиться до размеров молекулы, только бы она меня не тронула. Мама же отвернулась и отошла к окну. Изредка поглядывая на меня, она что-то искала в своей сумке, стоящей в кресле.

– Ты хоть понимаешь, какой это позор для вашей семьи? Какое это пятно на моей чести? Когда Дима позвонил мне из больницы и рассказал о происходящем, я была в ужасе. Ты должна благодарить его за то, что он замял это дело перед полицией. Ты не хуже меня знаешь, что врачи должны сообщать о поступлении таких как ты.

– “Таких как я” это каких? – я не выдержала.

– Наркоманов, Лиза! – рев разлетелся по всей палате.

Мама что-то достала из сумки и вернулась ко мне. В правой ладони она сжимала кислотно-желтую пластиковую папку для документов, закрытую на кнопку.

– На, полюбуйся, – она протянула руку.

Я открыла папку и заглянула внутрь: ворох бумаг с подписями и печатями. Вытащив несколько из них, я быстро пробежалась глазами. Медицинское освидетельствование на состояние наркотического опьянения. Похожее я видела у нарколога, который приходил накануне. Я сложила бумаги обратно в папку и закрыла ее. Вместе с щелчком кнопки улетучилась уверенность в том, что мама мне поверит.

– Ну, что ты на это скажешь? – она выжидающе смотрела на меня.

– Я все тебе уже сказала. Послушай… – начала я, но мама меня перебила.

– Нет, это ты меня послушай! – она подошла ближе и ткнула меня пальцем в плечо. – Я не знаю, какой извилиной своего куриного мозга ты думала, но почему тебе ни на секунду не пришло в голову, насколько ты меня подставляешь? Я – почетный и уважаемый педагог в Пермском крае, а ты даже не вспомнила об этом. Если терпение Димы после твоих выходок лопнет и это всплывет наружу, вся моя жизнь рухнет. Все, что я строила последние тридцать лет.

– А что насчет моей жизни, мама? – взорвалась я. – Я, если что, все еще твоя дочь. Я почти десять лет прожила с наркоманом, не зная об этом. Он избил меня и накачал наркотиками. Я потеряла ребенка. И все это, я напомню, за один вечер. И что я получаю в итоге? Вместо поддержки и защиты ты встаешь на его сторону, обвиняешь меня во лжи и печешься о своей репутации.

Мама что-то собралась сказать, но я, повысив голос, продолжала.

– Да в гробу я видела твою репутацию, понятно?! Напомню, что ты все еще моя мама, а матери, вроде как, по умолчанию встают на сторону своего ребенка. Но, конечно же, только не ты. Тебе проще поверить, что я закостенелая наркоманка, чем хотя бы раз встать на мою защиту. Да что вообще с тобой не так?

На последней фразе мой голос сорвался в крик. Я услышала шаркающие приглушенные шаги в коридоре и замолчала. Не хватало только, чтобы наш скандал слушала вся больница. Мама заметила мое замешательство и наклонилась ко мне. Наши лица теперь находились напротив друг друга.

– Пожалеть тебя надо, защитить? Кто ты такая, чтобы я тебя защищала? Это во-первых. А во-вторых, прекрати уже жаловаться. Вечно ты жертва, вечно тебя надо понимать и защищать. Знаешь, кто ты? Никто, ноль без палочки, да еще и наркоманка. Вот ты кто, а не моя дочь, – прошипела она мне в лицо и поднялась.

Я смотрела на нее снизу вверх. Мама, не сводя с меня глаз, вырвала из рук папку и продолжила.

– Если ты обосралась в жизни настолько, что скатилась к наркотикам, то имей в себе смелость признаться в этом. Я напомню: это тебя нашли накаченной непонятной дрянью. Тебя, которая захлебывалась собственной рвотой и валялась в луже собственной крови и дерьма, а не Диму.

Мама вернулась к окну, убрала папку, взяла сумку и направилась к выходу. Остановившись у двери, она снова повернулась ко мне.

– Иногда смотрю на тебя и удивляюсь, как Дима столько лет вытерпел с таким недоразумением, как ты. У тебя мозгов не хватило даже на то, чтобы родить ему вовремя. Как была бестолковой, так и осталась. – на этих словах она вышла из палаты, но сразу заглянула обратно. – Напряги, наконец, последнюю извилину в своей прекрасной головке и добровольно сдайся на лечение. Только учти: ко мне за помощью не приходи. Матери у тебя больше нет.

На этих словах она вышла из палаты и громко захлопнула за собой дверь. Я слышала гулкий стук ее каблуков о кафель в коридоре. Сердце бешено стучало, а голова взрывалась тупой болью. Я выключила свет, натянула одеяло на голову и заплакала.

Глава 4

Иллюзии счастливой жизни

Я была в больнице уже девять дней. Врачи приходили много и часто. Психологи, психиатры, наркологи, терапевты, гинекологи, травматологи… Кого я только ни встретила. Каждый из них говорил о чем-то своем, но в конце разговор сводился к одной теме: вред наркотиков. Нарколог на мои попытки доказать обратное понимающе качал головой и говорил, что зависимые никогда не признаются в своей зависимости. Одна из медсестер всегда суетилась вокруг меня, заходила с десяток раз на дню, приносила супчики и пирожки из дома; другая же – смотрела свысока и как будто с презрением, тяжело вздыхала и сетовала на потерянное поколение.

Несколько раз в день мне ставили капельницы, проверяли температуру, пичкали горстями непонятных таблеток. В первые пару дней после операции меня страшно тошнило. В первый раз я не успела даже встать с кровати, меня вырвало на пол рядом. Как назло, в тот день дежурила противная медсестра. Перед тем, как убрать, она минут десять отчитывала меня за произошедшее. Мутная, желтая, горькая слизь просилась наружу. На второй раз я все же решилась встать и доковылять до уборной. Ноги не держали, а промежность настолько скрутило от боли, что из глаз полетели искры. Я упала на пол рядом с постелью, но рвоту сдержала. Кое-как на четвереньках добравшись до унитаза, я просидела с ним в обнимку ближайший час, пока меня не нашел гинеколог. С тех пор блевала я строго в алюминиевый, повидавший виды, таз с гордой надписью “Отходы”.

Гинеколог привел за собой нарколога. Они дружно вздыхали и обсуждали между собой, что всему виной передозировка и последствия длительного наркоза. Я обнимала таз и думала, до чего меня довел собственный муж.

Синяк на правом предплечье, с любовью оставленный Димой, почти сошел. Медсестра с пирожками заботливо приносила какие-то примочки и мази, чтобы снять воспаление и отек. С левой рукой оказалось сложнее. На предплечье красовались пять или шесть следов от иголок. Нарколог, осматривая меня, сказал, что ту парашу я вводила именно сюда. Раны саднили и чесались. Я расчесывала их до крови, снова желая содрать кожу. По всему предплечью стал расползаться фиолетово-черный синяк, а один из следов загноился. Я, вспоминая поучительные лекции о наркоманах в школе, испугалась, что это гангрена. В тот день нарколог привел с собой хирурга. Они долго и с нескрываемым интересом рассматривали мою руку, а я снова обнималась с тазом. Остаться без руки мне хотелось меньше всего – я была левшой. Я паниковала, сдерживала слезы и рвоту и пыталась понять, о чем говорят врачи. Заверив, что рука останется на месте, следы чем-то промыли, обмазали и замотали по самый локоть. Я же успокоилась только через три дня, когда весь гной вышел, а ранки начали заживать.

На шестой день я впервые вышла из палаты. Вредная медсестра заставляла меня “расхаживаться после операции”, но я ограничивалась только своей клеткой. Живот и промежность скручивало. Ноги отказывалась передвигаться после долгого бездействия, я плакала, но все равно шла вперед, обнимаясь со стенкой. Голова, обмотанная связкой бинтов, кружилась. Все перед глазами расплывалось. Я почти не видела ни рыжих кушеток, ни пластиковых дверей, ни цветочных горшков на окне впереди меня. В какой-то момент затылок так сильно взорвался болью, что я вскрикнула и упала на колени. Тогда от сильного удара я разбила правую коленку, но не это оказалось самым страшным: у меня разошлись швы. Я снова лежала в луже собственной крови, только теперь посреди больничного коридора. Кто-то вокруг суетился и кричал. Меня подняли под руки и уложили на каталку. Боль в животе и между ног была настолько сильной, что я сразу отключилась. Не знаю, сколько времени прошло после операции, прежде чем я снова пришла в чувство. Медсестра сразу позвала врача. Он что-то долго и нудно объяснял, но я практически не слушала. В самом начале разговора он сказал то, что я больше всего боялась услышать: я больше не смогу иметь детей. Он сказал это так спокойно, мимолетом, как будто говорил о погоде. В ту ночь я снова плакала и обнималась с тазиком.

Впервые о детях я задумалась лет в двадцать, когда мы с Димой начали жить вместе. Мне хотелось иметь рядом кого-то, кто будет любить меня просто так. Не за вкусный ужин или красный диплом. Безусловной любовью, которую не нужно заслуживать. К тому же, тогда Дима казался идеальным вариантом на роль отца. Мы заговорили о детях накануне свадьбы. Я много лет не могла забеременеть, бегала по обследованиям, пачками сдавала анализы, несколько раз лежала в больнице. А когда забеременела, сразу потеряла этого ребенка.

В первые годы наших отношений мне казалось, что я нашла такого человека в Диме. Тогда наши отношения казались идеальными. Я не боялась ему открыться, не боялась рассказать о своих страхах, детстве и отношениях с матерью. Он принимал мою тревожность по каждому пустяку и поддерживал. Первая трещина появилась спустя год после того, как мы начали жить вместе. В какой-то миг я стала ловить на себе косые взгляды одногруппниц, а за спиной снова появился навязчивый и злобный шепот. Через неделю Женька, моя подруга с другого факультета, первой решилась рассказать мне, в чем дело. Кому-то из институтских девчонок попалась его анкета на каком-то сомнительном сайте знакомств. В анкете были выложены его личные фото, в том числе и с друзьями из института, а также много личной информации. По слухам, Дима активно переписывался с девушками, а с кем-то даже встречался и проводил ночь в какой-то дешевой гостинице на окраине города.

В тот вечер дома был грандиозный скандал. Как оказалось, анкет было несколько: не только на том сайте, а и в аналогичных приложениях. Дима упорно отпирался. Сначала сваливал вину на кого-то из своих друзей, мол, это просто плохая шутка; затем говорил, что его друг, тот самый Сашка Левицкий, который слыл вторым бабником в институте, попросил Диму сделать анкету под его именем. Сделать анкету под своим именем и со своими фото Саша не мог: боялся, что об этом узнает Катя и это может ранить ее чувства. О моих чувствах, судя по всему, никто в тот момент не думал. Спустя несколько часов скандалов Дима удалил все анкеты и приложения, а я впервые почувствовала себя преданной. Когда я решила рассказать об этом матери, она ответила, что причину нужно искать в себе. Если мужик смотрит налево, значит со мной что-то не так. Сейчас я понимаю, что в ее отношениях с моим отцом ее совет почему-то не сработал. Тогда же я еще глубже начала копаться в себе.

После того случая сомнения в изменах стали все более частыми. Дима регулярно пропадал, отключал телефон и возвращался под утро, иногда с синяками на шее и царапинами на спине. На мои вопросы он либо отмалчивался и отшучивался, либо срывался и после по несколько дней не разговаривал со мной. В какой-то момент мое любопытство победило здравый смысл, и я все-таки залезла в его телефон. Никаких дейтингов, подозрительных сайтов или сообщений – не было ничего. Только общие чаты с его друзьями и несколько сухих и формальных переписок с одногруппницами. Я кое-как успокоилась и уснула.