Лики Богов. Война с чёрным драконом

Изрезанный морщинами желтоватый лик предстал перед богатырём, тонкие седые усики дрожали над губами, наплывающие веки делали и без того узкие глаза ещё меньше. Аримиец хрипел, дёргался, пытаясь вырваться. Сжав широченные запястья, вонзил в кожу воеводы ногти. Аким увидел, как на оголившейся руке колдуна зашевелился дракон. Нарисованное существо извивалось на дряхлом предплечье, переползало на пальцы Акима. Боль сковала кисти, перекинулась на плечи, грудь, спину. Рыча, Аким душил колдуна, но руки переставали слушаться, ноги подкашивались. Холодные змеиные кольца легли на шею богатыря, сдавили, лишая воздуха. С трудом повернув голову, он увидел почерневшую Беляну. Аким выгнулся, пытаясь ухватить её одной рукой, но змеиное тело обвило кисть – Арина стояла за матерью. Сильный удар в спину заставил закричать от боли, но крик так и не смог вырваться из сжатого горла. Демир с Родой, навалившись на отца, сжимали змеиными руками его торс. Не в силах сопротивляться, Аким выпустил колдуна. Ударившись о землю, старик рассмеялся, заводил руками в воздухе – тьма разрасталась за его спиной, воя сотнями голосов, затягивая во мрак.

Влетев в распахнутое окно, ворон заметался по светлице, опрокидывая выставленную на полках утварь. Ударившись о грудь спящего воеводы, закричал:

— Аким! Аким!

Но Аким не слышал. Он лежал неподвижно, бледный, едва живой, раскинув руки.

— Аким! — вновь закричал ворон, переходя с груди на руку. Ударив клювом в ладонь, птица взглянула на воеводу, не дождавшись признаков пробуждения, ударила ещё раз. Алая кровь потекла по ладони, но витязь так и не проснулся.

***

Топот копыт сотряс землю, тяжёлое лошадиное дыхание смешалось со стрекотом сверчков и отдалёнными раскатами грома. Всадник гнал коня во весь опор, за ним, едва поспевая, следовал второй. Вырвавшись из сумрачного леса, воины устремились к утопающему во мраке острогу. Свет факелов был едва различим, искрой тлел в узких бойницах. Припав к шее коня, Рода зашептала:

— Давай, родимый, быстрее.

Казалось, что быстрее быть уже не может, что мускулистое тело выжимает из себя последние силы, но конь ускорился, приближая хозяйку к бревенчатым стенам.

Заприметив всадников, дозорные поспешили отворить ворота. Едва створки разомкнулись, как в острог ворвалась Родослава. Соскочив с валящегося коня, она бросилась к отцовской избе, не удостоив дружинников даже взглядом. Время неумолимо утекало, путь до избы казался невероятно длинным, из распахнутого окна слышался крик ворона. Вбежав в светлицу, Рода бросилась к кровати, вцепилась в рубаху отца. Он едва дышал, посиневшие губы дрожали. Выхватив из-за пояса кинжал, дочь уколола свой палец, коснувшись лба воеводы, начертила кровью треугольник, обращённый углом вниз.

— Мара-матерь, Нави двери запираешь, живых от мёртвых отделяешь, тьму от света отсекаешь. Услышь меня, мати, по крови на зов приди. Пробуди витязя, что всю жизнь верой да правдой Богам да люду служил.

Иней выступил на изголовье кровати, незримое марево задрожало над богатырём. Ворон расправил крылья, приветствуя дыхание Мары. Родослава сжала плечи отца, вновь зашептала молитву. Аким захрипел, пальцы судорожно сжали покрывало; сон медленно выпускал богатыря. В сенях послышались торопливые шаги; ворон взлетел, закружился, закричал:

— Аким!

Аким с трудом приоткрыл веки, увидев перед собой дочь, схватил её руку.

— Убей дракона, — прохрипел он, — Рода, убей его.

Ворвавшись в светлицу, Велибор в несколько шагов поравнялся с Родославой. Он видел, как Аким вымученно улыбнулся ей, как застывает его взор.

— Нет, — рыкнула богатырша, сжав лицо воеводы, — отец! Какой дракон?

— Аким! — не унимался ворон, опустившись на изголовье кровати.

— Ну уж нет, — прошипела Родослава, нависнув над бледным ликом. Всмотревшись в застывшие глаза, она отпустила душу, следуя за отцом.

В этот миг Велибор увидел, как от ворона отделилось полупрозрачное облачко, потянулось к лицу воеводы и пропало. Птица застыла, словно набитое чучело. Так же окаменела и Рода, кожа побледнела, пальцы впились в щёки отца. Сжав её плечи, Велибор взглянул в глаза – серая радужка поблёкла, почти слившись с белком. Страх сдавил грудь воина, задрожал в сердце. Не смея ни позвать её, ни попытаться пробудить, Велибор молча смотрел в остекленелые глаза, мысленно моля Богов не забирать у него Роду.

Прыжок в навь отозвался холодом. Желтоватый свет застывшего солнца лишь слепил глаза, не неся тепла. Закрываясь руками от мнимого светила, Родослава увидела отца, обвитого с ног до головы змеиными кольцами. Чудовища, внешне напоминающие родных и её саму, сжимая богатыря, тянули его к чёрной бездне. Женщина бросилась к отцу, вцепилась в чешуйчатые тела, пытаясь разжать скользкие витки. Всё, что смог сделать Аким, — это протянуть дочери руку. Схватив широкую кисть, Рода оглянулась – за ней следовала коренастая тень деда-Абатура, медленно приобретая знакомые черты. Лишённая оков плоти, воительница обратилась рекой, волнами любимой с раннего детства Охоты*. Ледяные струи потекли по груди Акима, протискиваясь между ним и змеиными кольцами. Набирая силу, вода оттесняла чудищ, разводила губительные путы.

Старый воин подоспел к Родославе, ухватив Акима под руки, вытащил из вьющегося кокона.

— Он, — прохрипел воевода, всматриваясь в бледный, изрезанный морщинами лик отца, — он во мне…

— Потерпи, сынок, потерпи, — ласково шепнул Абатур, запуская руку в грудь богатыря.

Дрожащие костлявые пальцы коснулись кожи, вошли внутрь, словно свет в воду. Абатур искал в груди сына чуждое существо, причиняя родной душе боль. Родослава бурлящим потоком кутала чудищ, тянущих змеиные руки к Акиму. Поднявшись водяным столбом, воительница заперла порождения тьмы в своём чреве, ожидая слов деда.

Ухватив что-то тонкое и извивающееся, Абатур вытянул из груди сына маленького чёрного дракона, наотмашь бросил его о землю. Вмиг потускнело солнце, иллюзорный мир воспоминаний канул во тьму, даже шипящие змеи исчезли, словно и не были вовсе. Дракон взвился, заревел. Тьма потянулась к нему, питая силой; он стремительно рос, увеличивался, расправляя рваные смоляные крылья. Чешуйчатая шкура свисала с оголённых костей, лоскутами покачивалась при каждом взмахе крыльев. Аким вновь застонал, свернулся клубком, закрывая уши. Вода обрела черты женского тела – Рода медленно направилась к отцу, не спуская взора с ящера. Выпрямившись, Абатур обнажил меч, встал перед драконом, закрывая собой сына. Но очередной взмах крыльев заставил мудрого старца застыть на месте. Не понимая, что происходит, Абатур уставился на свои руки, от которых тонкими нитями тянулся свет к смоляной чешуе.

— Он выпивает меня, — рыкнул старик, атакуя дракона мечом.

Тяжёлый клинок лязгнул о лапу, срубив три когтистых пальца. Ящер зарычал, попятился, но вновь вытянулся в атаке, желая ухватить зубами старого витязя. Абатур уклонился, провернув меч, отрубил дракону рог. Под рёв чудовища витязь смотрел на струящийся свет, покидающий его, — с каждым движением сил становилось всё меньше. Водяным вихрем Рода пронеслась мимо отца, шумящим заслоном встала между драконом и дедом. Направив в ящера волны, обрушила всю мощь на чешуйчатую голову, но провалилась, ничего не встретив на своём пути. Вновь обретя женские черты, Рода всмотрелась в ревущее чудище; не понимая, почему не может коснуться его, рванула к деду. Обвив Абатура водяным коконом, воительница удерживала свет его духа, не давая дракону питаться им. Резко отстранившись, дед пригнулся, пропуская над собой длинный хвост. Ухватившись за косматый кончик, Абатур подлетел, перехватил меч и вонзил клинок в глаз ящера. Оглушительный вой вырвался из зубастой пасти, с чёрных крыльев сорвались ветры. Дракон взлетел, закрутился, размываясь в угольную тучу. Родослава вытянулась куполом, укрывая от звериного гнева родных.

Рёв иссяк, тьма в одночасье уступила свету. Рассыпавшись струями, Родослава обрушилась на землю. Малые ручейки потянулись друг к другу, слились в полупрозрачное тело. Обретая привычный облик, воительница поднялась с земли. Покачиваясь, направилась к отцу, убирая с лица мокрые пряди. Абатур, сжав широченные плечи сына, помог ему сесть.

— Кто это был? — пролепетала Рода, опустившись перед отцом.

— Кабы я знал, — ухмыльнулся Аким.

— Отчего я не могла его коснуться, деде?

— Оттого что живая, — прохрипел Абатур. — Не ведаю, что за зверь то, да наши с Акимом силы выпил знатно. Испил бы до капли, кабы не ты.

Чувствуя, как навь свинцом опускается на плечи, Родослава сжала руку Акима, потянула за собой.

— Поспешим, отец, мы чужды этому миру.

Аким улыбнулся дочери, провёл рукой по её щеке.

— Ступай, родимая, ступай. Теперича навь мой дом. Дале ты без меня пойдёшь… Так рад видеть лик твой светлый, доченька… Горд за тебя, ненаглядная моя. Сумела вытянуть меня из лап колдовских, кабы не ты – скитаться мне во тьме вечно. Теперича с Белянушкой да всеми родичами един я. Лета свои недожитые меж мирами отхожу, да в Славь меня Марушка заберёт. То твоя заслуга, родимая, твоя…

— Отец, — рыкнула Родослава, вцепившись в его плечи, — ступай со мной, плоть твоя ещё остыть не поспела, возвращайся!

— Нет, Родушка, — прохрипел Абатур, — не воротиться ему в явь, не воротиться. А вот тебе пора.

Резким движением старый витязь подался к ученице, с силой оттолкнул от отца. Пульсирующий поток света подхватил её, увлёк за собой.

— С Демиром рядом будь, храните друг друга, — раздался в отдалении голос Акима.

Навь раскрыла объятия, выпустив Родославу в плотный мир яви. Шумно глотая воздух, воительница впилась в удерживающие её руки Велибора. Взволнованный взор заметался по светлице, скользнул по замершему ворону, остановился на бездыханном теле отца.

— Тятенька, — прошептала женщина, касаясь ладонью его груди. Не сразу она услышала голос Велибора, осознала смысл его слов.

— Рода, что там было? Рода, — повторял он.

— Я не смогла воротить его, — прохрипела богатырша, опуская голову на грудь отца. — Сама воротилась, а его не привела.

Дрожащими руками Велибор сжал седеющую голову, всмотрелся в застывшие глаза учителя. Осторожно, словно боясь навредить, коснулся подушечками пальцев его век, опустил их.

— Ты видела то лихо, что одолело батыя?

— Да, — безразлично ответила Рода, гладя седые отцовские волосы.

— Чем оно оказалось?

— Драконом.

— Кем? — изумился Велибор. Но ответа не последовало. Устав ждать, воевода сжал плечи Родославы, оторвав от отцовской груди, развернул к себе. — Что ты видела?

Словно увидев Велибора впервые, Рода задумчиво коснулась его щеки, проверяя, существует он или лишь кажется ей. Помолчав, поправила расшитый ворот друга.

— Дракон – длинный змей крылатый… Он пил силы отца, пил силы деда, а меня не трогал… Я его тоже коснуться не могла. Деде сказал, оттого что живая.

— Может, он токмо мёртвых терзает? — нахмурился Велибор, всматриваясь в серые глаза богатырши. Отрешённость в блёклой радужке пугала его, страх за рассудок возлюбленной ворочался в груди, отзываясь холодом.

— Ты сказал, что он мучал отца не одну ночь, — погрязала в раздумьях Рода. — Где же глава?

— Какая глава, родимая? — спросил Велибор, сжав в ладонях её лицо.

— У всего есть глава… начало, стало быть… С чего вдруг тот дракон к отцу явился?

Воевода замер, медленно развёл руки.

— Пред тем ариманы напали на острог… горстью на острог… Наши, почитай, всех перебили. Уцелело с десяток всадников. Батыя ранило, да вскользь.

В глазах богатырши вспыхнул огонь, губы сжались добела. Пальцы впились в плечо Велибора, отчего тот рыкнул.

— Куда ранили? — прошипела Рода.

— По шее стрела скользнула, — сорвав с плеча её руку, прохрипел воин.

Рода нависла над телом отца, приподняла бороду, дотронулась до шеи – багряный порез предстал перед ней. Хмурясь, она отстранилась, медленно переведя взор на Велибора, пролепетала:

— Кровь.

— Родушка, ты говори понятней, — взмолился Велибор, — ничегошеньки не разумею.

— Дракон нашёл его в нави через кровь… посему деда силы пил, а мои нет.

— Отчего? — не понимал воевода.

— Во мне нет его крови, друже, — зашептала она, закрывая глаза. Покачиваясь, сжала голову. — Даже капли малой нет. Дракон не может меня найти, не может меня тронуть.

— Так оно ведь ладно? Так ведь?

— Да не очень-то… я ведь его тоже тронуть не могу… Он по крови идёт, весь род так выпьет.

Велибор единым порывом ухватил запястья Роды, сжал, заставив остановиться. Тряхнув богатыршу, прошипел:

— Весь род? Тебя не тронет, а вот Демира, чад его да сестёр?

— На сестёр ему тратить силы ни к чему, — отозвалась Рода, — а вот Демира, Волота с Умилкой выпьет разом… Посему нельзя допустить, дабы он почуял их, дабы узнал о них.

— Как его остановить?

— Я найду его, Велибор, — затараторила воительница, сжимая руки друга, — каждое явление в навь оставляет в ней след. Я найду его… пойму, как убить дракона. А ты мне подсобишь.

Воевода смотрел на неё, не понимая, что и как она будет делать. Вера в её силы отгоняла опасения, желание отомстить за учителя укоренялось в душе. Притянув к себе Роду, прижав к груди, он коснулся губами золотистых волос.

— Конечно, подсоблю, будь покойна.

***

Резкая боль, иступляющая, жгучая, вытолкнула колдуна из тонкого мира. Тьма. Лишь шум ветра, бьющегося в деревянные, лишённые окон стены. Хрипя, старик перевернулся на бок, судорожно заскрёб ногтями по земляному полу. Ноги бились о подстилку, сминая её. Попытка встать не увенчалась успехом, боль не спешила отступать. Рыча, мужчина пополз к двери, пытаясь позвать на помощь. Очертания маленькой комнаты размывались, терялись во тьме. Не сразу старый колдун понял, что один глаз не видит вовсе. Лунвэй вытянул руку, желая ухватить посох, но пальцы не слушались. Они даже не чувствовали холода земляного пола или шершавой коры посоха, их словно не существовало. Ухватив посох другой рукой, Лунвэй ударил им по двери. Торопливые шаги слуг не заставили себя ждать. Вскоре дверь распахнулась, свет факелов яростно ударил в зрячий глаз.

— Господин, — залепетал слуга, поднимая колдуна, — что с вами?

— Где генерал Мун? — выдавил Лунвэй.

— В саду, господин, ожидает вашего пробуждения.

— Вели подать повозку. Скажи генералу, что нам срочно нужно отправляться в дорогу.

Обратный путь

Раннее утро. Зябко. Звенящая тишина нависала над обычно шумным городом. Звук шагов подхватывало эхо, разносило по безлюдным улочкам. Годун шёл по мощеной дорожке к самой окраине Камула. Там, за стенами детинца кутался в тени деревьев сводчатый храм. Сжимая в руках край рубахи, Годун перешёл на бег. В рубахе крылось всё серебро, что он смог накопить за свою жизнь – украшения, рубленные слитки, чаши, наручни. Старого охотника переполняла радость – его дочь выжила. Единственная из всей семьи Годуна. Он знал кого благодарить, оттого бежал быстрее. Тень раскидистых крон приняла его в прохладу объятий, укрывая от первых солнечных лучей. Годун увидел белые камни, выложенные в виде широкого круга, в центре возвышался идол Мары. У его подножья склонилась жрица. Зареслава, раскачиваясь, читала молитвы. Не сразу Годун увидел лежащую у жертвенника женщину. Руки дрожали, оттого серебряные украшения выпадали из рубахи, тихо звякая о каменистую дорожку, обозначая путь Годуна. Подойдя ближе, охотник взглянул поверх плеча Зареславы – перед ней лежала Аделя. Прекрасная, белокожая, она сладко спала. Ветер трепал золотые пряди, прижимал к точёному телу тонкую ткань рубахи. Годун опустился рядом со жрицами, высыпал на жертвенник серебро. Монетки и серьги покатились к золотистым волосам.

— Великая Мара сжалилась надо мной, пощадила мою Светлянушку, — сказал он. — Аделя всю ночь молилась, истратила силушку? Я подожду её пробуждения, можно?

Зареслава замолчала, устремила на мужчину взор изумрудных глаз. Не отвечая, она смотрела на гостя, что-то тяжёлое, скорбное было в её взгляде.

— Аделя обменяла свою жизнь на жизни камулчан, — прошептала она. — Хочешь отблагодарить её за спасение дочери, так выбери себе путь служения.

— Служения кому? — прохрипел Годун, рассматривая миловидное лицо молодой жрицы.

— Люду, — ответила Зареслава. Закрыв глаза, продолжила молитву.

Годун оставался неподвижен, смотрел на Аделю, медленно осознавая смысл сказанного. Потянувшись, дотронулся до узкой кисти Адели – холодная. Понимание произошедшего приходило не сразу. Аделя не спала, она мертва. Красивая, молодая, мать и жена – она отказалась от всего, чтобы чьи-то дети смогли сегодня проснуться. Боль сжала сердце, ударила в грудь. Закрыв лицо руками, Годун плакал. Тихо, горько, мысленно благодаря Аделю за эту жертву.

***

Море. Мраморная шепчущая бездна. Синие волны, увенчанные ободом пены, разбивались о высокие стены величественной крепости. Неторопливо покидали порт ладьи, оставляя позади цветущие сады и витые колонны, каменные арки и златоглавые храмы. Людской гомон и стук копыт отдалялись, превращаясь лишь в воспоминание о невероятном творении человеческих рук, о диковинной для тархтар забаве – ипподроме. Иссяк колокольный звон; серые зубы бойниц, дворцовые своды и красные крыши домов слились в пёструю шапку. Тархтарские ладьи покинули Царьград без пышных проводов и поклонов, без почестей и слёз, лишь набитые золотом сундуки свидетельствовали о совершённом подвиге. Большего дружинникам и не нужно.

К числу «даров» Константинополя добавились и выкупленные тархтарами рабы. Дружинники уже смирились с тем, что каждый раз, прибывая в Византию по какой-либо нужде, встречали на рынках пленённых братьев и сестёр по славянской вере. Обычно ими оказывались жители Малой* и Вольной* Тархтарий, сегодняшний день не стал исключением. Отдавать пленных византийские купцы не пожелали; дабы не вызвать на себя гнев императора, Демиру пришлось выложить десять золотых. И это ещё сниженная цена, как «другу» Константинополя. Теперь с камулской дружиной бороздили море мать с двумя мальчиками – десяти и тринадцати лет; молодая чернобровая красавица и двое юношей. На удивление воеводы, никто из них не пожелал остаться в Тмутаракани, куда вскоре прибудет дружина. Вновь обретя свободу, люди хотели уехать куда-нибудь подальше от кочевников, турок и греков. Узнав, что войско держит путь в Катайский край, вызволенные славяне запросились с ними. Демир не возражал.

Воевода вообще не интересовался чьими-то ни было желаниями, не пытался на что-то повлиять. Хотят – пусть плывут с дружиной. Иные мысли бились в виски, жужжали диким роем, тяготили сердце, рвали душу. Облокотившись о борт ладьи, он наблюдал за своими детьми – Умила с Баровитом, видимо наконец примирившись, что-то бурно обсуждали, Волот подшучивал над ними, налегая на весло. Летели лета, а они всё также дружно коротали время, в улыбках и разговорах. Неожиданно мимо Демира пронеслась Радмила, едва не отдавив воеводе ногу. Подойдя к вызволенной девушке, которой из одежды греки выделили лишь набедренную повязку, лучница протянула рубаху и штаны мужского кроя. Малуша – так звали младу – охотно приняла дар воительницы, прикрывая грудь, направилась в шатёр.

Уханье единым гласом, разговоры наперебой – всё это мешало воеводе привести мысли в порядок. Взглянув на налегающих на вёсла дружинников, Демир решил укрыться от любопытных глаз. Завернув за шатёр, воевода опустился на палубу, прижавшись спиной к борту, закрыл глаза. Так лучше. Спокойней. Путь домой всегда легче и радостней, хоть и займёт при самых благоприятных обстоятельствах больше месяца. Как ни странно, воеводу мысли о возвращении домой тяготили, не вызывали заветного трепета, лишь рождали опасения. Жаркие лучи весеннего солнца танцевали на его волосах, прохладный ветер трепал расшитую рубаху. Здесь, наедине с природой, Демир мог поразмыслить обо всём… а может, вспомнить что-то сокровенное.

______________________________________________________

Малая Тархтария*- автономный округ Великой Тархтарии на берегу реки Танаис.

Вольная Тархтария*- автономный округ в составе Великой Тархтарии. Земли (преимущественно степи), между Аримией и Персией.

_______________________________________________________

Казалось, то утро он не забудет никогда. Заря занималась, кралась по горизонту, кидая багрянец на спящий сад. В просторной светлице было прохладно, тусклый свет восходящего солнца тщетно гнал тени в углы. Демир стоял на коленях, сжимая стройные бёдра жены. Босая, простоволосая, в одной лишь рубахе, Аделя пыталась не плакать. Дрожащие нежные руки скользили по его лицу, приглаживали волосы.

— Ты… ты должен меня отпустить, — вновь зашептала она.

— Не могу, душа моя, — уткнувшись лбом в её живот, возразил воевода.

— Пойми, любый, — пролепетала Аделя, и голос её оборвался. Накрыв ладонью губы, она молча смотрела на мужа.

— Я всё понимаю, Аделюшка, — сжав её руку, выдавил Демир. — Либо ты, либо пол-Камула… да хоть весь. Долгие лета я земли тархтарские храню, готов жизнь за люд положить… свою жизнь, не твою.

Опустившись на колени, жена положила ладони на его щёки, всмотревшись в глаза, заговорила:

— Свет очей моих, мор, что свирепствует в Камуле, не победить мечом… даже такому воину, аки ты. С ним, окроме волховской силы, никоей боле не совладать…

— Ты же из нави не воротишься! — полный отчаяния, крикнул муж.

Аделя накрыла пальцем его губы, запричитала, как успокаивают дитя:

— Тише, тише, чад разбудишь.

Слёзы текли по её щекам, срываясь с пушистых ресниц, сердце неистово билось, разгоняя по венам тоску.

— Вчера Годун меньшого сына схоронил, — начала она, — из пятерых чад у него осталась токмо старшая дочь. Каждый день в каждый дом стучится смерть, люд вымирает целыми родами. Демир, окроме меня, остановить мор некому. Зареслава ещё юна, многого не умеет, сил её не хватит… Она лишь поможет мне совершить обряд, поможет призвать Мару.

— Ты уйдёшь с мором, — прохрипел Демир.

— Да, — со сталью в голосе подтвердила Аделя. — Таково равенство миров. Коли мор не заберёт жизни камулчан, равенство пошатнётся. Сила моего духа сохранит его. Я перейду Маре во служение, навечно в навь, без права на перерождение… мы не встретимся боле, любый мой.

— Мара отпустила тебя, — отказывался понимать супруг, — Боги даровали тебе жизнь простой женщины. Неужто мало ты им служила, неужто мало люда уберегла? Ты ведь боле не ведунья.

— Разве ж так бывает? — горько усмехнулась женщина. — Боги даровали мне шесть лет счастья с тобой. Шесть лет счастья, о коем даже мечтать не смела! Да всё ж служение я не оставила – то моя судьба, мой путь… Мы можем взять чад да уехать к твоим родителям в Камбалу, можем спастись, а камулчан оставить… Можем, Демир?

Воевода отрицательно закрутил головой. Он всё понимал, но принять это не мог.

— Я не желаю оставлять тебя, — гладя его волосы, ласково заговорила Аделя, — не желаю оставлять наших чад… Да не может душа моя выносить плач матерей, что чад своих хоронят. Не могу в очи старикам смотреть, кои на кострища внуков мёртвых укладывают. Причитания вдов да вдовцов слышу даже в ночной тиши. Одно дело – не быть в силах помочь, другое – остаться безучастной… Посему отпусти меня, Демир, да помни, что всем сердцем люблю тебя.

Невероятных усилий стоило Демиру разжать объятия, выпустить из рук самое дорогое, что было на этом свете. Стоя на коленях, он смотрел на бледную жену, сдерживая желание вновь схватить её, не дать уйти. Топот маленьких ножек донёсся с лестницы, вскоре в светлицу вошёл Баровит. Шестилетний мальчик переминался с ноги на ногу, вопросительно смотря то на Демира, то на Аделю.

— Ты собрался? — спросила ведунья, погладив щёку ученика.

— Да, — кивнул мальчик, улыбнувшись ей.

Сердце больно кольнуло, тревога сотрясла душу воеводы, выбивая пол из-под ног.

— Куда? — выдавил он.

— Я уйду из яви, — сказала Аделя, — посему не смогу боле его обучать. Медвежонок должен вернуться к своим родителям.

— Оставь его со мной, — взмолился Демир, подлетев к жене. — Он нам, аки родное чадо! Почто ты его уводишь?

— Сила его крепчает день ото дня, — спокойно ответила ведунья. — Он не может совладать с ней, а ты не можешь обучить его с той силой управляться. Медвежонку нужна сила его рода, дабы обуздать свой дар. Материнская любовь укрепит его дух, отцовское плечо станет опорой, братское слово – утешением… Как бы сильно мы его ни любили, да он не сирота. У него есть семья, мы не можем разорвать ту родовую нить.