Том 1. Серый фьорд

Под навесом у кузни уже гудел мех горна; красный свет от угля ложился на лица, а металл в жаровне светлел до белизны. Рядом лежали заготовки – будущие ножи и наконечники, которые через несколько дней окажутся на столах торга рядом с бусами и зеркалами.

Ночью дозоры стояли парами, менялись тихо, не давая силуэтам выделяться на фоне костров. С моря тянуло сыростью, и в темноте качались тусклые огни кормовых фонарей на рейде. Лагерь держал свою вахту, рейд – свою.

8 день

Перед рассветом Ардан обошёл периметр: на каждом углу – дежурный, в будке часы и дощечка смены. В мастерской на верстаке лежали два только что выкованных ножа, ещё тёплых от горна. Он взял один, провёл пальцем по спинке – сталь грубая, но ровная. Этого хватит, чтобы резать кожу и плоть, а не только верёвку.

– Семь дней, – сказал он Марену, – достаточно, чтобы собрать то, за чем они придут, и узнать, где они живут.

Марен кивнул, взгляд на миг задержался на ноже.

– И письмо в столицу уйдёт вовремя.

– С первым судном после торга, – ответил Ардан. – А мы останемся. И дождёмся часа, когда их дом будет без охраны.

Эти слова он уже говорил днём, в шатре капитанов. На столе лежала карта бухты, в углах которой застыл воск от сгоревших свечей. Один из капитанов настаивал хрипло:

– Три корабля на рейде долго не простоят – провизия тает, снасти требуют рук. Уйти всем сразу – разумнее. Да и груза больше поместится.

Другой качнул головой:

– Если уйдут все, защита форта будет ослаблена. С воды смогут ударить по лагерю.

Они спорили, пока Ардан не хлопнул ладонью по столу.

– Один корабль уйдёт в метрополию. Два останутся здесь. Их пушки прикроют бухту, их мачты будут знаком людям на берегу. Пока не придёт помощь – это закон.

Казалось, спор смолк, но капитаны зацепились снова – теперь уже о том, чей именно корабль пойдёт. Один орал про больных матросов: «Кого мне везти – полумёртвых?» Слова сыпались наперебой, пальцы тыкали то в карту, то в сторону рейда. Другой молчал, но в глазах читалась жадность: он хотел остаться и набрать здесь добычи больше других.

Ардан поднял взгляд.

– Уйдёт тот, кого я назову.

Он дал им короткую паузу и добавил:

– У каждого будет своя задача. Кто уходит – не менее важен, чем остающиеся. Без помощи из метрополии мы долго не протянем. Потому я дам каждому возможность заработать на безбедную старость и неувядающую славу.

После этих слов все замолчали. Никто не ответил. Только слышно было, как по холсту шатра прошёл ветер.

Когда солнце поднялось, утро было сухим и тёплым. Ветер уносил дым костров в сторону леса, в лагере привычно стучали топоры и гудел мех горна.

Семь дней до торга. Семь дней, чтобы достроить стены, собрать то, что станет приманкой, и решить, кто выйдет к столам, а кто останется в засаде с мушкетом.

Ардан уже знал: к моменту, когда местные придут за товаром, он сможет забрать у них гораздо больше, чем они готовы отдать добровольно.

Глава 2. Счёт доверия

6 дней до торга

Утро пришло тихо и размеренно. Воздух был влажный и прохладный; ветер терялся в кронах, по низинам тянулись белые полосы тумана. Постепенно в лагере возобновлялась работа: глухо били топоры, звучал скрип двуручной пилы. У горна подмастерье кузнеца кашлял, раздувая уголь, чихнул от пыли, взял, не глядя, кружку с водой, отпил – и снова налёг на меха.

Дозорные менялись по расписанию. У ворот на полке лежала дощечка с угольными записями – по ней караулы сверяли смену, писарь отмечал имя, время и место поста.

С вышки было видно: просека вокруг вала расширилась – двадцать шагов вырубки; на свежих пнях блестела смола. Дальше шёл густой лес с прорехами от валки. Там солдаты рубили, тащили и связывали брёвна.

– Сегодня чистим полосу к берегу, – сказал Ардан, когда Марен поднялся на вышку. – Чтобы с воды видели нас, а мы – тех, кто рискнёт подойти.

– Понял, посты выставлю по краям вырубки, – ответил Марен и сплюнул вниз, где двое уже вбивали клин под корень. – Пусть стараются.

Внизу что-то треснуло, и тяжёлый ствол начал наклоняться. Рубщик крикнул «Пошёл!» – ствол рухнул на просеку, ломая кусты и осыпая ветвями людей. Красная древесина – плотная, не гниющая от сырости; за такое дерево в столице платят дороже, чем за меха. Двое подскочили, быстро обрубили сучья и выровняли комель – так легче тянуть ствол волоком к берегу, где его уложат в штабель до сплава.

За вырубкой открывался вид на форт. Начатый с первой высадки, он теперь был почти завершён – оставались лишь последние доработки.

Две длинные казармы тянулись вдоль внутренней стороны защитной стены. Рядом – склады и мастерские.

Слева от ворот – офицерский дом с видом на плац; напротив – плотницкая и кузня, откуда доносился ровный звон молота.

На углах – башни; под навесами у каждой – часовой и бочка с водой на случай пожара. Вдоль стены тянулись ряды бочек с солониной и мешков с зерном – запас, от которого зависела жизнь. У дальней стены блестел длинный лоток для умывания; от него вода через широкий желоб стекала в канаву. Рядом поставили строение над выгребной ямой на несколько мест, чтобы солдаты не теряли время в очередях и не ходили по кустам. Чуть в стороне, ближе к угловой башне, под крытым навесом – вязанки сена и свежая солома: конюшня пуста, но готова принять лошадей со следующим кораблём.

Ардан обошёл всё по кругу: башни – посты на месте, лестницы целы; в казарме – свежесколоченные нары ровные, оружие в стойках; на складе – порох в сухом помещении, бочки со смолой. У кузни – мехи рабочие, у плотницкой – заготовленные лопаты и колышки для забора. Даже бочка для воды, про которую обычно забывали, стояла полная, желоб – чист от листьев. В этом порядке был особый вкус: всё складывалось так, как он любил.

Несколько человек, завидев его, выпрямились, взялись за инструмент крепче – никто не хотел, чтобы он заметил хоть пылинку.

Один из них – плотник Ганс: в столице у него осталась жена, и каждое дерево он рубил, будто строил дом для неё. Другой, стрелок Кребс, улыбался всякий раз, когда видел аккуратный строй досок: он пришёл в экспедицию из долговой ямы и теперь считал каждый ровный ряд способом вернуть себе уважение. Таких историй не было в списках писаря, но они держали людей на ногах не хуже наказаний.

Форт стоял как новенький инструмент – готовый к работе.

За валом, у выкопанной ямы с каменной обкладкой, стоял запах смолы. Внизу жгли костёр, в верхний лоток клали гладкие чурбаки, и с торца стекала чёрная вязкая струя. Запах её въедался в одежду и держался долго. Кувшины подставляли по очереди, горлышки замазывали той же смолой – чтобы не протекало и не портилось. Их складывали в ящики, сверху пакля, верёвка, печать. Смола пойдёт на корабль вместе с деревом – метрополии всегда нужно то, что сохранит корабли от гнили.

В тихой заводи ниже, где течение гасло у берега, на воде лежали первые связки – по шесть-семь стволов, стянутых лыком и скреплённых клиньями. Здесь древесина не трескалась на солнце и ждала погрузки. Плотники сидели прямо на мокрых стволах, проверяли узлы; колени у них были испачканы смолой и зелёными водорослями. Рядом у берега стояли две гребные лодки – ими буксировали брёвна к рейду, когда корабль принимал груз. На берегу писарь вёл счёт, вырезая короткие зарубки на дощечке – каждая связка отмечалась отдельно.

Ардан спустился с вышки и обошёл ворота. В будке дозорный при нём перевернул песочные часы – тонкая струя песка потекла вниз. Молодой солдат держал мушкет слишком высоко; Ардан ладонью опустил ствол, показал солдату, как сместить хват. Тот только кивнул и встал ровнее.

Затем комендант дошёл до шатра Наи. Изнутри тянуло дымом, сушёной зеленью и чем-то кислым, прелым – то ли настоем трав, то ли ягод, вымоченных в воде.

Когда Ная осталась у них, Ардан попросил её рассказать, кто и как живёт вокруг, какие тропы безопасны, какие реки полноводны, где проходят границы родов – и какие между ними старые счёты.

Тогда она усаживалась на шкуру, плела тонкие шнуры – ряды узлов тянулись, как слова её языка. Иногда женщина, словно играя, перетаскивала узел, и в её взгляде мелькала ирония – будто знала что-то недоступное ему, но не собиралась говорить об этом.

Рядом с Наей на земле лежали плоские камни – гладкие, серые, с белыми прожилками; из них она складывала линию берега, а из кусков дерева – холмы. Так она показывала, где какие земли. Карта будто оживала под её руками. Иногда она останавливалась, разглядывая линии, словно соединяла их с памятью. Позже Ардан переносил сведения, полученные от Наи, в свои карты.

Они уже не один раз говорили о реках, тропах и людях, живших вокруг. Она умела объяснять просто – жестами, камнями, узлами на шнурах. Он уже знал ритм её объяснений и понимал их без лишних слов.

Откинув воспоминания, Ардан вошёл в шатёр Наи.

– Сколько племён вокруг наррук? – спросил он, пока она заканчивала очередной узел.

– Четыре, – ответила она. – Два ближе, два – за холмами и большой водой. Одно с наррук торгует, другое держит на них обиду. Между ними бывает бойня, но не ради земли – ради старых счётов. – Она посмотрела прямо. – Если захочешь брать землю, начни там, где они уже грызутся между собой.

– Кто сильнее? – спросил он.

– Те, что живут за рекой, – ответила Ная. – Сами битвы не начинают: ждут, пока другие ослабнут, а потом забирают добычу.

Всё, что говорила Ная, Ардан перекладывал в свою карту. Там были не только расстояния, как у писаря, но и пометки: сколько миль до цели, как их проходят, сколько времени займёт дорога, где обычно делают привал, можно ли достать воду, даже где разводят огонь, чтобы обсушиться и передохнуть в пути.

От ворот форта послышались разговоры – охотничья пара возвращалась из леса. На шесте – туша оленя, за спиной у одного висели связки птиц. После разделки мясо шло на кухню, а остальное – к писарю. Короткие шнуры из сухожилий; мягкие шкуры и кости – всё это могло стать товаром, востребованным в метрополии.

Днём с верховьев реки вернулись две лодки. На носу первой висела связка рыбы – чешуя блестела на солнце, вторая лодка шла налегке, с мокрым якорем в носовой нише. Лодочники говорили мало: на воде звук уходит далеко – чужие уши могут услышать лишнее. Уже на берегу старший, сжимая в ладони мокрую верёвку, доложил:

– Выше по течению, за излучиной, слышен гул – вода бьётся о камни.

– Порог, – сказал Ардан.

– Если гул слышно с берега, значит, мелко, – ответил Марен. – Там дно у лодки разобьёт.

– Ещё выше видели бобровую плотину; перед ней у берега – свежие следы на иле, будто вытаскивали лодку или перетаскивали груз, – продолжил старший.

– В ту сторону на лодках не ходим, – приказал Ардан. – Дальше пойдёт пешая группа, посмотрят, что там. Сохраним лодки, а разведку всё равно проведём.

К вечеру лагерь становился тише, чем днём: стук топоров стихал, только у плаца гудели голоса. От костров тянуло тёплым дымом и запахом жареного мяса. Когда тени от стен вытянулись до рва, а в кузне остыл уголь, Ардан вновь откинул полог шатра Наи.

В шатре горела глиняная лампа; фитиль потрескивал в густом масле. На шкуре перед Наей уже лежала выложенная «карта»: полосы серых камней – «река», гряды тёмной коры – «леса» и пятна светлого мха – открытые места. Ная ждала его, сидя на коленях, и, подняв глаза, произнесла:

– Сейчас скажу всё по именам. Чтобы ты знал, что за чем идёт и кто чем живёт.

На миг её взгляд задержался на камнях. Каждый – кусок памяти: как женщины в их деревне развешивали сети на жердях, как мужчины точили стрелы у костра, как дети бегали по песку, натягивали воображаемую тетиву. Всё это было частью карты не меньше, чем реки и леса.

Она указала на полоску гладких серых камней. Он взял один в ладонь – камень был холодным, чуть влажным:

– Это река. Мы зовём её Силанн. Длинная, как путь за несколько лун. Наррук живут по обоим берегам, – начала рассказывать Ная, толкнув камни ближе к его пальцам. – Дома ставят на столбы. Весной вода поднимается и уносит тех, кто строит низко. Мужчины почти весь день в лодках: ставят сети, бьют копьём рыбу при свете факелов. Иногда меняют улов на соль и меха. Женщины наррук режут и сушат мясо, плетут корзины из лозы, красят ткани корой и травой. Богатство считают кадками соли и рядами шкур. Они привыкли править на реке и встречают чужаков первыми – не из-за дружбы, а чтобы понять, что можно взять.

Она подвинула к «берегам» два камня – метка мест, где наррук собираются.

– На праздники мужчины надевают пояса с костяными подвесами и золотыми вставками, чтобы в пляске все слышали, кто главный на лодке. Мальчишек с детства ставят на нос лодки – учат держаться, когда её трясёт на волне, и смотреть вперёд, не оборачиваясь. Девочек учат считать и хранить запасы соли и шкур. Кто держит воду и еду – тот правит рекой.

Дальше она подвинула несколько камней в полосу мха:

– Здесь кайрук. Мои. Мы держим тропы к морю и охотничьи места. Весной идём к реке за бобром и другими животными, летом – вглубь леса за ягодой и мёдом, зимой – сидим тесно, сушим мясо, чиним луки. Нет больших домов – только шалаши из веток и шкур, которые можно разобрать и унести. Мы знаем каждый брод и каждый камень на тропе. Луки у нас длиннее, чем у наррук, стрелы с пером гуся – мягко ложатся на ветер. Мы ходим осторожно, чтобы след было труднее прочитать, а у костра кладём влажные ветки и кору – дым стелется низко и не виден издалека.

Она подняла глаза и в голосе появилась насмешка:

– Когда ваши огни появились у бухты, наррук пришли к нашим старейшинам. Сказали: «Вы нам враги, но пришлые – чужие для всех. Выйдите к ним первыми, узнайте, как они живут, а потом вместе ударим и заберём их оружие». Они хотели, чтобы мы стали их руками. Мы согласились – не потому, что верим. Мы хотели знать, сколько у вас силы, и когда можно будет ударить первыми уже по ним. Меня выбрали идти к вам, слушать и запоминать. Теперь я говорю это тебе, потому что наррук слишком уверены, что держат всех за горло. Если ты пойдёшь на них первым, мы сможем вырезать их гнёзда, пока они смотрят только на тебя.

Она подвинула три тёмных продолговатых камня чуть дальше на север:

– Мегран. Дома на высоких берегах, обнесены частоколом. Ворота держат закрытыми, часовые вдоль стен и разведчики в лесу. Лук короткий, тугой, стрелы с костяным жалом. Мегран могут сидеть в засаде по несколько дней. Перед боем мажут лицо жиром и углём, чтобы кожа не светилась в сумерках. Мужчины не поют и не говорят в пути – слово в лесу уходит далеко.

Дальше – два чёрных бруска и россыпь плоских камней с белыми прожилками:

– За Чёрными холмами живут олхари. Это земля духов. По границам стоят каменные столбы со знаками, и чужим туда хода нет. В ручьях и на отмелях попадается мягкий жёлтый металл. Мы вплетаем его в ленты и ожерелья, а для вас он становится поводом торговать и проливать кровь. Наррук собирают то, что несёт вода вниз. Олхари носят на лбах кожаные ленты; в их узлы вшиты жёлтые мягкие пластинки, блестящие, как вода на солнце. Кто осмелится войти за столбы без разрешения – того убивают, не разбираясь, кто он.

Ардан наклонился:

– Где именно?

– За излучиной, где Силанн уходит к тёмным скалам.

Ардан понял: запрет охраняет не землю ради предков или духов, а сам металл – источник силы. Для олхари жёлтый блеск – часть обрядов и украшений, но они уже знают: именно он открывает путь к торгу с чужаками. Запрет держит соседей у границы и позволяет олхари решать, когда и с кем торговать.

Последними она положила плоские камни на импровизированную карту:

– Савир. Земледельцы. Деревни в низинах: невысокие дома из глины и дерева, плоские крыши. Поля окружают плетёными заборами. Зерно хранят в глиняных ямах под навесом, чтобы не намокло. При опасности женщины и дети уходят в лес, а мужчины становятся за плетнями с копьями и луками. Охотятся мало, но знают, как сушить мясо и хлеб, чтобы продержаться до весны. С олхари в ссоре, с нами иногда торгуют. Женщины ткут из стебля дикой крапивы: нить получается жёсткая, а ткань – быстро сохнет и не гниёт. Осенью режут траву костяными серпами и сушат на плоских крышах. На торг, кроме прочего, носят мешочки с тёмным порошком – он стягивает рану и подсушивает кожу.

Она замолчала, и в тишине было слышно, как во дворе трещит костёр.

– Ты пришёл за землёй и силой, – сказала она. – Наррук думают, что используют нас, чтобы обмануть тебя. Я думаю, что мы можем использовать тебя, чтобы уничтожить их.

Ардан смотрел на камни, читая их, как чужую запись, и видел дороги, броды и цели. Излучина с жёлтым блеском – ключ. Если успеть добыть образец до ухода корабля, письмо в метрополию уйдёт не пустым, а с доказательством. Золото откроет двери: дадут оружие, мастеров и людей.

Он поднялся.

– Марен, – позвал Ардан, выходя.

– В излучине за Чёрными холмами в воде – золото. Нужно взять образцы и успеть до отхода корабля. Сформируй отряд лучших следопытов. Без доспехов. По левому берегу до большой излучины реки. Пусть возьмут лопаты, ножи, мешки для песка, два глиняных кувшина для сбора образцов. Скалы увидите – дальше не идите. Нужно вернуться к вечеру завтрашнего дня. Всё найденное – к писарю для учёта и отметки на карте.

– Есть, – ответил Марен и ушёл подбирать людей.

Внутри Ардан ощущал не азарт, а сухое удовлетворение: карта обретала новую метку. Каждая такая метка означала власть – и ещё один повод, почему столица должна прислать людей.

Ардан ещё раз обошёл двор. Всё было на месте.

Марен уже выстроил четверых солдат у ворот. Дозорный перевернул песочные часы, вторая башня ответила тихим свистом – так они передавали время смены по периметру.

Разведчики вышли за стену по одному, держась на дистанции. Лагерь вернулся к своему размеренному ритму. Корабли ещё стояли на рейде – значит, они должны успеть подготовить дополнительный аргумент убеждения метрополии в необходимости поддержать эту экспедицию. Этого хватит, чтобы по ту сторону моря поняли: здесь есть за что умирать. И кому.

К вечеру следующего дня разведчики вернулись – тихо и незаметно. Шли измученные: сапоги в грязи по щиколотку, лица обветренные, глаза красные от недосыпа. Один хрипло кашлял – простудился, когда пришлось ночевать в холодной расселине, уходя с берега, чтобы их не заметили. Дорога была тяжелее, чем рассчитывали: то камни осыпались под ногами, то следы на песке, знак, что рядом ходили чужие. Никто не сказал это вслух, но каждый думал: заметь их хоть один воин олхари – домой бы они не вернулись. Солдаты шли молча, каждый шаг рассчитан, и лишь находка в русле реки гнала их вперёд. Мешки с тяжёлой породой они занесли прямо в дом Ардана. За закрытой дверью он высыпал содержимое на стол: под слоем речного песка лежали крупные куски с жёлтыми прожилками. Ардан осмотрел каждый, отобранные сложил в дубовый сундук, запер его и посмотрел на своих людей:

– О том, что видели, – ни слова. Кто заговорит – я узнаю.

Он сам отнёс сундук на уходящий корабль. В лагере об этом не узнал никто.

На третий день к полудню дозорный на вышке заметил парус вдали. Белый, ровный, на прямом курсе мимо бухты. В лагере зашептались, пытаясь разглядеть флаг, но расстояние было слишком велико. Ардан приказал: не подавать сигнала, не кричать, дыма не поднимать. Чужой корабль, идущий мимо, безопаснее, чем тот, что возьмёт курс к берегу. Но чтобы не дать себя застать врасплох, он велел усилить вахты на кораблях и держать оружие под рукой – вдруг корабль лишь делает вид, что уходит.

Четвёртый и пятый дни из семи, отпущенных на подготовку к торгу, прошли без перемен: рубка леса, добыча смолы, охота, разведка территории. Люди таскали на плечах тяжёлые брёвна, чёрные от коры; ремни впивались в кожу, но старшие следили, чтобы никто не бездельничал. Вечером писарь принимал груз: считал кувшины со смолой, связки перьев, проверял, чтобы стеклянные бусы не треснули, а иглы лежали, как было условлено для торга. Мех и ценные шкуры грузили отдельно, в трюм – для отправки в столицу. Погрузка шла быстро, но аккуратно: после торга к грузу добавят то, что наменяют, и сразу отправят судно в столицу – каждый день был на счету. В кузне работа шла без перерыва: к торгу готовили ножи, наконечники стрел, крючья; в мастерских – деревянную посуду, гребни и прочую утварь. У берега начали вбивать первые сваи под пристань, чтобы в дальнейшем высадка и погрузка шли быстрее и безопаснее.

На шестой день при валке ясеня молодой солдат слишком поздно заметил, что дерево пошло не в ту сторону, и не успел отскочить. Ствол сбил его с ног, переломал бёдра и грудь. Парень ещё дышал, но каждый вдох шёл тяжело, с хрипом.

Ардан, выслушав короткий доклад старшего вальщика, подошёл, посмотрел на раненого и произнёс твёрдо, обращаясь к Марену, но так, чтобы слышали все:

– Здесь нет лекарей, нет времени и нет шанса. Он будет мучиться долго. Закончи его страдания.

Ардан задержал взгляд на лицах ближайших людей. Жалости он не чувствовал. Важно было другое: чтобы каждый видел – жизнь здесь обрывается не сама по себе, а по его слову. Этот порядок стоил больше, чем жалость.

Марен присел рядом с парнем, положил ладонь на его лоб, другой рукой достал нож. Всё кончилось мгновенно.

Никто не перекрестился и не отвёл взгляда. Все молчали – не от равнодушия, а потому что так было легче.

Писарь занёс в журнал одну строчку: «Погиб в лесу». Работы никто не остановил.

Остаток шестого дня до торга ушёл на упаковку и проверку груза.

Для метрополии складывали меха – блестящие на складках, ровные и без повреждений, стягивали их в тюки и заворачивали плотной тканью; мешки с перьями аккуратно утрамбовывали и перевязывали; ценные шкуры клеймили знаком форта. Кувшины со смолой выстраивали в один ряд, прокладывая паклей, чтобы не бились. Брус шёл в ровные штабеля, между слоями клали кору – так древесина проветривалась и не впитывала влагу.

Под навесом, на отдельном складе, лежала партия товара для торга. Здесь каждую вещь проверяли особенно внимательно. Ножи укладывали лезвиями в одну сторону и перекладывали полосами сухого холста, чтобы не резали руки. Иглы собирали в пучки, стягивали бечёвкой – так удобнее считать и выдавать. Зеркала в медных рамках убирали по одному в мягкие мешки. В стороне железная и медная утварь поблёскивала в полосах света – миски, кружки, ковши; такие вещи ценились выше дерева, потому что не трескались и не гнили. Деревянной утвари было немного: резные ложки и чаши из морёного дуба – для мелких обменов, когда металл тратить жалко. Всё проверялось писарем: он, держа перо двумя пальцами, вписывал каждую вещь в список, а сваренные ещё до рассвета чернила пахли сажей.

К вечеру в форте уже пошли удвоенные смены охраны. На башнях зажгли фонари в стеклянных колпаках; мушкеты стояли в стойках, фитили смотаны в аккуратные кольца. С вышек время от времени доносились короткие свисты – часовые переговаривались так тихо, что слова тонули в вечернем ветре.

Ардан обошёл двор с очередной контрольной проверкой. На воротах его догнал Марен. Запахнувшись в плащ, он произнёс:

– По спискам всё на месте. Люди ждут распоряжений, как завтра пойдём.

– Будем действовать, как мы с тобой и обсуждали, – ответил Ардан. – До рассвета выходят стрелки в засаду. Пусть держатся в стороне от тропы, но займут позиции с видом на реку и подступы. Связь – только условный свист. Следом – плотники с охраной: выравнивают площадку, ставят столы, готовят торг. По краям – два фальконета, замаскировать под тюки.

– А колонна с товаром?

– Выходим в полдень. Охрана налегке, только оружие. Носильщики в середине строя. С воды – лодки под прикрытием стрелков. Ная идёт с нами.

Марен задумался, помолчал, потом предложил:

– Можно и без торга. Выставить пушку и потребовать всё, что нам нужно. Без долгих разговоров.

У Марена в голосе не было сомнения, только привычка решать быстро и прямо. Он всегда в моменты задумчивости поправлял рукав на левом предплечье – там под тканью тянулся тонкий шрам. Когда он служил не у Ардана, не раз сталь добиралась до его плоти.

Ардан посмотрел на Марена, потом на реку, чёрную в вечернем свете.

– Если ударим сейчас – будем биться с ними, пока не кончатся люди. Торг нам нужен как передышка. Корабль уйдёт с грузом и золотом. Они дадут оружие, мастеров, людей. И тогда будем воевать по-взрослому, а не подстраиваться под местных. Но если завтра хоть один из них дёрнется – ударим первыми. Так, чтобы они больше не смогли подняться.

Марен кивнул – ему было ясно, что это не угроза, а порядок действий.

В форте снова стало спокойно. Писарь поставил последние метки и закрыл книгу. Завтра чернила понадобятся для новых строк.

День торга

Марен вывел первую группу ещё до рассвета.

Восемь стрелков для засады в плащах уходили парами, не переговариваясь. Каждый знал свою дорогу: двое – вдоль камыша, срезая путь к излучине; двое – по сухому гребню, где трава низкая и земля более плотная – следов не останется. Остальные пошли в обход через кустарник, чтобы занять верхние точки на склоне. У каждого – мушкет за спиной, пистоль за поясом, несколько запасных мешочков с порохом. Сигналы – простые, выученные и отработанные. Их вовсе не должны были увидеть – в этом и был смысл.