Возвращение к себе

– Да твою мать, Лиза! Почему никому до этого дела нет, только тебе неймется? Пойми уже, наконец, своими куриными мозгами, что все это делается для тебя, ради нашего с тобой безбедного будущего!

– Не смей перекладывать вину за свое скотство на меня, – мой голос сорвался в крик. Я отступила от двери в середину комнаты, не сводя с Димы глаз. – Ты не бабушек через дорогу переводишь и не бездомных кошек подкармливаешь. За изготовление и распространение в нашей стране предусмотрена статья. Сомневаюсь, что ты хоть немного думал об этом, когда ввязывался в это дерьмо.

Он что-то закричал в ответ, но я не слышала. Я словно погружалась в мыльный пузырь: слова долетали до меня мутным эхом, а картинка становилась все более расплывчатой. Теперь я не стояла напротив мужа, а наблюдала за происходящим со стороны. Это было похоже на сон внутри сна. Когда ты долго бежишь от монстра и в момент, когда он почти тебя поймал, тебе удается проснуться. Но оказывается, что ты все еще спишь, а по ту сторону тебя ждет еще более кровожадное чудовище.

Пузырь разрастался. Я не могла разглядеть даже собственное лицо, а видела только размытые и неясные силуэты. Мутное эхо криков превратилось в неразборчивое и навязчивое шептание. Несколько раз я проваливалась в темноту, но сразу всплывала на поверхность, цепляясь за обрывки фраз и тщетно стараясь их разобрать. Чернота вокруг разрасталась. На мгновение мне удалось ухватиться за самое страшное воспоминание. Картинка стала как никогда четкой и яркой. Настолько яркой, что я щурилась, старалась спрятать глаза от назойливого света. Затылок жгло от боли. Горячая струйка стекала по шее вниз, перебираясь на спину. И почему-то очень сыро и больно внизу живота. Я потянулась, стараясь приподняться на локте: кровь. Очень много крови.

Дима стоял рядом и с равнодушием смотрел на меня. Заметив мою руку, он грубо толкнул меня в плечо.

– Идиотка, опять ты все испортила.

Комнату поглотила темнота. Я падала, падала, падала…

Глава 2

Начало конца Глава 2

В каком-то известном фильме я слышала такую фразу: “Жизнь – как коробка шоколадных конфет: никогда не знаешь, какая начинка тебе попадется”. Как по мне, жизнь – это полная лажа.

***

Мы познакомились, когда мне только исполнилось восемнадцать. Я была наивной золотой медалисткой и первокурсницей, а это была моя первая студенческая осень. Дима учился на химико-биологическом факультете и был на два года старше меня. Уже в первый день все девчонки моей группы трещали о нем. Дима считался главным умником нашего института: им восторгались все преподаватели, а заведующий кафедрой пророчил ему блестящее будущее и называл надеждой российской химии.

Кроме того, Дима по умолчанию был главным красавчиком, чем уверенно пользовался. К концу октября, по слухам, в его койке побывали все первокурсницы психологического факультета; к концу первого семестра – все первокурсницы дефектологического. Все, кроме меня. Мы познакомились в конце сентября на студенческой вечеринке, организованной в честь начала нового учебного года. С тех пор я старательно его избегала. Впервые он написал мне на следующий день после тусовки. Тогда я не ответила, а чат отправила в архив. Тот несостоявшийся диалог быстро затерялся среди остального мусора в мессенджере, а я сразу об этом забыла. Спустя почти год, когда я все-таки вытащу чат из архива, я с удивлением обнаружу, что он писал мне каждый день все это время.

Катя Федорович была моей одногруппницей и возлюбленной лучшего друга Димы, Сашки. Она часто тусовались вместе в одной компании, и Катя с гордостью заявляла, что знает о Диме все. Мы с Катей почти сразу подружились, а потому я регулярно выслушивала нотации, что упускаю лучшего мужчину в своей жизни. Я же отмахивалась и продолжала его игнорировать.

Все изменилось в июне, после экзаменов. В тот день в ближайшем к нашему институту баре было сразу две вечеринки: выпускники отмечали официальное вступление во взрослую жизнь; остальные же праздновали сдачу экзаменов, успешную и не очень. По иронии судьбы мы оказались за одним столом. Катя весь вечер нашептывала на ухо, что Дима не сводит с меня глаз, а я продолжала отмахиваться. Мне хотелось его игнорировать, но что-то в его взгляде притягивало. Я тайком поглядывала на него и сразу отводила глаза, боясь, что кто-то заметит. Несколько раз я ловила его заинтересованный, изучающий взгляд, и тихо улыбалась.

В нашей семье стояло строжайшее табу на отношения. Мама воспитывала меня одна и с ранних лет вбивала в голову, что главное для девушки – независимость и самодостаточность. А такое недоразумение, каким являлась я, и вовсе никто не захочет брать замуж.

Было около полуночи, когда я собралась уходить. Попрощавшись с Катей и остальными девочками, я выскользнула из бара. Возвращаться домой не хотелось. Я понимала, что, скорее всего, по возвращении меня ждет очередной концерт от матери. От бара до дома было минут сорок пешком, поэтому я решила прогуляться. Когда я уже перешла на другую улицу и завернула за угол, кто-то позади окликнул меня.

– Лиза!

Я обернулась: это был Дима. Он торопливо шел за мной, глядя мне прямо в глаза. Чем ближе он подходил, тем навязчивее становилась мысль, что я хочу стать еще одной галочкой в его послужном списке.

– Я могу тебя проводить?

Я ничего не ответила, только кивнула, ошарашенная происходящим, и пошла вперед. Сердце бешено стучало где-то в горле, а руки била мелкая дрожь. Дима что-то увлеченно рассказывал и засыпал меня вопросами. Я коротко отвечала, отворачиваясь и стараясь скрыть улыбку.

Тогда он назвал меня снежной королевой.

Мы бродили по району всю ночь и говорили обо всем и ни о чем. Я удивлялась его музыкальному образованию, а он восторгался моими навыками рисования. Рассказывал о своей жизни и детстве, проведенном в деревне у деда. Родителях и бабушке, которая после смерти мужа уехала жить в Германию. О своих любимцах – собаке Найде и коте Кузе, живших в деревне с дедом. О том, как прогуливал музыкалку и сбегал с уроков, чтобы поиграть с одноклассниками в приставку, сидя у кого-нибудь дома. Я завороженно слушала его рассказы и смеялась так, как никогда в жизни.

Когда я уже уходила, он напоследок попросил вытащить чат из архива и ответить на его сообщения. Я сказала, что подумаю и засмеялась, но в глубине души я уже знала, что сделаю это сразу, как поднимусь в квартиру.

С тех пор мы стали встречаться каждый день. Иногда, когда мама была совсем не в духе, я дожидалась, пока она заснет, и тайком сбегала из дома. В такие ночи встречи с ним были особенно волнительными. Мы держались за руки и без конца обсуждали все на свете. Через две недели Дима впервые поцеловал меня. Мы целовались всю ночь, а к наступлению утра у меня болели губы. Еще через месяц мы переспали. К тому моменту я уже не думала, что стала очередной галочкой в его послужном списке. Я влюбилась, впервые в жизни, и все больше и больше растворялась в нем. Это были мои первые во всех смыслах отношения. Иногда я не понимала, как себя вести, что делать и что говорить, а Дима восторгался моей наивностью и снова и снова признавался мне в любви. Его родители на все лето улетели к бабке в Германию, поэтому вся квартира была в нашем распоряжении. Мы пили вино, курили, много говорили и также много занимались сексом. Каждую ночь он провожал меня домой и подолгу не хотел отпускать. Скрипя сердцем, я размыкала объятия и мысленно молилась, чтобы о наших отношениях не узнала моя мать.

Впервые я забеспокоилась накануне сентября. Приближался новый учебный год. Его послужной список, о котором так много говорила Катя, тяжелым камнем оседал у меня в груди. Я много думала о том, что ждет наши отношения дальше, но боялась заговорить об этом. Спустя несколько дней Дима все же заметил мое беспокойство и сам вызвался на разговор. Выслушав его заверения о том, что в наших отношениях ничего не изменится и что “институтские куклы” его не интересуют, я успокоилась.

Было еще кое-что, что вызывало у меня панику: моя мама. Я старательно скрывала от нее наши отношения. Я знала, что она будет против и, скорее всего, запрет меня дома на ближайшую сотню лет, если узнает о том, как далеко зашли наши встречи. Но в институте скрыться было невозможно: она была уважаемым в нашем городе педагогом и часто выступала с лекциями. Помимо этого, она была на короткой ноге буквально с каждым из профессоров. Я понимала, что меня ждет феерический разгром и многочасовой разбор полетов вплоть до угроз отвести меня к гинекологу. Иногда я чувствовала себя как мышь, загнанная в угол огромной рыжей кошкой, но боялась рассказать об этом Диме.

Мы по-прежнему все время проводили вместе, наслаждаясь последними крупицами летних каникул и друг другом. Его родители возвращались со дня на день, поэтому я засиживалась у Димы до утра. Он не хотел меня отпускать, а я не хотела уходить. Мы настолько привязались друг к другу, что каждое расставание стало превращаться в пытку. Он много раз просил меня остаться на ночь, но я знала, что мама, как только проснется, пойдет проверять мою спальню. И лучше бы мне быть там. Я не понимала, как за лето мы ни разу не попались ни нашим общим знакомым, ни моей матери, но считала, что сама вселенная благословила эти отношения.

В наш последний совместный летний вечер я все же решилась рассказать Диме правду. Он слушал меня с интересом, не перебивая. В какой-то момент мне показалось, что он перестал дышать. Когда я закончила, он долго молчал и внимательно смотрел на меня. Тогда я подумала, что он примет меня за идиотку, которая боится собственной матери и разыгрывает его. Спустя минуту Дима заговорил. Он говорил почти без остановки, перебивал сам себя, перебирал тысячу разных вариантов, что он может сделать и как он может понравиться моей матери. И еще, он обещал всегда меня защищать. Я расплакалась. От осознания, что наконец-то в моей жизни есть человек, которому я могу это рассказать и который готов за меня постоять. Дима смеялся и называл меня дурочкой, а я рыдала у него на груди, словно освобождаясь от чего-то вязкого и липкого, что тащила за собой всю жизнь.

О наших отношениях в первый же день стало известно всему институту. Катька, до сих пор ни о чем не ведающая, верещала, как сумасшедшая. Остальные же девочки из нашей группы ополчились. Я стала, что называется, персоной нон грата. Сидя на парах, я слышала за своей спиной навязчивый шепот: меня обсуждали, не стесняясь в выражениях. Перемывали мне кости, как любила говорить Катя. Я старалась держаться, но шепот становился все громче. Слухи и сплетни, расползающиеся по институту, становились все грязнее, и я снова начала бояться, что это дойдет до матери.

В конечном итоге, я сдалась. Придя к выводу, что лучше услышать всю правду от меня, чем грязные слухи от моих одногруппниц, я решила все рассказать сама. Дима, словно почуяв неладное, в этот же день настоял на том, что им пора познакомиться. Не знаю, какая неведомая сила мной двигала, но я сразу согласилась.

Знакомство получилось именно таким, каким я и представляла: скомканным, натянутым и неловким. Сидя за кухонным столом, я наблюдала за матерью. Она смотрела на Диму неодобрительным взглядом, а каждую его фразу сопровождала недовольным вздохом. Я видела, как она, отворачиваясь, закатывает глаза, нарочито громко достает чашки из ящика, чтобы все в радиусе километра поняли, что ее настроение скатилось в бездну.

Когда Дима ушел спустя несколько часов, я долго топталась в прихожей и не решалась возвращаться в кухню. Мама все также сидела за столом и все также демонстративно громко размешивала сахар в чае. Я набралась храбрости и села напротив. Она долго молчала и сверлила взглядом фарфоровую чашку. Дрожащие ресницы, белые длинные пальцы, нервно постукивающие по столу и сжимающие маленькую ложку, тяжелые вздохи, сопровождавшиеся тихим и наигранным “м-да” – все кричало о ее недовольстве. Я молча сидела напротив, сжимая угол хлопковой скатерти, чтобы хоть немного снять напряжение.

– Совершенно неудивительно, что такое недоразумение выбирало себе в пару вот это, – сказала она с нажимом на последние слова и встала из-за стола.

Когда мама ушла, я шумно выдохнула и отцепилась от скатерти. Все могло быть гораздо хуже. Дима умел очаровывать, и я решила дать ей время. Что-то внутри подсказывало, что он еще завоюет ее доверие. И не ошиблась.

***

Кто-то кричал. Крик давил на голову, железным обручем сжимал лоб, разрывал в кровь барабанные перепонки. Что-то горячее, густое и липкое обжигало кожу между ног. Низ живота снова пропускало через мясорубку. В груди затягивался тугой узел. Тошнота пробиралась вверх по пищеводу, к самому горлу. Запах антисептика во рту сменился тяжелым привкусом кислой и горькой желчи.

– Очнись же, идиотка!

Я вздрогнула и открыла глаза: Дима. Он стоял надо мной и тряс меня за плечо. Я по привычке потянулась к нему, но тут же одернула руку. Глаза испуганно расширились. Я подавила тошноту в горле и дрожащей рукой ощупала живот. Ребенок. Я потеряла ребенка.

О своей беременности я узнала в тот несчастный день. Месячных не было два месяца. Такое уже бывало, поэтому сидя в ванной рано утром с зажатым в руках тестом я ни на что не надеялась. Я сделала три теста и все показали две полоски. Димы не было дома и я решила отложить эту новость до его возвращения, но у судьбы были свои планы.

– Наконец-то, – Дима отпустил мое плечо и сел рядом.

Я осмотрелась. Матери в палате не было. Ее стул так и остался стоять у окна. Черная квадратная сумка, набитая папками с бумагами, стояла рядом на полу. Значит, она не ушла, просто оставила нас одних.

– Помнишь что-нибудь? – Дима повернулся ко мне.

Не в силах ответить, я молча смотрела на него. Глаза все еще отказывались слушаться, поэтому его лицо то расплывалось мутным пятном, то снова собиралось в привычный узор.

– Не помнишь? Тогда я сам расскажу. Ты где-то нашла какие-то таблетки и обдолбалась перед моим возвращением. Помнишь, какую сцену ты мне закатила? Ты знала, что ты беременна? Какой извилиной ты думала, когда принимала это?

Я молчала и медленно переваривала его слова. Дима выжидающе смотрел на меня. В глазах горел бесноватый огонек, а левая рука сжалась в кулак. Он делал так всегда, когда злился.

– Подожди, что ты несешь? – прохрипела я. – Какие таблетки? Это же ты… Ты же сам признался, что занимаешься изготовлением и продажей…

Дима рассмеялся. Было в его смехе что-то животное и неестественное. Он отталкивал и пугал. Мы были вместе почти десять лет, но я впервые видела его таким.

Дима что-то собрался ответить, но сразу осекся. В это мгновение в палату вошел врач.

– Как самочувствие? – он подошел ко мне.

Я неопределенно пожала плечами. Живот продолжало прокручивать через мясорубку. Затылок болел так сильно, что, казалось, был готов взорваться. Я только сейчас поняла, что моя голова была туго замотана бинтами. Вспомнилась бегущая по спине струйка крови. Точно, я ударилась головой, когда упала.

– Что-нибудь помните? – врач внимательно посмотрел на меня.

Клянусь, следующего человека, который задаст мне этот вопрос, я ударю.

– Вы знали, что вы беременны?

Я кивнула. Дима, стоящий за спиной врача, громко фыркнул и отошел к окну.

– Вы помните, что вы принимали? Какие наркотики?

Что?

– Подождите, – я захрипела и попыталась сесть.

Промежность сразу взорвалась болью. Настолько сильной, что я вскрикнула.

Врач мягко толкнул меня обратно.

– Так лучше не делать. У вас тяжелая травма головы, а также швы после операции. В ближайшие несколько дней вставать категорически запрещено.

Его рука лежала на моем плече. Я чувствовала исходившее от нее тепло и на мгновение мне показалось, что это единственный человек, который не хочет меня уничтожить. Тогда мне захотелось заплакать.

Он убрал руку и сел на стул рядом с койкой.

– Ваш муж рассказал, что нашел вас в таком состоянии. Вы помните, что вы принимали? Из-за наркотического опьянения вы упали и сильно ударились, это спровоцировало выкидыш. Также из-за удара головой у вас может быть кратковременная амнезия. Память восстановится в течение пары дней.

Врач продолжал что-то монотонно объяснять, но я не слушала. Мой слух выключился после слов “выкидыш” и “наркотическое опьянение”. Неужели Дима накачал меня наркотиками после того, как я отключилась? Это было похоже на бред. Все происходящее напоминало кошмарный сон. Какие-то кульки с порошком. Крики в спальне. Его толчок и удар ногой в живот и в плечо. Это было не про меня и не про моего Диму.

Я подняла глаза. Дима все также стоял у окна. Он наблюдал за мной и ехидно ухмылялся. В нем было что-то пугающее – в усмешке, в злом блеске в глазах, в резких рваных движениях. Это был не мой Дима и не моя жизнь.

– Вы все запомнили? – врач снова навис надо мной.

Я машинально кивнула. На самом деле, я запомнила только то, что моя жизнь катится прямиком к чертям.

Врач вышел из палаты. Дима немного помедлил и подошел ко мне.

– Почему ты не сказала, что беременна?

– Я узнала об этом только вчера утром. Я хотела рассказать тебе вечером, – начала я, но он сразу меня перебил.

– Потому что тебе не нужен был ребенок, так ведь? И ты решила избавиться от него вот так, обожравшись какого-то дерьма?

– Так, стоп, – я вскрикнула. – Я помню, что было. Это же был твой порошок. Я ничего не принимала.

Дима снова рассмеялся. Меня прошиб холодный пот: то ли от его смеха, то ли от этих обвинений.

– Не было никакого порошка. Это все нарисовала твоя больная фантазия. Когда я вернулся, в квартире был кавардак, а ты валялась в спальне с пробитой башкой. Скажи спасибо своей матери. Он все уладила, чтобы обошлось без ментов и наркологичек. Такой позор, – на этих словах он театрально приложил ладонь ко лбу, изображая мою мать.

Дима вернулся к окну и потянулся за сумкой моей матери.

– Поговорим, когда успокоишься. Пока что, у меня нет желания оставаться в одной комнате с женой-наркоманкой.

Не глядя на меня, он вышел из палаты. Я осталась одна. Его слова еще долго будут звучать в моей голове. Позже мне начнет казаться, что я действительно сама принимала какие-то мифические таблетки и никакого порошка не было. Я постепенно сходила с ума, а узел в груди затягивался все туже.

Глава 3

Мама

Мама воспитывала меня одна. Отец ушел за хлебом, когда мне было три года. После его ухода мама, как она сама говорила, сожгла все его личные и их общие фото. Я совсем его не помнила. Когда родители расстались, я была маленькой, а позже ни в нашей квартире, ни на даче, оставшейся от бабки, не было ни единого напоминания об отце.

Когда мне было примерно восемь или девять, мать обвинила меня в их расставании. Возможно, это было не первое обвинение в целом, но для меня было первым, которое я запомнила. Она никогда не скрывала, что не планировала становиться матерью. Ей хотелось учиться, работать, путешествовать, строить свою жизнь. Беременность и ничего не соображающий кулек в виде ребенка рушили ее планы. Моим рождением она хотела удержать и вразумить моего отца. Однажды, изрядно подвыпив, мама в подробностях рассказала мне эту историю. Отец был достаточно безалаберным и непутевым человеком. Ни толкового образования, ни стабильной работы у него не было. В детстве, когда я еще боготворила свою мать, я не понимала, как она решилась связать свою жизнь с таким человеком. Сейчас же я понимаю, что это был подходящий вариант для ее властной натуры. Отец изменял матери, много и часто, но, провинившись, он становился податливым и послушным. По ее рассказам, она часто вытаскивала его из каких-то притонов и мест сомнительного содержания. Он уходил, но она всегда его возвращала, уговорами, слезами и угрозами. Его любовницы звонили к нам домой. Мама приходила к ним на работу. С некоторыми доходило до драк и вырванных волос. После очередной драки в нашем маленьком городке разгорелся скандал. Мама работала учительницей в начальном школе, и такое поведение было для нее совершенно неприемлемым. В начале девяностых эта история в глуши Южного Урала осталась бы незамеченной, но дама, которой она вырывала эти самые волосы, как некстати, оказалась работницей какого-то отдела в областном департаменте образования. Мама, испугавшись возможной статьи и уголовщины, уволилась сама и уехала на другой конец Урала, полная решимости начать новую жизнь. Через несколько месяцев отец последовал за ней. В тот же день он сделал ей предложение. Еще через несколько месяцев она забеременела.

Обустроившись на новом месте, отец продолжил изменять. Его натуру не исправили на штамп в паспорте, ни беременная жена. По словам матери, беременность протекала тяжело, за что она отдельно меня ненавидела. Сил не хватало ни на выяснения отношений с отцом, ни на разборки с любовницами. Большую часть беременности она провела по больницам, находясь на сохранении. Отец практически не появлялся. По возвращении она находила в квартире чужие забытые украшения, а то и нижнее белье, но всегда молчала. Я до сих пор не понимаю, почему.

После моего рождения они прожили вместе около полугода. По ее словам, за годы их нездоровых отношений именно в этот период отец был идеальным. Мама думала, что у нее получилось довести его до ума, родив меня. Все, как она и хотела. Но через полгода он впервые ушел, забрав только документы. Мать пыталась его вернуть, но испугавшись нового скандала, отступила. Через полгода он вернулся сам и остался еще на два года. Мама знала, что у него есть другая, но боялась его потерять, поэтому продолжала закрывать глаза на его измены. Они были все такими же регулярными, только отец всегда возвращался домой и больше не пропадал. А потом его другая женщина тоже забеременела. Тогда отец сам подал на развод, собрал вещи и вернулся в родной город. Через три месяца их развели, а отец отказался от родительских прав. Еще через несколько месяцев мать узнала, что его второй женщиной была та самая дама из департамента образования, с которой она подралась четыре года назад. После, как признавалась сама мама, она его не видела.

С тех пор она часто повторяла историю моего рождения. Чтобы я не забыла и помнила, где мое место. Стоило мне провиниться, она всегда кричала, что меня нужно было сплавить папаше или, того хуже, сдать в детский дом, чтобы она смогла спокойно жить. Я пугалась, задыхалась от истерики, просила не бросать меня и сама себя винила за свое рождение.

Мне кажется, это единственное, что я тщательно впитала с молоком матери и тащила за собой всю жизнь – чувство вины. Гадкое, тягучее и липкое, но прочно засевшее в голове. Спустя годы ты уже не воспринимаешь это как что-то неправильное. Оно становится частью тебя. Такой же полноценной и естественной, как правая рука.

Большую часть детства я провела с бабкой, которую мать перевезла на Север практически сразу после моего рождения. Когда мне исполнилось полгода, мама вышла из декрета и сразу вернулась на работу. В тот же год она поступила в педагогический университет в Екатеринбурге на специальность учителя русского языка и литературы. Не знаю, изменяла ли мама отцу, но, подвыпив, она часто рассказывала о толпах поклонников, которые были в Екатеринбурге во времена ее студенчества.

Вить из людей веревки у нее получалось лучше всего. Практически сразу после ухода моего непутевого отца мать принялась устраивать свою личную жизнь. Из детства, помимо поломанной психики, я прихватила много воспоминаний о веренице ее мужчин. Они менялись так часто, что я не всегда успевала запомнить их имена. Каждый из них разительно отличался от бывшего мужа. Среди ее кавалеров были и бизнесмены, и блатные, и обычные, но достаточно обеспеченные, бандиты. Из каждого она тянула деньги и дорогие подарки. В нашей квартире до сих пор хранились золотые украшения, дорогие кожаные сумки и шубы, купленные в середине девяностых и начале нулевых за валюту, как напоминание о былой молодости.