Том 1. Серый фьорд

Дни тянулись одинаково, но каждый вечер в лагере висела напряжённая тишина – та, в которой люди косились на лес и ждали, что произойдёт.

Три дня лагерь жил ритмом работы и военных учений. Люди тянули брёвна к валу, чинили настилы и таскали камни к брустверу. На плацу отрабатывали строй: шаг, замах, перезарядка. На рейде покачивались корабли, паруса спущены, мачты стояли, как голые столбы. Ардан держал всё под контролем – проверял караулы, наблюдал, как Марен на плацу заставляет людей повторять одно и то же движение. Ардан ждал, как хищник перед прыжком.

Ная вернулась на закате четвёртого дня. Сначала дозорные заметили в лесу движение, потом на открытой полосе появилась её фигура – одна, без провожатых. Она шла ровно, не ускоряя шаг, будто этот лагерь обязан принять её в любое время.

У ворот Наю встретили молча. Дежурные сдвинули засов, и она вошла. Со стороны могло показаться, что ворота открылись по её воле. Лицо у неё было усталое, но спокойное. В глазах – твёрдость и знание.

Ардан ждал Наю у костра. Она присела рядом, вытянула руки к огню, и только потом заговорила. Пальцы её дрожали – не от страха, от усталости и того, что говорить правду страшнее, чем молчать.

– Наррук готовят удар, – произнесла она, и слова легли между ними тяжёлыми камнями. – На торг они придут не с дарами. Первые носильщики захватят ворота, откроют их для остальных. Тех, кто ударит из леса. Кайрук встанут сбоку, прикроют путь, потом войдут следом. Так думают наши враги – наррук.

– Думают? – спросил Ардан. – А что будет?

Ная подняла глаза.

– Я сказала своему вождю: лучше принять вашу сторону и заманить наррук в ловушку. Мы слишком долго терпели их власть и пренебрежение. Они называют себя хозяевами реки, и всякий раз, когда наши охотники выходили к воде, кто-то из них не возвращался. Сначала это были случайные встречи, потом – засады. Наррук привыкли брать себе всё, что захотят, будто так и должно быть.

Она помедлила.

– Несколько лет назад наши дети купались у берега. Наррук подошли на лодках – будто просто плыли мимо. Потом лодки ушли, а дети не вернулись в деревню. Среди них был мой брат. Мы нашли их тела через несколько дней. С тех пор наррук для нас – враги, хоть войну никто не объявлял.

Ардан слушал голос Наи. Не только слова – тон, расставленные паузы, дыхание между фразами.

Она продолжила:

– Сейчас наррук думают, что могут взять ваши громовые палки. Они уверены, что сильнее всех: у них лодки, соль, сотни воинов. Они верят, что победят вас легко. Но мой вождь сказал: пусть обломают зубы о вашу сталь. Мы выйдем вместе с наррук, но, когда они бросятся к воротам, кайрук уйдут в лес. Мы перекроем тропы, чтобы никто из наррук не ушёл.

Ардан повернулся к Нае:

– На сегодня хватит. Отдохни. Время покажет, насколько твои слова правдивы. Потом решу, стоит ли тебе доверять.

Он заметил недалеко силуэт Марена и подозвал его.

– Она говорит: наррук готовят нападение под видом торга. Первые должны захватить ворота, за этим последует удар из леса. Подумай над обороной.

Марен задумчиво кивнул, шагнул ближе к огню, словно намереваясь что-то сказать, но не произнёс ни слова. Ардан видел – его заместитель уже раскладывает в уме, куда поставить людей, резервы.

– Пошли обсудим, – сказал Ардан. – Там решим, как встретить гостей.

Они двинулись к дому, не торопясь. Внутри пахло свежим деревом, на столе уже лежала карта бухты и окрестных троп. Марен быстро изложил свои мысли о защите форта: кто встанет у ворот, сколько стволов держать в резерве, где лучше поставить фальконеты, как выставить дозоры. Ардан слушал, поправлял детали, и каждое слово рождало не спор, а план обороны.

В конце он подвёл итог:

– Всё это проверим в ближайшие дни. К торгу должны быть готовы.

Марен согласился. На том и порешили.

Они вышли во двор, где огонь костров догорал. Люди уже улеглись, оружие стояло в стойках, дозорные сменялись по времени. Лагерь успокаивался, забывая суету светлого дня.

– Отдыхать, – сказал Ардан. – Завтра проверим план в действии.

Марен молча двинулся к казарме, а Ардан задержался у двери своего дома. Он ещё раз оглядел стены, башни и тёмный лес за валом. До торга оставались считанные дни, и он собирался использовать с пользой каждый.

На седьмой день утро наступало неторопливо – с лёгкой ленцой и теплом. Лагерь, как обычно, просыпался ещё до криков подъёма и начинал глухо шуметь: слышались короткие команды и тихие разговоры.

Ардан уже был на ногах. Он направился в шатёр Наи – вошёл без приглашения. Внутри – циновка, сложенный плащ, мешочек с костяными бусами. Ная, как всегда, сидела прямо, волосы стянуты в косу.

– Я размышлял над твоими словами. Согласен на временный союз с вашим племенем. Мы берём на себя основной удар, вы зачищаете хвосты – закрываете тропы и перехватываете бегущих. Об этом не нужно знать всем – только старшим. Выгода будет для обеих сторон.

Ная подняла глаза и кивнула.

– Так и будет, – сказала она. – Какой срок договора?

– Пока идёт война с наррук, дальше – новые договоренности, – ответил он и вышел.

У вала Ардан сказал Марену, чтобы слышал только он:

– Следи за ней. Наблюдение должно быть постоянным. Доклад – через тебя.

Ардан обошёл вал и остановился у ворот. Здесь стена была толще, чем в других местах: бревна уложены в два ряда. Сверху шёл настил, по которому плечом к плечу могли пройти двое. На угловых башнях уже стояло по пушке, стволы их повернуты к просеке. Ещё два орудия поставили на деревянные помосты поверх вала – так, чтобы держать под прицелом поле перед створом.

У самых ворот, внутри периметра, скрывались два фальконета, наведённых прямо на ворота. Снаружи они выглядели, как груды бочек и досок. Эти орудия должны были стать последним ударом – если мушкетёры дрогнут, фальконеты ударят картечью в упор и очистят створ от тех, кто прорвётся.

Над пушками возился главный канонир – Бриггс. Сутулый, с резким голосом и перебитой рукой, которой он всё же работал лучше, чем молодые – двумя руками. Его все знали в отряде: служил на кораблях с тех пор, как научился держать фитиль. Прошёл штормы, болезни и драки на палубах. Когда-то он отбивался от пиратов в тесных проливах и говорил, что тогда понял простую вещь – орудие выигрывает бой только если стреляет в нужный момент, а не «как получится».

Не раздумывая Бриггс согласился идти с Арданом на новый берег. Дома его никто не ждал: ни семьи, ни угла, куда хотелось бы вернуться. Здесь же, в экспедиции, у него была наука, которой он мог делиться, и молодые, которым эта наука могла сохранить жизнь. Бриггс видел, что они ведут себя так, будто бессмертны, и гонял их до седьмого пота – потому что каждая ошибка стоила бы не только их жизни, но жизни всего форта.

– Шомпол в ствол – забивай! До упора! – орал Бриггс, пока парни отрабатывали движения на пустых стволах. – Пыж плотнее, не мни его в руках. Если в бою ошибёшься – не ствол загубишь, а людей.

Молодые путались: роняли мешочки, цеплялись ремнями за шомпол и выступающие части пушки. Бриггс бил сапогом по настилу рядом – чтобы солдаты не пугались резких звуков и их пальцы перестали дрожать. Он сам брал шомпол, показывал, как вогнать пыж до упора, как держать фитиль, который пока был затушен – просто чёрный кончик угля, вес которого рука должна запомнить. Всё делалось всерьёз, хотя порох не тратили: в бою движения должны быть механическими, без лишних раздумий.

У ворот Марен гонял мушкетёров. Три шеренги солдат стояли плотно, плечом к плечу.

– Первый ряд – на колено, второй – поверх голов, третий – прикрывает! – рявкал он.

В первом ряду стоял Мартин – хмурый ветеран, с парой старых шрамов, и рядом с ним Кребс, новобранец шестнадцати лет. У одного плечи были широкие, у другого – слишком узкие, чтобы держать мушкет. Они стояли рядом, и каждый знал: выстоят или падут вместе.

В третьем ряду стоял Томас – крепкий, лет тридцати, но без боевого опыта. Работал старательно, хоть и медленно, и Марен иногда подгонял его, чтобы тот не путал шаг. В конце учений командир отправил Томаса на стену – помогать пушкарям таскать ядра и воду.

Фитили тлели, от них шёл горький дымок. Казалось, мелочь, но, если целый день дышать этим, глаза начинали слезиться, а горло саднить. Люди сжимали мерки с порохом, заряжали мушкеты, дышали едким воздухом и снова поднимали стволы. Каждый шаг, каждое движение – на счёт.

– Не копайся! – Марен дёрнул за ремень молодого, что запутался с фитилём. – Ты не себя подводишь, ты весь строй под удар подставляешь.

У склада сидел писарь. В руках у него – книга, на коленях доска вместо стола. Он выводил короткие строки: сколько мешочков с порохом выдано, сколько фитилей подготовлено, сколько пыжей осталось. На пальцах писаря засохли чернила, глаза покраснели от дыма и недосыпа, но рука двигалась ровно, без остановки.

Для него весь лагерь был в числах, и в этих числах не оставалось места страху. Ардан смотрел на это внимательно, но не вмешивался.

Солдаты заняли свои позиции. Суеты не было, но в каждом движении чувствовалась натянутость.

Люди стояли, глядя в лес. Одни теребили крестик на шее, другие нервно проверяли мерки с порохом, хотя всё было сто раз проверено. Молодой солдат шевелил губами без звука – то ли молитву, то ли счёт, чтобы не дрожали пальцы. С каждой минутой тишина звенела сильнее – страх связывал людей крепче любого ремня.

Канониры наверху, мушкетёры у ворот, фальконеты внизу, скрытые за бочками. Все были при деле. Ошибка одного могла стоить форта и их жизней, но если все выдержат – просека станет могилой для тех, кто решил войти к ним без приглашения. Это и была сила строя – то, что могло остановить напор в сотни тел.

Утро тянулось, как тетива перед выстрелом. Каждый в лагере знал: сегодня прольётся кровь, только не ясно – чья. Люди стояли по местам. Никто не говорил вслух, все ждали.

Из леса вышли первые фигуры. Несколько десятков наррук несли на плечах тюки, в руках корзины. Но вместе с этим виднелись копья и луки, прикрытые мехами. Шли неторопливо, уверенные, что их ждут.

На стене отряд наррук встретила Ная. Она подняла руку, остановив движение их строя, и сказала на родном для них языке несколько слов. Мужчины переглянулись, потом шагнули ближе. Один из них выкрикнул:

– Откройте! Мы принесли товар!

Ная ответила так же громко, чтобы слышали и в форте, и перед стеной:

– Ворота будут открыты. Заходите. Здесь вы получите всё, что ищете.

Она стояла спокойно, но руки её сжались в кулак, и Ардан отметил это движение – без эмоций, как ещё одну деталь в ряду наблюдений.

Засов скрипнул, створка начала отходить в сторону. На миг всё замерло – тишина растянулась, и в эту секунду перед мысленным взором каждого солдата форта пронеслась вся его жизнь.

Потом «торговцы» разом бросили корзины и тюки на землю – и кинулись вперёд. Товар рассыпался: рыба, меха, золото – всё падало в дорожную пыль. Торг оборвался, не начавшись. Из леса донёсся резкий крик, и на просеку хлынула основная масса воинов.

Ворота не успели распахнуться до конца, как Марен резко сказал:

– Раз.

Первый ряд мушкетёров, стоящих на колене у ворот, дал залп в упор. Стреляли прямо в лица тех, кто рвался внутрь. Тела навалились друг на друга, кровь смешалась с пылью, дым закрыл обзор густым облаком.

Ардан ощутил, как залп радует его слух: это была музыка боя.

Сквозь дым ещё угадывались лица наррук: чёрные полосы на скулах, амулеты из костей, жир, блестящий на волосах. Они выкрикивали слова, больше похожие на вой зверя, и когда из леса пошла вся толпа сразу, земля под стенами дрогнула от их топота. Издалека это было похоже не на строй воинов, а на лавину, катящуюся вперёд. Но эта лавина разбивалась о пули и картечь – каждый новый ряд нападавших падал поверх мёртвых.

– Два! – бросил Марен.

Второй ряд мушкетёров ударил над головами первого. Пули рвали следующих воинов. Дым снова качнулся, серым слоем лёг к створу. Пули попадали в тела, бусы и меха разлетались по земле.

Из леса уже выскакивали новые фигуры – десятки воинов, с криком, копьями и луками в руках. Они бежали по просеке, видя перед собой почти открытые ворота.

Копьё ударило в живот солдату из первой шеренги. Он согнулся и выронил мушкет.

Рядом солдат вскинул приклад и ударил врага в лицо. В ту же секунду стрела вонзилась ему в шею. Он захрипел и рухнул на спину.

Мартин заорал: стрела раздробила ему плечо, кровь тёмной струёй побежала по рукаву. Он пытался удержать мушкет, но пальцы уже не слушались.

Кребс, совсем мальчишка, споткнулся о чьё-то тело, упал, но успел подняться и со всей силы ударил стволом в воина, что прыгал на него сверху. Металл раскрошил врагу зубы, порвал щеку и воинственный клич перешёл в крик боли, а затем и вовсе оборвался.

– Три! – рявкнул Марен.

Третья шеренга шагнула вперёд и дала залп по тем, кто уже почти прорвался через щель ворот. Выстрелы били сухо, но громко, лица солдат на миг озарялись вспышками. Воздух стал густым от дыма; во рту стоял вкус железа и серы, из глаз текли слёзы.

На миг дым развеялся, и стало видно: у ворот валялись тела, перемешанные с товаром. На земле розовыми пятнами блестел жемчуг; вещи утонули в алой жиже, золото втоптано в грязь.

Сверху всё поле боя выглядело как разорванный ковёр: серый дым, пятна крови, грязнобелые обрывки ткани.

Возня у ворот стихала. Тела лежали слоями, кровь текла широкими ручьями. Створки были приоткрыты, будто звали врагов пройти дальше.

Почти сразу за наррук, по правому краю просеки, показались кайрук – не меньше двух сотен человек. Казалось, что они ударят вместе.

Теперь земля дрожала по-настоящему, и эта дрожь передавалась людям на стенах.

– Створ держать! – крикнул Марен. Ряды сомкнулись плотнее.

Закрыть ворота было бы проще. Но тогда враг остановится у леса. Ардан хотел, чтобы они вошли – глубже, ближе, туда, где их встретит огонь и сталь.

Тяжёлые пушки уже стояли наведёнными на просеку; перекинуть их на новую цель солдаты не могли. Только два фальконета у створов сработают быстро, перекрывая вход, но надолго их не хватит, если враг ворвётся внутрь.

Бриггс уже стоял у лафета, ладонью мерил угол.

– На пять дюймов вниз от первой вешки. Не сбей угол, – бросил он своему помощнику. Тот подал мокрый тяжёлый пыж; фитиль тлел ровно.

Толпа наррук расправляла плечи для рывка. В гуще выделялся высокий воин с дубиной и костяным навершием – вождь. На лице – чёрные полосы, глаза горят. Он махнул рукой:

– Вперёд! Сегодня мы возьмём своё!

Но вдруг строй кайрук распался. Одни притормозили, другие свернули в стороны, задние нырнули в лес. Ещё миг – и их не осталось. Только наррук ломились вперёд, а кайрук уже занимали тропы и лес позади.

Вождь наррук увидел это. Лицо исказило злостью. Он сразу всё понял – ловушка.

– Вперёд! – заорал он громче. – Сегодня мы покажем нашу силу!

Толпа рванула ещё быстрее. Она толкала сама себя.

– Огонь, – сказал Ардан.

Первая пушка выбросила смертоносный заряд. Картечь срезала ноги бегущим, передний ряд просто сложился, тела упали друг на друга. Люди спотыкались, валились в кучу, разрывали криками воздух. Второе орудие ударило выше. Некоторые наррук подняли щиты, но картечь прошила дерево и тела насквозь, роняя тех, кто шёл позади.

Напор не остановился. Несколько десятков воинов прорвались ко рву и дальше, к стене. Их стрелы полетели через вал.

Одна пробила горло часовому – он рухнул назад, жадно хватая воздух. Копьё ударило другого солдата в бок; заставило согнуться и осесть у лафета. На угловой башне стрелок поднял мушкет, целясь в старших воинов наррук. Он не заметил, что и сам под прицелом. Стрела вошла в глаз, тело сорвалось вниз, опрокинув ведро с водой для фитилей.

Залп стрел накрыл остальных солдат. Одному пробило плечо, другому – бедро. Томаса полоснуло по щеке – кожа разошлась от скулы до подбородка, кровь залила воротник. Он едва не выронил мушкет, но удержался.

– Перезаряжай, – крикнул Бриггс. Заряжающий уже загнал в ствол шомпол, руки его работали уверенно, без лишних движений.

Наррук рвались к частоколу. Короткие копья летели вверх, стучали, втыкаясь в настил, звенели о железо, скользили вниз, оставляя царапины на дереве. Несколько воинов выстрелили почти в упор: одна стрела вошла в горло одному из пушкарей – он рухнул, захрипев; другая ударила солдата в плечо, кровь потекла быстро, не останавливаясь, но тот удержался на ногах и остался в строю.

Сверху, на защитной стене, солдаты били прикладами, ломая пальцы врагов, сбивая их руки с брёвен. Дерево гулко отзывалось на удары, крик снизу смешивался с грохотом выстрелов. Мушкеты гремели залп за залпом. Дым густел, душил горло и щипал глаза – люди почти ничего не видели, но не прекращали стрелять. Каждый выстрел невольно оглушал, отдача в плечо уже не чувствовалась – мышцы работали словно в своём собственном режиме.

Иен стрелял чаще остальных, заряжая мушкет прямо на бруствере, будто отвагой в бою хотел стереть позорную строку о наказании.

Когда ствол мушкета раскалился и от дыма сквозь слёзы уже ничего нельзя было рассмотреть, он отбросил его в сторону и выхватил саблю.

Рубился Иен с таким остервенением, что рядом кто-то пробормотал: «С ума сошёл».

Но все понимали: он сражался не только с врагом – он бился за своё имя и за право остаться в строю.

Ардан стоял на помосте и видел весь бой сразу: мушкетёров у ворот, схватку на стене, молчание тяжёлых орудий. Кайрук ушли в лес, закрывая бегущим путь к отступлению. План совпадал с реальностью.

Часть наррук, человек тридцать, отделилась от основной массы атакующих – они рванули прямо к створу: ворота ведь так и не закрыли. Баррикада из бочек и досок у внутренней стороны шевельнулась – холстину сдёрнули в сторону. Ардан опустил ладонь, подавая сигнал.

Два резких, громких выстрела – и оба фальконета ударили по врагу почти в упор. Заряды свинца, железа и гальки косили людей. Передний ряд рухнул разом, будто землю выбили у них из-под ног: людей подбросило, тела сложило пополам, крик на миг стал одним гулом. Те, кто шёл позади павших, упёрлись в свалку плоти и щитов – второй залп пришёлся им в лица и грудь. Створ очистился мгновенно: лишь у порога собрался клубок израненных тел – кровь стекала на землю, отчего пыль под ними заметно потемнела.

В проёме ещё дымились фальконеты. Баррикаду завалило убитыми. Уцелевшие нападающие всё ещё рвались вперёд – их осталось не больше пятнадцати. Они спотыкались о мёртвых, падали под мушкетными выстрелами и ударами прикладов. Двое прорвались почти во двор, но там их встретили острые клинки.

На стене уже шёл ближний бой. Пушкари, бросив ядра и шомполы, хватали пистоли из-за пояса и стреляли в упор. Один из заряжающих ударил железным шомполом по руке, которая показалась сверху стены, – послышался хруст пальцев. Другой вогнал пистоль в открытый рот воину из наррук и спустил курок, брызги крови разлетелись веером.

– Заряжай, – прозвучала команда Марена у ворот. – Выходим за ворота.

Мушкетёры быстро зарядили своё оружие. Строй сомкнулся и шагнул из форта. По команде они дали залп – по тем, кто ещё шатался на ногах или пытался карабкаться наверх. Дым окутал солдат. Когда он рассеялся, поле перед фортом было усеяно телами.

Несколько воинов побежали в лес. Они не успели уйти. Кайрук вышли из-за деревьев, копья встали стеной, беглецов скрутили и связали. Остальные остались лежать там, где упали.

Шум стих. Вместо криков слышались только стоны – тонкие, рваные, смешанные с кашлем.

– Прекратить стрельбу, – скомандовал Марен. Голос прошёл по линии строя, и мушкеты замолкли.

Ардан спустился к воротам. Во дворе форта уже началась сортировка убитых и перевязка раненых солдат. У стены кровь стекала в канавы. В пыли розовыми пятнами блестел жемчуг – бусы смешались с грязью.

– Собрать и связать тех, кто живой. Тяжело раненых – добить, – сказал он спокойно о нападавших.

Солдаты двинулись по просеке. Под ногами чавкала грязь, вонь пороха смешивалась с запахом крови. Один из наррук ещё держал обломок копья, будто оно могло помочь. Кровь стекала по его боку, дыхание вырывалось с хрипом, но пальцы не отпускали древко. Рядом с ним сидел старик с охрой на лице и прямой как палка спиной. Не опуская глаз, он смотрел не на солдат форта, надвигающихся на них, а туда, где шумел лес.

Ардан видел, как добивают раненых, и чувствовал одновременно глухое наслаждение победой и тихое удовлетворение, что его порядок выстоял.

Кайрук вышли из леса и без слов подтолкнули связанных пленных к воротам – будто делились добычей с охоты. Захваченных воинов наррук поставили связанными у частокола.

Ардан глянул на них и обернулся к Марену:

– Какие у нас потери?

Марен вытер ладонь о рукав, прежде чем ответить:

– В бою погибло пятеро. Ещё трое умерли на руках у докторов. Раненых восемь. Трое тяжёлых – грудь, живот, глаз. Если доживут до утра, в строй они не вернутся. Пятеро лёгких: плечи, бедро, щека. Двоих поставят в строй через три дня, остальных – завтра или послезавтра.

Ардан задумался на секунду, затем произнёс:

– Лёгких оставить в покое. Тяжёлых под навес, чтобы за ними был присмотр.

Он перевёл взгляд на поле за воротами.

– К вечеру собрать всех этих, – продолжал командовать комендант. – Сжечь за валом. Ни вони, ни хвори здесь не будет.

Солдаты, стоявшие рядом, переглянулись, но никто не сказал ни слова: для них это был приказ, а не повод для рассуждений.

Марен кивнул.

– Понял.

– Своих похоронить с почестями, – добавил Ардан. – Организовать караул, но без выстрелов. Порох нужнее живым.

– Будет сделано, – ответил Марен.

Фальконеты у створок ворот ещё дымились. Бриггс стоял у лафета и ладонью провёл по горячему металлу, будто гладил зверя после долгой охоты. Ардан ещё раз посмотрел на строй: потери были, но порядок и победа – за ним.

Дым от выстрелов уже начал рассеиваться, но ещё мешал свободно дышать, и каждый вдох давался тяжело. Ветер с бухты разрывал пелену, и в этих просветах мелькали лежащие на бурой земле тела.

– Стройся, – приказал Марен.

Створки ворот распахнули. Солдаты вышли на просеку – шаг в шаг, каблуки глухо били по глине.

Сразу послышались стоны раненых наррук. Один тихонько выл от боли, другой хрипел рывками, словно кузнечные мехи.

Ардан шёл за первой шеренгой. Для других это была бойня, для него – работа. И каждый удар, каждая смерть были частью этой работы.

Солдаты шли быстро. Их движения были короткими, выверенными: сталь входила под рёбра поверженных так же ровно, как нож в масло. Ни крика, ни размаха – только тяжёлое ремесло, в котором не было злобы, лишь необходимость. Молодой наррук с перьями в волосах глядел на них так, будто ждал иного исхода. Но сталь нашла его, и взгляд застыл широко открытым – словно парень всё ещё надеялся на чудо.

Тех, кто ещё был жив, стягивали ремнями. Узлы врезались в их запястья так, что кожа белела.

Солдаты стаскивали тела к яме недалеко от вала – там, где обычно жгли мусор. Работали молча, звеньями по четверо: двое брали за руки, двое – за ноги, и короткая команда «раз-два» сливалась с тяжёлым дыханием. Тела из-за грязи выскальзывали из рук, сапоги вязли, спины ломило от однообразного труда. По пути обшаривали мёртвых: золото уходило в карман, нож – за пояс, серьга – в мешочек. Никто не мешал этому марадёрству: ни Ардан, ни Марен. «Пусть люди возьмут своё после пролитой крови – так работа станет для них чуть легче», – решили комендант и его заместитель, дав молчаливое согласие солдатам.

– Сколько пленных? – спросил писарь, подойдя к Марену.

– Пятнадцать живых. Пятерых – добили, всё равно не выжили бы, – ответил тот.

Роберт нервно вывел пером: «пленные – пятнадцать». Чернила легли неровно, рука дрожала от усталости. Писарь подул на запись и прикрыл страницу ладонью, будто боялся, что цифры сбегут из книги.

К вечеру за валом вздымались три костра. Тела делили между кучами поровну, чтобы огонь взялся за них быстрее и можно было пойти отдыхать.

В основание костра клали стружку с лесопилки и доски, пропитанные смолой. Далее укладывали тела. Сверху – сучья, обрезки, почерневшие тросы. Смолу черпали из бочек и лили прямо на тела; она растекалась тонкой струёй по краям кучи. Запах стоял густой из-за дёгтя и железного привкуса крови. У многих темнело в глазах, но руки продолжали трудиться – работу нужно было довести до конца.

Факелы к будущему костру поднесли низко, сбоку, чтобы пламя быстрее разгорелось. Волосы вспыхнули первыми – сладковатый запах ударил в нос, вызывая кашель. Потом загорелась плоть – тяжело, с треском, будто огонь не хотел принимать эту кровавую жертву. Один солдат отшатнулся, сосед подставил ему плечо, чтобы тот не упал.