Полная версия:
Возвращение к себе
Тася Фишер
Возвращение к себе
Пролог
Падение длиною в жизньУ меня мерзнут пальцы. Я даже не сразу это замечаю. Ощущения давно путаются и пропадают, как радиосигнал на старом приемнике. Иногда кажется, что тело больше не мое: чужие ладони, чьи-то озябшие ноги, спина, в которую впиваются металлические прутья над холодной водой. Я сижу, отчаянно схватившись за ржавую перекладину, будто пытаюсь не дать себе исчезнуть окончательно. Но исчезновение идет изнутри, медленно и неумолимо. Я почти не чувствую лица. Щеки онемели от ветра, а губы – от крика, который так и не смог прорваться наружу. Я дотрагиваюсь до них: кожа сухая, потрескалась от плача и бессонных ночей. В горле саднит, каждый вдох отдается леденящим уколом между ребрами. В ладонях у меня ключи и обручальное кольцо. Металл впивается в мокрую кожу, оставляет красные следы. Я сжимаю их как можно сильнее – будто, если отпущу, то вообще не останется ничего настоящего, материального. Доказательства, что я когда-то существовала. Странно: кольцо как будто тяжелее, чем раньше. Настолько, что аж ломит пальцы. Я кручу его в ладонях. “Символ семьи” – вспыхивает, как издевка, голос матери.
А потом появляется другая боль. Не телесная. Она становится слишком сильной, почти сладкой. Я вспоминаю, как в детстве мама вырывала у меня тетрадку с рисунками и рвала ее, пока я стояла, задыхаясь от обиды, и страх бил горячей волной по внутренностям. Вспоминаю, как шептала ей сквозь слезы: “Я постараюсь лучше”, а она хмыкала: “Стараться все равно мало, ты не способна”. Эти слова раз за разом жили под кожей, расползались липким ядом по венам. Я провожу языком по зубам — они стискиваются от злости и боли. В голове спорят сразу несколько голосов:
“Перестань жаловаться, опять ты жертва”.
“Идиотка, опять ты все испортила”.
Я ощущаю тяжесть, будто мешок с песком давит на грудь и живот. Нечем дышать, плечи горят от напряжения, все тело сведено судорогой страха. Вдруг осознаю: я хочу закричать. Закричать громко, чтобы ветер заглушил, чтобы выплюнуть все чужое накопленное внутри. Но голос не поднимается выше хрипа. Похоже, мое горло разучилось произносить собственные “нет”, разучилось просить о любви, о жалости. Откидываю голову назад, всматриваюсь в черное, молчаливое небо.
“Кому я теперь нужна?”.
Вопрос глухо оседает в голове, тяжело и сиротливо. В ладони ключи и кольцо – два холодных, безразличных якоря, больше не связывающих ни с домом, ни с чем-то важным, ни с самой собой. Я бросаю их вперед, и вместе с ними из меня уходит последнее – надежда. Слышу всплеск. Все, что было “моим”, теперь тонет там, внизу. В кармане давит еще одна тяжесть – электрическая и хрупкая. Наполненная голосами, которые всегда были для меня эхом боли и равнодушия. Телефон. Я смотрю на черный поцарапанный экран. Провожу по нему пальцем. Онемевшей кожей чувствую едва ощутимые царапины на стекле. Швыряю его так, чтобы он пропал навсегда. Я – только дрожь в мышцах, слабость в коленях и пустота, разливающаяся по груди. Грудь сжимает судорога, пальцы медленно теряют хватку на ржавом металле. Контроля больше нет. Я встаю на перила, носки ботинок скользят, но мне уже все равно. Смотрю вниз: все, что могло причинить мне боль, уносится в холодном течении. Я думаю, что если бы хоть раз услышала: “Лиза, ты хорошая, ты достойна”… Но, нет.
Вдох – жидкий, рваный, как будто через иглы.
Я закрываю глаза. Я растворяюсь в этой темноте.
Падение было долгим, как жизнь.
А потом – ничего. Лишь тяжелая, бесконечная тишина.
Глава 1
Часть первая Не надейтесь на сочувствиеВы когда-нибудь задумывались, что такое “счастье”? Первый попавшийся сайт с умным видом сообщает: “Счастье – это эмоциональное состояние, которое сопровождается чувством удовлетворенности, радости и благополучия”. Простые слова, но что за ними кроется на самом деле? Что такое удовлетворенность? Как ощутить радость? Можно ли измерить благополучие и сравнить – сегодня его больше или меньше, чем вчера?
Если спросить успешного предпринимателя, он наверняка скажет: счастье – это когда нет долгов, когда бизнес идет в гору, когда можно позволить себе все, что угодно. Для матери, не сомневаюсь, счастье – это здоровье ребенка, первое «мама», звонкие шаги босых ножек по коридору. А спортсмен, который однажды держал в руках золотую медаль, уверен, что ни с чем не сравнится тот миг, а он был по-настоящему счастлив. Но стоит заглянуть глубже – что это за счастье такое?
Маленькие дети вырастают и стремительно превращаются сначала в тех самых бунтующих, неуправляемых подростков, а затем – в угрюмых взрослых. В тех, у кого свое, отдельное от каждого, лицо. Они учатся, заводят друзей, знакомятся, женятся, создают семьи. Каждый из них обзаводится «правильной» работой, берет ипотеку, строит быт с вечным стремлением сделать его лучше. Пару раз в году выезжает в отпуск, чтобы скинуть усталость, накопленную между рассветами и закатами, встречается с друзьями, реже – с родителями.
А дальше все кажется шаблонным. Жена, измотанная заботами, тяжелеет душой и все чаще срывается либо на мужа, либо на собственных детей. Муж, уставший от упреков и бытовой суеты, куда-то исчезает вечерами, соблазняясь легкостью интрижек и пустых обещаний. Но спроси любого из них – они все равно скажут: «Я счастлив, у меня все хорошо». Правда ли это?
Когда мне было двадцать девять, мне казалось, что я живу свою лучшую жизнь. За плечами были золотая медаль и диплом с отличием; стабильная работа, которая казалась мне престижной; правильный, «видный» брак. Все внешние признаки успеха – уютная квартира, машина, плотный круг общения, отпуск пару раз в году, банальные хобби для равновесия… Все, вроде бы, складывалось так, как должно, чтобы смело назвать себя счастливой.
И все же, каждый вечер, ложась в постель, я подолгу смотрела в потолок. Усталость сжимала внутри ледяным комком. Это не та усталость, что приходит после насыщенного и яркого дня, а другая. Серая и липкая, которая незаметно вытягивает из тебя все силы. Стоило остаться в тишине, и в голове начинал крутиться привычный, заезженный до дыр, внутренний монолог. Зачем я сказала это? Почему они поступили так? Для чего я это вообще делаю? И тут же, как снежный обвал, поверх этих вопросов накатывали куда более тяжелые: а зачем я вообще живу? Действительно ли я на своем пути? Тех ли целей я добиваюсь и об этом ли я мечтала ночами много лет назад? С каждым днем, с каждой бессонной ночью этих вопросов становилось все больше, а я все глубже увязала в невидимой трясине самобичевания. И так незаметно оказалось, что внешнее благополучие вовсе не всегда приводит к внутреннему счастью.
***
Я поднималась из темноты к свету. Медленно, будто пробиралась сквозь вязкую мутную воду. Первое чувство: не боль, даже не страх, а странная легкость, та самая, которая бывает на грани сна и яви. Постепенно до меня доходит: я не дома, в незнакомой постели, вокруг все чужое. Мозг едва зацепился за тихий запах антисептика. Этот запах где-то внутри отзывается болью, будто что-то вырвали с корнем.
Я медленно открыла глаза. Меня встречает холодный ровный свет. Реальность возвращается постепенно, как после долгой зимы приходит первая капля оттепели. Я лежала на спине. Тело под накрахмаленным пододеяльником кажется чужим и слабым, но даже это не самое страшное. Хуже всего – ощущение потери, оно разливается внутри ледяной пустотой. Почему-то именно сейчас вопрос о счастье кажется особенно нелепым и чужим. Все, о чем я когда-то думала, все, на чем строила представление о своей жизни, исчезло. Осталась только я.
Я попыталась моргнуть. Глаза не поддавались, веки словно сдавили тугой повязкой. Краем глаза я заметила силуэт в углу и перевела взгляд: мама. Комната поплыла перед глазами, а силуэт стал еще более размытым. Я моргаю и пробую еще раз.
Мама сидела на стуле у окна. Прямая, как струна, с напряженным лицом. Губы поджаты, брови нахмурены, взгляд тяжелый, строгий. На каждый мой выдох она отвечала цоканьем языка, время от времени закатывая глаза, словно и здесь все ее раздражает: и комната, и дочь, и сам воздух.
До меня не сразу дошло, где я. Почему здесь все белое. Почему запах антисептика и спирта так щекочет в носу. Почему тело такое обессилевшее. Почему внизу живота крутит ощущение, словно меня пропустили через мясорубку. Грудную клетку давят тиски, но то ли это страх, то ли боль, отличить невозможно. Попытка припомнить последнюю ясную картину проваливается: вместо воспоминаний – черные пятна. Отрывки грубого голоса и крика, который срывается в рычание. Теплый пол под пальцами. Глухой удар и темнота.
Я снова перевела взгляд на мать: со мной точно произошло что-то важное, но даже спросить вслух не хватает сил. Губы пересохли, во рту странный привкус. Мать смотрит прямо, сурово и оценивающе, словно ждет не объяснений, а подтверждения собственных мыслей.
В этот момент в палату зашел врач. Его слова доносились как будто сквозь вату, будто он разговаривал не со мной, а мимо: про «травму головы», «отдых», «операция прошла хорошо». Мельком, на непонятном языке, проскакивает и что-то про беременность и осложнения, но информация не складывается в единую картину. Из левой ладони торчит тонкая капельница. Я снова напряглась и попыталась вспомнить, почему я здесь. Медленно повернув голову к стене, прислушалась к собственному дыханию. Воздух в палате тяжелый, сухой. Рука, которая словно существует отдельно от моего тела, ощупывала колючее покрывало.
Врач что-то говорил матери. Я попыталась сосредоточиться, но мозг улавливал только короткие обрывки фраз.
– Наблюдение еще как минимум неделю…
– Сотрясение средней тяжести…
– Особенно важно соблюдать покой, никаких стрессов…
– Большая потеря крови…
Потеря крови? Что-то внутри сжалось. Непослушной рукой я нащупала низ живота. Что-то не так, но я не понимаю, что именно. Рука отказалась слушаться и упала на покрывало.
Мама внимательно, не перебивая, слушала врача, но время от времени я чувствовала ее косые быстрые взгляды. Наверняка она как всегда морщит лоб и закатывает глаза в потолок. Я знаю, что ее раздражение становится только сильнее.
Сотрясение? Почему? Попытка вспомнить приводит к дрожащей вспышке страха: обрывки криков, мужской голос, резкий толчок в грудь, чувство падения, боль. В памяти всплыла тонкая ниточка воспоминания. Голова сразу взорвалась тупой болью. Меня охватила волна паники, но сил нет даже на глубокий вдох. Я невольно перевела взгляд на мать: та стояла возле стула в своей коронной позе: руки скрещены на груди, губы поджаты, из-под юбки выглядывали острые колени. Движения нервные, короткие. Правая рука сжимала телефон так, что побелели костяшки, на лице застыло выражение усталости с примесью плохо скрываемого укора. Доктор продолжал что-то монотонно объяснять. Я заметила в его руках то ли папку, то ли планшет.
В голове на долю секунды вынырнул странный, резкий образ: что-то рассыпчатое и мягкое, молния в руке, металлический звон, потом пустота. Мутно-рыжее? Чей голос? Я закрыла глаза, стараясь выстроить обрывки в ровную линию. Голову сдавил тугой обруч. Металлический привкус во рту, а следом за ним – тревога. Что-то очень важное, страшное, случилось со мной. И я хочу вспомнить, что.
…В полудреме я стою как будто внутри чужого тела. Все вокруг размыто, напряжение становится громче и тяжелее. Я долго сижу в прихожей, сжимая в руке что-то маленькое и подозрительное. Сердце колотится настойчиво и быстро. Сознание вихрем прокручивает воспоминания, словно кинопленку, в обратном порядке, возвращаясь к самому началу.
***
Я с трудом вваливаюсь в квартиру и, удерживая ворох тяжелых пакетов у двери, пытаюсь нащупать ключ. На вешалке небрежно висит куртка мужа. Разувшись, я вешаю сверху свое пальто, и они оба падают на пол с громким грохотом.
– Твою мать.
Карманы Диминой куртки как всегда набиты ненужной мелочью: старыми чеками, зажигалками, конфетными фантиками, иногда даже инструментами. Все это добро ворохом разлетается по полу прихожей. Это барахло было уже настолько привычным, что я не глядя собираю его и распихиваю по карманам. Хочется лишь быстрее разложить его по местам и переодеться.
В какой-то момент рука натыкается на что-то легкое, гладкое, не совсем привычное по ощущению. Связка маленьких полиэтиленовых пакетиков. Они едва шуршат в моей ладони, и первое желание – не обращать внимания, просто положить обратно. Но что-то заставляет меня взглянуть внимательнее. Я вытаскиваю один кулек из связки и поднимаю на свет. Внутри мелко перетертый порошок, вроде щепотки муки или детской присыпки, но мутно-рыжего цвета. На секунду возникает желание узнать его запах, но пакетик тщательно запечатан с обеих сторон. Я почему-то держу его в руке, пытаюсь угадать, что это. Дима вообще умел удивлять своими рабочими заморочками. Он был химиком по образованию, работал в государственной лаборатории, а дома иногда банально забывал помыть руки. Порой приносил какие-то пробы, резиновые перчатки или лабораторные тряпки, которые я безропотно стирала, не вникая в суть.
Я плохо разбиралась в химии, но на реагенты это походило с трудом. В голове всплывает одна за другой куча объяснений: может, это присыпка, соль для ванн, средство для обуви. Абсурдно, но в моменте я даже думаю о корме для рыбок, хотя у нас никогда их не было. Я ищу глазами повод думать, что это ничего страшного, но руки сами тянутся к его куртке. Во внутреннем кармане что-то прощупывается: скрученная в трубочку сторублевая купюра со следами того самого порошка по краям. От этого мне становится совсем не по себе.
Только не это.
Сердце сжимается: я знаю, как обычно он относится к деньгам. Так он никогда их не складывает. Я сижу в прихожей, уже не в силах притворяться спокойной. Полиэтиленовый кулек неприятно давит ладонь. Я всеми силами отталкиваю реальность, не позволяю себе произнести это слово. Нет, не может быть. Это не про него. Это вообще не про мою жизнь. Я цепляюсь за самые нелепые версии, готова придумать тысячу оправданий, но навязчивый голос в голове уже сложил все детали в одну общую картинку.
Это началось около года назад. В какой-то момент Дима внезапно стал пропадать. Уходил рано утром на работу и возвращался глубокой ночью. Бывали дни, когда он не появлялся больше суток. Он ссылался на работу и высокую загруженность, я верила и старалась не давить на него еще сильнее. В то же время дома стали появляться непонятные колбочки и пробирки с какими-то надписями, засаленные тряпки и еще куча неизвестной дребедени. Тогда же появился и насморк. Дима говорил, что это то хроническое, то просто разъело слизистую из-за едкого дыма, и отказывался идти к врачу. Я гадала, почему за 10 лет хронический насморк проявил себя впервые, и опять же старалась не давить.
Руки начинают предательски дрожать. Каждая секунда напряжения становится мучением. Я чувствую, как внутри меня что-то ломается, дыхание становится отрывистым. В этот момент хлопает дверь: Дима вернулся. Он появляется в коридоре и улыбается, видя меня перед собой. Его взгляд падает на мои руки. Я вижу, как он меняется. В глазах мелькает нечто острое, страх или раздражение, но я не успеваю понять.
– Где ты это взяла? – он кивком указывает на мою руку.
– В твоей куртке.
На одно короткое мгновение наши взгляды встречаются, и он сразу отводит глаза. Я зажимаю этот несчастный кулек в руке, как будто, пока держу его, вся моя жизнь не расползется окончательно.
– Дима, что это?
Тишина.
– Брось, Лиз, не начинай, – он отмахивается, бросает куртку на кресло, будто вовсе не замечает в моих руках ничего странного.
– Я не начинаю, я спрашиваю.
Он блуждает взглядом по коридору и с показным равнодушием снимает ботинки.
– Это не мое. Наверное, у меня в кармане кто-то забыл. Я не знаю, откуда это. И вообще, почему ты шаришь по моим карманам?
– Прекрати, не переводи тему, – я чувствую, как следом за руками начинает дрожать и голос.
Он молчит, потом вдруг деловито пожимает плечами:
– Может, коллеги с работы. Ты же знаешь, иногда после смены вместе сидим, перекладываем свое барахло…
– Серьезно? И они вот так просто забывают в твоей куртке личные вещи, да еще и в таком количестве? – я показываю пакетик ближе.
На лице мелькает усмешка. Я вижу, как он старательно избегает моего взгляда, делает вид, что ему все равно, но в глазах бурлит страх.
– Это, – он откровенно скривился, – просто реагент один. Для продажи.
Я чувствую, как сердце падает куда-то вниз, а по рукам расползаются мурашки. Не те, которые возникают от волнительного прикосновения, а чужие и липкие, приносящие с собой мертвый холод.
– Что значит “для продажи”?
– Да мало ли что. Что ты вообще завелась, а? Тебе не нужно это знать, – Дима небрежно бросает через плечо остаток фразы и уходит на кухню.
Я на мгновение задерживаюсь в прихожей. Слышу, как он начинает греметь чашками, открывает воду. Все движения, нарочито громкие, эхом разлетаются по кухне. Он делает так всегда, когда мы ругаемся, чтобы разозлить меня еще больше. Я собираю остатки своего спокойствия в кулак и иду на кухню.
– Дим, объясни, что это значит. Это просто какой-то реагент с работы или это то, чем можно убить человека? – не знаю, почему я вдруг вспоминаю именно про это.
Он тяжело вздыхает и с громким стуком ставит чашку на стол. Проходит всего пара секунд, прежде чем Дима повернется ко мне, но за это время воздух между нами успевает раскалиться добела.
– Почему сразу “убить”? Честное слово, зря ты завелась. Зря ты вообще в это влезла, не нужно тебе знать, Лиз. Это обычная бытовая химия, ясно? Тестируем кое-что новое, просто новый реагент…
– Ради бога, не неси ерунду, – мой голос срывается в истерический смех. – А деньги в кармане в трубочку скручены тоже ради научного опыта?
Я сразу замечаю, как его взгляд меняется. Дима впервые теряет лицо: становится испуганным, словно загнанный в ловушку зверь. Я вижу, как его щеки наливаются румянцем, а на лбу проступают капельки пота. Вот ты и попался.
Дима всегда казался собранным и чуть насмешливым — его движения были уверенными, даже ленивыми, а губы часто тронуты легкой усмешкой. Но сейчас он будто бы сжался внутрь себя: плечи опущены, подбородок дрожит, пальцы нервно сжимаются так сильно, что громко хрустят. Его спокойствие рассыпается, а в глазах мелькает паника. В комнате становится тесно и душно, воздух между нами пропитывается напряжением и страхом. Все вокруг как будто теряет краски: привычная кухня кажется вдруг чужой, а от незримой стены, выросшей между нами, исходит ледяной холод.
– Да, твой муж – барыга и занимается изготовлением и продажей наркоты. Довольна? Легче тебе стало? А если сейчас ты решишь избавиться от этого, – он грубо тыкает пальцем в кулек в моей руке, – то сорвешь очень крупную сделку.
Он выходит в коридор, а оттуда – в комнату. Я слышу, как он чертыхается и с глухим стуком швыряет что-то хрупкое, но продолжаю стоять посреди кухни. Пакетик с порошком жжет ладонь. Я с отвращением кидаю его в раковину. Хочется помыть руки. Содрать кожу до костей и вымыть все изнутри до блеска, до скрипа, только бы не ощущать это больше в своих руках. Я собираюсь духом и иду в спальню следом за мужем.
Он стоит у балкона, на самом пороге. Дверь широко открыта, с улицы тянется холодный сентябрьский ветер. Воздух в спальне пропитан сигаретным дымом. Я столько раз просила курить на балконе, но он всегда курил именно в спальне, широко раскрыв дверь.
Я молча стою на пороге и смотрю ему в спину. В какой момент жизнь покатилась к чертям? Я смотрю на него, пытаясь разглядеть в его позе что-то от прежнего Димы – того, который раньше шутил, прижимал к себе, засыпал с телефоном в руке, слушая мои рассказы до самой ночи. Теперь передо мной чужой человек, с опущенными плечами, который долго затягивается сигаретой и торгует наркотиками. Его силуэт кажется особенно чужим и далеким.
Ветер задувал в спальню запах сырости и прелых листьев. Вместе с ним – ощущение пустоты, в которую минута за минутой превращалась наша семья. Я стояла за его спиной, совсем рядом, но между нами разрасталась пропасть, которой раньше не было.
– Никогда тебе не угодишь, Лиз, – Дима выбросил окурок в окно и повернулся ко мне. – Я же все это для тебя делаю, не подумала? Чтобы обеспечить тебе хорошую жизнь. Ты думаешь, просиживая штаны в лаборатории много заработаешь? Или ты в своем центре имеешь хорошие деньги?
– Не смей перекладывать вину за это на меня, – начала я, но Дима, отмахнувшись, продолжал.
– Благодаря этому у нас есть все. Я не хочу жить от зарплаты до зарплаты, деньги не берутся из воздуха, если ты еще не поняла этого. Ты бы хотела, чтобы мы и дальше скитались по съемным квартирам? – он впервые за все время честно посмотрел мне в глаза. – Все в нашей лаборатории так делают, Лиза. Все, у кого есть хоть грамм мозгов. Ты хоть иногда думала о том, что будет с нами, если ты залетишь? Мы не проживем втроем с новорожденным ребенком на съемной квартире на пятьдесят тысяч в месяц. Об этом ты подумала? Или может ты дальше хочешь проводить каждый отпуск на даче моей матери, а не на море? Ездить в свой сраный центр с тремя пересадками, а не на машине? Этого ты хочешь?
Он шумно выдохнул и снова отвернулся к окну. Я чувствовала, как комната передо мной расплывается. Слезы жгли глаза, а мысли путались. События последних трех лет наконец начали складываться в цельную картинку. Первое время, когда у нас начали появляться большие деньги, я радовалась и не думала о том, откуда они берутся. Нужда тянуть от зарплаты до зарплаты постепенно отпала. Денег хватало с лихвой и на базовые потребности, и на мелкие внезапные покупки. Постепенно Дима начал откладывать, прятал каждую свободную копейку в старом портмоне. Сумма с каждым месяцем становилась все больше, а потрепанный кошелек все толще. В какой-то момент я пыталась выяснить о происхождении этих денег, подсчитать хотя бы примерную сумму этих ежемесячных заначек. Дима каждый раз отмахивался: то удачная закупка от частной клиники, то солидная премия. К этому времени заначка из портмоне уже перекочевала в подарочную картонную коробку.
Через несколько месяцев он купил нам по машине. Сразу две. Тогда же мы поехали в незапланированный отпуск на море. Еще через полгода мы переехали в свою квартиру. Это было накануне Нового года. Я до сих пор помнила свои чувства в то время. Меня распирала радость и гордость за своего мужа. Ажиотаж, с каким мы скупали елочные игрушки и чашки с оленями. Я рыдала в три ручья каждый раз, когда он что-то дарил мне. Практичные безделушки превратились во что-то дорогое и значимое. Теперь это была не новая сковородка или миксер: золотые украшения, дорогая техника для дома, ноутбук и компьютер, несколько графических планшетов, шубы. От мысли, что новый айфон мог стоить кому-то жизни, тошнило и тянуло живот.
Я продолжала беспомощно стоять у двери, пока Дима ходил из угла в угол.
– Слушай, – он остановился и повернулся ко мне. – Я понимаю, что ты напугана, но давай сделаем вид, что ничего не было, окей? Я продолжу зарабатывать, а ты все забудешь и продолжишь радоваться жизни? Идет?
На мгновение я растерялась. Его голос звучал так беззаботно, словно он говорил о погоде за окном.
– Радоваться жизни? Это ты называешь “радоваться жизни”? – я почувствовала, как внутри меня нарастает злость. – Ты зарабатываешь на чужой зависимости и предлагаешь забыть мне об этом?
