Лики Богов. Война с чёрным драконом

Всмотревшись в серые глаза жены, Демир зло ухмыльнулся, процедил через зубы:

— Мать привела его к нам да оставила. Раза два ещё приходила, а опосле пропала, более лета уж в очи её не видели. Отец – даже как выглядит, не знаю. Куда ты его приведёшь? К кому?

— Твоя правда, Демир, — кивнула Аделя, обнимая мальчика. — Никогда б его туда не повела, да иначе не можно. Боязно мне, что сила великая разум его повредит, что замкнётся он в семье нашей, никого боле не признает, в люд никогда не выйдет. Я поговорю с его матерью, наказ оставлю… Боги дадут, всё наладится.

Опустившись перед воспитанником, воевода вымученно улыбнулся, провёл рукой по детской щеке.

— Запомни, сынок, ты завсегда можешь вернуться в этот дом, вернуться ко мне.

— Мне страшно, — признался мальчик.

— Не бойся, — сжав его ладонь, сказала ведунья. В последний раз взглянув на мужа, медленно направилась в горницу. — Я никогда тебя не оставлю, медвежонок, завсегда рядом буду. Ты увидишь меня завтра поутру.

— А опосле? — подозрительно прищурился мальчик, спустившись с крыльца.

— Коли позовёшь – приду, — улыбнулась ведунья, приближаясь к калитке.

Демир долго стоял на крыльце, провожая взглядом жену и названного сына. Душа кричала, сердце рвалось от боли. Он не мог ничего изменить, оттого дрожали руки, голова шла кругом. Их фигуры таяли в золотистом свете утреннего солнца, растворялись, исчезая в пёстром мареве садов и дворов.

На следующее утро Демир пришёл к святилищу Мары. Поляна на самой окраине Камула утопала в тиши. Белые валуны замыкали круг, в его центре возвышалось деревянное изваяние хозяйки нави. Нестерпимый хлад сковал грудь, лишь стоило рассмотреть лежащую у алтаря женскую фигуру. Подбежав к ней, Демир оцепенел – Аделя словно спала, мирно сложив на груди руки. Серебряные украшения и слитки малыми холмиками лежали рядом с ней, поблёскивая в солнечных лучах. Пройдя по ним, витязь опустился на колени; сжав холодные ладони, прильнул щекой к её лицу, но тепло дыхания не обогрело его. Обняв бездыханное тело, витязь рыдал, горько, безутешно. На его голос из храма выбежала молодая жрица, медленно подошла к святилищу. Не смея тревожить вдовца, Зареслава терпеливо ждала. Лишь потом жестом велела следовать за ней. Бережно взяв жену на руки, витязь вышел из круга, покорно направился к белокаменному храму. Войдя внутрь, жрица завернула за серебряный лик Мары, установленный в мраморной стене. Чёрные кованые врата предстали перед воеводой. Отворив замок, Зареслава вошла внутрь. Крепче прижав к груди тело жены, Демир шагнул за жрицей. Затуманенному взору открылся белый свод, что венчал заставленный каменными саркофагами зал. Свет, пробиваясь сквозь круглые оконца, освещал мраморные крышки. Зареслава подошла к пустому вместилищу, застелила волчьей шкурой каменное днище. Демир сам уложил жену в саркофаг, сам задвинул тяжёлую крышку… Такой душевной боли воевода не испытывал никогда…

Шум расправляющегося паруса, вырвал Демира из тяжёлых воспоминаний. Всмотревшись в изображение солнца на красном полотне, витязь прерывисто вздохнул. Стук опустившихся на палубу вёсел и разрастающийся гомон приближали к концу миг одиночества. Следовало бы выйти к подопечным, но воевода не спешил.

— Вот ты где, — окончательно разрушил тишину голос Годуна.

Подняв на друга глаза, Демир молчал. Изображать радость не хотелось, а удерживать грусть не было сил. Годун буравил его взглядом, не уходил и не пытался разговорить. Казалось, молчание будет длиться вечно. Помявшись, стрелок опустился напротив воеводы, оглядевшись, шепнул:

— Что стряслось?

— Ничего, — безразлично буркнул Демир.

— Ага, мне-то не рассказывай, — фыркнул Годун. — Каждый раз, стоит начаться пути обратному, ты мрачнее тучи становишься. Отчего?

Проведя рукой по усам и бороде, Демир выдохнул, словно взвесив что-то, выдал:

— Как не печалиться мне, друже? Стоит воротиться нам в Камул, как кукушечье племя во дворе моём толпится.

— Кукушечье племя? — ухмыльнулся Годун. — То родичи Баровитовы, что ли?

— Они, — горестно кивнул воевода.

Помолчав, стрелок придвинулся ближе, сказал ещё тише:

— Ты никогда не рассказывал, как вышло так, что Баровит с тобой завсегда жил? У многих ученики – у ремесленников, лекарей, – да всё ж из семей родных отроков никто не забирает да сыновьями не кличет. Как же так вышло, что при живых родичах Баровит твоим сыном нарёкся?

Демир никогда и ни с кем не говорил об этом, оттого на душе не становилось легче. С каждым летом невысказанная боль всё сильнее жгла душу. Всматриваясь в глаза старинного друга, воевода не мог решиться на откровение. В один миг что-то оборвалось в сердце, комом свернулось в груди.

— Скажи, Годун, — неожиданно выдал он, — ты ко мне в дружину из-за Адели пошёл? Ты ведь лучшим охотником был, пушнину твою с руками отрывали. Отчего же ты променял сытую жизнь на войну? Решил так Адели дань воздать?

— Да, — искренне ответил стрелок, даже не думая лукавить. — В ту весну, что обратилась для всего Камула горем, я похоронил родителей, четверых чад да жену. Дочь горела, умирала на моих руках. Душа моя горела вместе с ней. То была самая длинная в жизни ночь, я стирал пот с чела Светляны, моля Мару пощадить её. Аки в бреду прошла та ночь, лишь занялась заря, я вновь коснулся чела дочери. Первое, о чём подумал, – она умерла, слишком холодной показалась. Да дочь дышала. Она дышала, Демир… Аделя отдала свою душу взамен других, взамен души моей Светляны. Через лето я выдал дочь замуж, в приданное отдал ей всё, что имел, – дом, хозяйство – да пошёл к тебе на службу. Аделя сберегла мою дочь, а я сберегу тебя да твоих чад… во имя её светлой памяти.

— Дуня – мать Баровита, — заговорил Демир, — привела его к нам, когда тому едва стукнуло пять. Он зрил мёртвых, говорил с ними – то стращало всю семью, посему Дуня привела сына к нам. Аделя стала обучать Баровита, а Дуня возьми да оставь его. Так прошло лето, а той кукушки всё не было да не было. Мы же сердцами прикипели к Баровиту, более славного, послушного да доброго мальчонку ещё поискать надобно… С той поры рос он вместе с моими чадами. Так он стал моим сыном.

— Отчего ж тогда за Баровита сердце твоё болит?

— Зажили мы дружно. Иной раз к нам Рода с сыном наведывались. Она как могла с чадами нянькалась. Мы с ней решили сыновей делу ратному обучать, не дожидаясь имянаречения. Не знали мы бед, покамест не подкралось Баровитово двенадцатое лето. За день до имянаречения явилась к нам Дуня. Стала упрашивать с сыном повидаться. А у меня тогда Рода гостила, так она кукушку ту со двора взашей погнала, клеймя на весь Камул. Да токмо ненадолго. Едва успел я порадоваться, что мого старшого Боги витязем узрели, едва успел имя ему мирское дать, как вновь у двора возникла Дуня, да не одна, а с Азаром.

— Конечно, — фыркнул Годун, — витязь в семье – большой почёт. То не простой ратник, хоть дружинник – тоже гордость немалая. Стало быть, такой сын им теперича нужен?

— Нужен, — кивнул воевода. — Каждый день они подпирали мне забор, скреблись в калитку. Баровит по первости не шёл к ним, да сердце его в конце концов дрогнуло, попросился он поговорить с ними. Как же мог я запретить? Хоть корю себя за то теперича. Сначала говорил, опосле навещать стал, на ночь оставаться… Годун, вдруг он к ним вернётся?

Лучник задумчиво почесал лысеющую голову, пригладил седые усы. Вновь заозиравшись, заговорил:

— Никогда не поверю, что Баровит тебя оставить способен. Вижу, как он во всём на тебя походить старается, даже говорит, аки ты. Оттого, что он обретёт связь со своим родом, тебе не станет хуже, а ему отрадно будет. Ты подумай о том.

— Может, оно так, — вздохнул Демир. Улыбнувшись, похлопал друга по плечу. — Словно гора с плеч, благодарю тебя.

— Было б за что, — рассмеялся Годун. — Сам бы до того додумался. Не переживай понапрасну, лучше поди, обними чад своих.

***

Уложив весло на палубу, Волот вытер со лба пот, всмотрелся в безмятежную небесную синь. За спиной вертелась Радмила, пытаясь устроиться поудобнее. С соседней лавки к нему повернулся Баровит, развязав шнурок на рубахе, вздохнул.

— Во пекло, скорей бы в Катай воротиться.

— Ага, а то спечёмся, аки яблоки, — ухмыльнулся Волот.

Радмила лишь хмыкнула на рассуждения друзей; уперевшись спиной в спину Волота, закинула ноги на борт.

— Удобно тебе? — поинтересовался Бер.

— Ага, — улыбнулась лучница, закрывая глаза. — Токмо не вертись.

— О, водица пожаловала, — обрадовался Волот, заприметив сестру с флягами.

Умила присела рядом с Баровитом, протянув витязям фляги, заглянула за спину брата.

— Удобно тебе, Радмила? — изогнув бровь, спросила омуженка.

— Мда, сразу видать, что вы брат с сестрой, — пробурчала та, не открывая глаз.

— Тятька подевался куда-то, — закрутившись, сказала Умила.

— В шатёр зашёл отдохнуть, — предположил Зорька.

— Там Малуша одевается, — возразила омуженка, забрав у него флягу.

— Ой, ладно тебе квохтать, — отмахнулся Волот, — чай, дальше ладьи не уйдёт.

Насупившись, Умила положила голову на плечо Баровита, задумчиво поправила ремни своего сапога. Всё чаще отец предавался унынию, замыкался, не подпуская к себе. Это беспокоило омуженку, рождая дурное предчувствие. На все её расспросы он лишь отшучивался, ссылался на грядущую старость. Волот с Баровитом никаких странностей в нём не замечали, а может, знали что-то. Знали, да ей не говорили.

— Иди сюда, красавица, — голос брата распугал мысли, вернув Умилу в явь. Волот похлопал ладонью по скамье: — Не боись.

— Не вертись, — прошипела Радмила.

Постоянно одёргивая рубаху, к друзьям подошла Малуша, подозрительно взглянув на лучницу, опустилась рядом с Волотом.

— Ты не смущайся, — улыбнулась Умила, — к портам привыкнешь. Сарафанов не держим, так что придётся тебе аки мы с Радмилкой хаживать.

— Ага, я тебе опосле сакс дам, — промурчала лучница.

— Почто? — удивилась девушка, сжав тёмно-русую косу.

— Всякое в пути быть может, — поглаживая Умилину руку, пояснил Баровит, — посему лучше при оружии быть.

— Ты нас держись, — посоветовал Волот.

Малуша сцепила пальцы в замок, задумчиво обвела взором дружинников, мать с детьми и выкупленных юношей. Смех, беззаботные разговоры, словно ничего и не было.

— Так куда вы направляетесь? — спросила она.

— В Камул, — ответила Умила.

— А там работу найти можно? За кров да еду… Я могу хозяйство вести, шить могу, вязать…

— Тоже мне невидаль какая, — фыркнула Радмила.

— Так, ты там вроде как спишь, — осёк Волот, толкнув подругу локтем. Взглянув на Малушу, лукаво прищурился: — А пироги ты печь умеешь?

— Умею, — оживилась девушка. — Состряпаю всё, что токмо душе угодно.

— Во, а то сестра, окроме каши в котелке, ничем боле не балует, — обрадовался витязь.

— Зато слаще каши той не сыскать, — поспешил вставить Баровит, видя, как Умила набирает в грудь воздух, дабы излить на брата негодование. — А помощница по хозяйству всем надобна.

— Неужто? — донеслось с соседней лавки. Рядом с Иваром сидела женщина, поглаживая локоны младшего сына. Недоверчиво хмурясь, она вновь заговорила: — В каждом доме своя хозяйка имеется, почто девка там надобна, к тому же млада такая? Разве что мужьям чужим главы крутить.

— Ну что ты, мать, — нахмурилась Умила. — Камул град большой, каждому работа там найдётся. Вот наши хоромы широки, да пусты. Мы, почитай, летами в походах да наймах. Вот, дабы дом наш не изветшал, помощников себе зовём. Сейчас там баба-Голуба с мужем хозяйство ведут, да токмо старые они уже, посему от рукодельницы такой не откажутся.

— Что за чудеса? — изумилась женщина. — Сколько ж дворов во граде вашем?

— Сотни, — вставил Ивар, откинув со лба прилипшие пряди.

— Я слыхала о Катае, — задумчиво пролепетала женщина, — слыхала, что край тот богат. Да чтоб так? Рядом с моей деревней горемычной лишь малый острог – Алустон. В нём, окроме трёх-четырёх десятков дружинников, нет никого. А тут сотни дворов, хоромы пустые. Неужто ль я тоже смогу куда с чадами прибиться? За еду да кров.

— Отчего нет? — хмуро буркнул Ивар. — Дочери мои сейчас с дедом да бабкой живут. Лета идут, старики моложе не становятся, им бы подсобить кому. Коли вот такую младу, аки Малуша, приведу – меня люд заклеймит, мол, приженил к себе девку. Другое дело мать с чадами. Коли не брезгуешь, иди ко мне в наём.

— Брезгую? — горько усмехнулась женщина. — Вы нас из рабства выкупили. Сейчас бы скребла пол вельможе какому да корке хлеба радовалась. Посему за любую работу возьмусь. Помогать таким же тархтарам, аки сама, жить в граде великом да на речи родной молвиться – радость непомерная.

Ивар улыбнулся ей, потрепал кудри мальчика, устроившегося на материнских коленях.

— Как звать тебя, труженица?

— Томила Гудимовна.

Переведя взор с Томилы на Волота, Малуша боязливо коснулась его рукава.

— А у тебя тоже дом пустует, али жена с чадами сама управляется?

— Я не женат, — широко улыбнулся витязь.

— Ага, его токмо волоком под венец тащить, — вновь пробурчала лучница.

— Спи, Радмилушка, спи, — осёк Волот. — Мне ещё не можно, Малуша, а так я о семье грежу.

— Да ладно? — протянула Радмила, открыв один глаз.

Ухмыльнувшись, Малуша обратилась к Умиле, приметив, как та нежно обняла руку Баровита.

— Небось тебе вскоре помощь понадобится с чадом. Я бы с радостью за хозяйство взялась. Муж вона как тебя любит, ревновать тебе не пристало.

Умила округлила глаза, отчего Малуша сразу замолчала. Волот с трудом сдерживал смех, и даже Радмила, казалось, хихикнула в ладонь.

— Ты бы прислушалась, Умилушка, — не сдержавшись, шепнул ей на ухо Баровит.

— Вот, сестрица, златые слова, — разразился Волот, наблюдая за тем, как румянец ползёт по щекам омуженки. — Вот о чём тебе думать надобно. Уж осьмнадцатое лето стукнуло, а сестричами меня всё не радуешь. Муж тебя любит, помощница готова хозяйство вести. Чего ещё желать можно?

Вскочив с лавки, Умила нависла над братом, отвесив ему подзатыльник, прошипела:

— Пойду тятьку найду.

Под хохот брата омуженка стремительно направилась к шатру.

— Я лишнее сболтнула? — испуганно пролепетала Малуша.

— Нет, ладно всё, Малуша. Не тревожься, — улыбнулся Баровит, бросаясь за Умилой.

— Как же? — обратилась к Волоту девушка. — Они так ласково смотрели друг на друга, нежто, я ошиблась?

— Да, — буркнула Радмила.

— Нет, — заверил Волот. — Права ты во всём.

— Что? — едва не подавившись удивлением, Радмила вмиг перевернулась. Навалившись на плечи друга, всмотрелась в лукавые серые глаза. — Баровит Умилку замуж позвал? Она ему люба?

— Тише ты, — шикнул Волот, накрывая ладонью губы лучницы. — Люба, да.

— Отчего мне она ничего не сказала? — отбросив его руку, шепнула лучница.

— Вот тебе нанялась, — поникла Малуша. — Молчала б себе.

— Не кручинься, — похлопав девушку по плечу, заверил Волот. — С нами поживёшь, бабе-Голубе помогать станешь, опосле видно будет.

***

Кровь била в виски, щёки пылали. Умила молнией пронеслась мимо дружинных братьев, подскочила к шатру, желая скрыться ото всех, но крепкая хватка сжала запястье, не дав войти. Развернувшись, омуженка увидела Баровита; возмущение застряло в груди, не решаясь излиться.

— Постой, — улыбнулся витязь, коснувшись её плеча. — Что же ты сорвалась?

Омуженка смотрела на него, утопая в цветочном меду выразительных глаз. Нежный взор кутал теплом, успокаивал, но было в нём ещё что-то. Нечто пленительное, доселе неведомое, проникало в самое сердце, заставляя неистово биться.

— Ворожишь меня взором, — пролепетала Умила. Опомнившись, опустила глаза. — Почто?

— Не всё ж тебе меня жаром опалять, — заметил витязь. Осторожно коснувшись её подбородка, заставил посмотреть на себя. — Что тебя обидело, родимая?

— Да что Волот понимает? — возмутилась омуженка. — Токмо знает, как девкам подмигивать, всё ему хохотать лишь бы.

— То ж Волот, — улыбнулся Баровит, убрав с горящей щеки золотистый локон. — Чему дивишься? Пущай себе хохочет.

— Ты, — нахмурившись, Умила легонько толкнула витязя в грудь, — ты тоже хорош. Нет бы самому Малуше сказать.

— О чём? — изогнув бровь, спросил витязь. — Что ты мне не жена? Зачем объяснять что-то девке, кою токмо сегодня в очи увидел? Ты рядом была, обнимала меня – что мне за дело до её слов?

Чувствуя, как его руки ползут по спине, как прижимают к каменной груди, Умила теряла дар речи. Голова кружилась, мысли разбегались. Его голос дурманил разум, горячил кровь.

— Что-то не то меж нами происходит, — шепнула она, скользнув ладонью по широкому плечу.

— Отчего же?

— Я воин, — помолчав, выдавила Умила.

— Я тоже, — перебил Баровит, прижав её кисть к груди. — Мы живём не войной, Умила, мы храним мир. Храним, дабы жить, аки сердцу любо. Любо нам вместе быть, так к чему слова чьи-то? Воротимся в Камул, за хлопоты домашние примемся, к работе какой приладимся. А дальше видно будет, чего душу зазря теребить?

Не в силах сказать что-либо, Умила опустила голову на его грудь, обняла каменный торс. Вслушиваясь в стук сердца, закрыла глаза. Баровит нежно поглаживал золотистые волосы, стараясь не замечать пристальных взоров перешёптывающихся дружинников.