Читать книгу Sub rosa (Таниэль Ло) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Sub rosa
Sub rosa
Оценить:

3

Полная версия:

Sub rosa

— Ну наконец-то. Находка вечера почтила нас своим присутствием. — Она промокнула глаза, которые были сухими. — Скажи, милочка, тебе удобно в чужом платье?

Она говорила для зала, а не для меня. Каждое слово летело в мою сторону, но так, чтобы зрители видели траекторию.

— Ханна, — коротко сказал Грег, не повышая голоса.

Ханна. Значит, её зовут Ханна. Я запомнила.

— Что? Кто-то должен спросить. — Она повела плечом. — Я, между прочим, тоже не в восторге. — Она обвела рукой холл, будто извиняясь за беспорядок, который устроил кто-то другой. — И, кстати, я не понимаю, почему мы все должны стоять и ждать, пока эта… — пауза, взгляд с головы до ног, — пока она соизволит объясниться.

У дверей она на миг задержала взгляд на молодом распорядителе. Тот смотрел в стену, и её подбородок поднялся выше.

Я почувствовала, как во мне поднимается злость, холодная и расчётливая. Эта девушка играла. Играла так уверенно, что ей верили.

— Дочь одного из попечителей, — тихо сказал Люк, наклонившись ко мне так, чтобы слышала только я. — Привыкла, что ей всё можно. — Он помолчал. — Она давно добивается места в «Розе ветров». Ей отказывают. Думаю, это её задевает сильнее, чем она показывает.

Я посмотрела на Ханну внимательнее. Красивая. Ухоженная. Из тех, кто умеет носить и платье, и обиду. И сейчас она смотрела на меня так, будто я заняла её место: на сцене, в центре внимания, в этом доме. Может, и правда заняла.

Я не знала никого из них. По крайней мере, так мне казалось: память снова отзывалась только туманом.

В стороне, у камина, стоял парень с тёмными волнистыми волосами и острыми скулами, в безупречном костюме, который сидел на нём чуть небрежнее, чем требовал этикет. Он слегка опирался на каминную полку, и в его позе была та расслабленная уверенность, которая бывает у людей, привыкших, что мир вращается вокруг них. В одной руке он лениво крутил бокал с коньяком, а на полке перед ним лежал раскрытый блокнот: наброски, пометки, даты, обведённые нервной линией. Пальцы у него были испачканы графитом. Время от времени он машинально касался внутреннего кармана пиджака — коротким, проверочным движением, будто там лежало что-то хрупкое. Он смотрел на меня так, как смотрят на спорный холст: изучающе, недоверчиво, будто пытаясь угадать подпись. На его левом запястье — тонкий серебряный браслет с гравировкой розы и ключа.

— Мэтью, — тихо сказал Люк, проследив мой взгляд. — Художественный факультет, староста курса. С Элис у них давняя и сложная история.

И ещё одно: на левом запястье Ханны, когда она поправляла платок, блеснул точно такой же браслет. Серебряный, с розой и ключом. Только гравировка была чуть грубее, а ключ — чуть крупнее. Я не успела рассмотреть как следует: Ханна одёрнула рукав и спрятала запястье за спину. Слишком быстро. Слишком заметно. Будто она забыла, что он на ней, и вспомнила только сейчас.

Рядом с Мэтью стоял другой парень. Очки, интеллигентное, но сейчас очень растерянное лицо, светлые, немного растрёпанные волосы. Стёкла он то и дело поправлял нервным движением. Его пальцы, тонкие и длинные, выдавали привычку к точной работе. От него пахло спиртом и мятой: запах врача, только что вышедшего из ординаторской. Артур — тот, кого Люк назвал медиком

У стены стоял пожилой, невозмутимый дворецкий. Он был прямой, как струна, в безупречном фраке. Седые волосы аккуратно зачёсаны, на лице застыло выражение профессионального равнодушия, но в глазах, глубоко посаженных, таилось что-то настороженное. Его руки, сухие и жилистые, были сложены перед собой.

У дверей, ведущих в холл, стоял тот самый молодой человек в форме младшего распорядителя. Он стоял так, будто дверь была не дверью, а линией, которую он не позволит переступить. Не широкая спина, не поза охранника — просто собранность, застёгнутая на все пуговицы. Руки у пояса, пальцы длинные, с обкусанной кожей у ногтей; на левой костяшке старый шрам, тонкий, как трещина на чашке. Лицо слишком серьёзное, и от этой серьёзности мне вдруг захотелось сделать что-то глупое — например, спросить, когда он в последний раз спал. Он пах дождём, пылью и дешёвым мылом. Я поймала себя на том, что запоминаю запах, и разозлилась. Он не вмешивался в разговор, но его внимательный взгляд следил за всеми, и в напряжённой позе чувствовалась готовность действовать.

Когда Ханна бросила своё «находка вечера почтила нас своим присутствием», я на секунду встретилась глазами с ним. Он смотрел не как все. Без жалости, без подозрения, без любопытства. Просто смотрел, ровно и внимательно, будто пытался понять, что я за человек, прежде чем решить, как ко мне относиться. Я не отвела взгляд. Он тоже. А потом он моргнул и отвернулся к двери, к своей линии, которую не позволит переступить, и я почувствовала странное, неуместное разочарование.

Все они здесь. Все под подозрением. Все свидетели. Все смотрели на меня. Чужую.

Мой взгляд, скользящий по залу в поисках укрытия, заметил высокое кресло у стены, немного в стороне от основной группы. Оно стояло рядом с небольшим столиком, на котором были забытый бокал и пепельница.

Пожилой мужчина в безупречном фраке, стоявший неподвижно у стены, сделал почти незаметное движение. Он поймал мой взгляд, кивнул с ледяной вежливостью и жестом указал на свободное кресло. Его лицо было маской профессионального равнодушия, но в глазах мелькнула тень чего-то похожего на понимание. Или на предупреждение. Я не поняла. И это пугало больше всего.

— Вот видите, — тут же подхватила Ханна, снова повышая голос, будто только и ждала, что кто-то обратит на неё внимание. — Грег прав. Мы все жертвы обстоятельств. — Она провела рукой по платью, и я снова заметила, как её пальцы скользнули к запястью, проверяя, на месте ли браслет. — А что до вопросов к… гостье, — Ханна чуть склонила голову, — я бы начала с того, откуда у неё вещи Элис. Эти часы я видела на Элис. Вчера. — Она произнесла это с удовольствием, смакуя.

— Ханна, — снова сказал Грег, и на этот раз в его голосе была сталь. — Ты была наверху. Во сколько ты спустилась?

— Сразу. Я же сказала. — Она моргнула. — Ну, может, через минуту. Я… я испугалась, ясно? — Браслет звякнул, когда она скрестила руки. — И вообще, какая разница?

— Разница есть, — тихо сказал Люк, и я вздрогнула: он стоял близко, его голос прозвучал у самого моего плеча.

Ханна бросила на него быстрый взгляд и снова повернулась к залу, но я уже видела: она поняла, что сказала лишнее.

Я чувствовала себя актрисой в трагедии, где роль написана кем-то другим, а я даже не знаю текста. И самое страшное: я не была уверена, что выйду с этой сцены живой.

Я хотела встать и уйти. Просто встать — и выйти за дверь, в дождь, куда угодно. Но ноги были ватными, а под рёбрами росла злая, отчаянная мысль: если я сейчас встану, они решат, что я бегу. Если останусь — решат, что я боюсь.

Я стиснула зубы так, что заныла челюсть. Пусть смотрят. Пусть примеряют. Я не дам им увидеть, как мне страшно. Это было единственное, что я могла им не отдать.

Я добралась до кресла и опустилась в него. Мягкая бархатная обивка показалась невероятно твёрдой. Или это меня колотило так, что я не чувствовала мягкости. Пальцы вцепились в подлокотники, побелели костяшки. Моё чёрное платье сливалось с тенью, и от этого казалось, что я растворяюсь, исчезаю. А может, это было бы не так уж плохо. Взгляды всех присутствующих давили на меня, как физическая тяжесть. Я сглотнула, но комок в горле остался. Не плачь. Не смей плакать. Они не должны видеть, что ты боишься. Но слёзы уже щипали глаза, и я моргала чаще, чем нужно, чтобы они не потекли по щекам. И тут же, из ниоткуда, волна злости. Такой острой, что она почти перебила страх. Какого чёрта? Кто дал им право так на меня смотреть? Я не просила сюда приезжать. Я не просила надевать это платье. Я вообще ничего не просила. Но они смотрят так, будто это я во всём виновата. Будто это я и есть проблема. Ну уж нет. Я сжала зубы так, что заныла челюсть. Пусть смотрят. Я не сломаюсь у них на глазах.

Справившись с собой, я осмотрелась. Со своего места я видела всех.

Грег стоял у выхода, как часовой.

Люк, прислонившийся к пианино, наблюдал за происходящим с холодноватым интересом. Его поза была слишком расслабленной для человека, только что узнавшего об убийстве. Он либо привык к таким сценам, либо знал больше, чем показывал.

Мэтью, стоявший у камина, наконец оторвал взгляд от своих записей и посмотрел прямо на меня. Жадно, без испуга. Так, будто я уже была текстом. Заголовком. Первой полосой.

Ханна негромко, но отчётливо произнесла, так, чтобы услышали все:

— Смотрите, она садится. Как будто в театре. У неё нервы железные. — Пауза. — Или она просто знает, что мы ничего не сможем сделать. — Она снова подняла платок к лицу, и сквозь кружево мне показалось, что она улыбается. — Интересно, правда?

Я села. Ноги дрожали, но спина осталась прямой — назло. Я чувствовала на себе взгляд Ханны, липкий, внимательный, и понимала: она не просто пытается меня задеть. Она хочет, чтобы все видели во мне чужую. Пока все смотрят на меня, никто не смотрит на неё. И это самое умное, что она сделала за весь вечер.

В комнате повисла тягостная пауза, прерываемая лишь тиканьем огромных напольных часов в углу и сдавленными всхлипами одной из девушек.

Артур не выдержал. Он отошёл от камина и, игнорируя предостерегающий взгляд Грега, подошёл ко мне на несколько шагов. Его голос был тихим, профессиональным, но с дрожью напряжения:

— Извини… Меня зовут Артур. Я на последнем курсе медицинского. Ты… как твое самочувствие? Головокружение, тошнота? — Его взгляд сосредоточился на моих глазах, на цвете кожи. Он видел во мне прежде всего пациента в шоковом состоянии, и это пока было его единственной ролью. — Тебе плохо? Может, воды? — Его голос дрогнул, и я поняла, что он сам еле держится.

Его пальцы на мгновение коснулись моего запястья, там, где часы. Проверял пульс. Или просто хотел почувствовать, что я живая? Я не отстранилась, его близость почему-то успокаивала.

Или — эта мысль пришла позже, когда я уже знала больше, — он хотел почувствовать, что она живая. Не я. Она. Элис. Потому что часы были её. И платье было её. И, может быть, в его глазах я была не собой. Я была ею.

— Я очнулась примерно полчаса назад, — медленно сказала я, сдерживая истерику. — С жуткой головной болью. Я не помню, кто я и как я здесь оказалась. Не помню ничего. — В голове был белый шум. Не пустота, а именно шум, будто кто-то включил помехи на полную громкость. Я попыталась вспомнить хоть что-то: лицо матери, свою комнату, дорогу сюда. И наткнулась на этот шум. Он был плотный, липкий, как вата. — Я в компании незнакомых мне людей, которые смотрят на меня зверем. В месте, которое я вижу первый раз. И я, блин, не понимаю, что происходит. — К концу монолога мой голос взмыл вверх, но я заметила это, остановилась и начала глубоко дышать, контролируя себя. Меня трясло. Мелкая дрожь пробегала по рукам. В горле стоял ком.

Артур быстро сделал шаг вперёд, его профессиональная маска треснула, обнажая искреннюю тревогу. Он опустился на одно колено рядом с моим креслом, чтобы быть на одном уровне, его голос стал мягче, но сохранил чёткость.

— Шок. Диссоциативная амнезия на фоне стресса. Вполне вероятно. — Он говорил это скорее для себя и окружающих, чем для меня: устанавливал медицинский факт. — Тебе не нужно пытаться вспомнить сейчас силой. Это только усугубит. Сосредоточься на дыхании. Ты в относительной безопасности. — Последнюю фразу он произнёс с лёгкой неуверенностью, бросив быстрый взгляд на дверь.

Моя вспышка, сдержанная, но от этого ещё более пронзительная, ударила по залу, как электрический разряд.

Ханна чуть повернула голову, и её голос прозвучал чуть громче, чем требовалось, так, чтобы услышали все:

— Боже, — протянула она, ни к кому не обращаясь. — Она и правда ничего не помнит? Или просто очень хорошо играет?

Она произнесла это с той особой интонацией, когда сочувствие на поверхности скрывает совсем другое: холодное, оценивающее. Её пальцы, унизанные кольцами, теребили край платка, но в этом движении не было нервозности. Только расчёт: пауза, взгляд в сторону, лёгкий наклон головы. Всё было отработано. Она ждала реакции зала. И, судя по тому, как некоторые переглянулись, дождалась.

Я поймала её взгляд на секунду. В нём не было страха. Только любопытство и что-то ещё, похожее на удовлетворение. Будто она только что нашла удобную позицию для атаки.

Мэтью поставил бокал на каминную полку. Его усмешка исчезла, взгляд стал пристальным, аналитическим. Он перестал писать и замер, пальцы сжали карандаш. В глазах загорелся азарт. Он оценивал мою истерику на подлинность. Встал и сделал несколько шагов в мою сторону, но остановился на почтительном расстоянии, блокируемый немым, но грозным взглядом Грега.

— Мэтью. — Голос Грега был ровным, но в нём слышалась сталь.

Мэтью сжимал карандаш так, что казалось, тот вот-вот сломается.

— Ничего не помнишь? Совсем? — Его голос был резковатым, настойчивым. — Ни лица, кто тебя пригласил? Ни разговора? А часы на твоей руке? Ты их узнаёшь? — Он ткнул карандашом в направлении моего запястья. Его вопросы сыпались как град, без сочувствия, только с целью добычи информации.

Тихий, ровный голос дворецкого раздался у меня за спиной. Я не видела, как он подошёл.

— Мисс Элис получила анонимную корзину орхидей и записку вчера днём. После прочтения она была… возбуждена. Сказала, что ждёт особого гостя. — Дворецкий сделал паузу, его взгляд скользнул по залу. — Мисс Элис, несмотря на возраст, управляла домом как полноправная хозяйка. Так распорядился траст её отца. Декан в отъезде. Поэтому сегодня вечером хозяйка здесь она.

Я не смотрела никому в глаза, только на точку на противоположной стене.

— Вообще мне ни о чём не говорит. Я… кто я? Я… — Мой голос снова сорвался, по щекам тихо потекли слёзы.

Я замолчала, чувствуя, как краска стыда заливает лицо. Я только что вывалила свои эмоции перед незнакомыми людьми, и теперь они смотрели на меня кто с жалостью, кто с подозрением. Мне хотелось сжаться в комок, исчезнуть, провалиться сквозь этот мраморный пол. Но вместо этого я выпрямилась и подняла подбородок. Если они хотят видеть во мне жертву, пусть смотрят. Я не сломаюсь. По крайней мере, не здесь.

Артур сжал губы, его профессиональное спокойствие дало трещину. Он достал из внутреннего кармана пиджака чистый носовой платок — не одноразовый, не из пачки, а настоящий, с вышитой монограммой на уголке — и молча протянул его мне. Монограмма была не его. «Э.В.». Элис Вейл. Я узнала буквы раньше, чем поняла, что это значит. Его жест был обезличен, но в нём было больше человечности, чем во всех взглядах в этой комнате. Его пальцы на мгновение коснулись моих, и это прикосновение было неожиданно тёплым. Я подняла на него глаза. В его взгляде было столько искреннего участия, что мне захотелось поверить ему. И тут же холодная мысль, острая, как стекло: нельзя. Нельзя доверять никому. Даже тому, кто кажется добрым. Особенно тому, кто кажется добрым. Я видела, как люди улыбаются, прежде чем ударить. Не помню откуда, но видела. Помню это чувство. И всё равно его пальцы были тёплыми. И всё равно я не отстранилась.

— Не форсируй. — Его голос стал тише, почти шёпотом, только для меня. — Твоя психика пытается защититься от невыносимого. Сопротивляться сейчас всё равно что пытаться остановить лавину. Дыши. Просто дыши.

Он вдруг нахмурился и взял меня за запястье, осторожно повернув руку. Я проследила за его взглядом: на коже, там, где металл часов касался руки, алела тонкая царапина, незаметная, но, видимо, свежая.

— Ты поранилась, — сказал он тихо. — Возможно, когда падала. Дай я обработаю. — Он достал из кармана маленький антисептический пластырь. Его движения были быстрыми и точными, как у человека, привыкшего иметь дело с чужими ранами. Я вздрогнула, когда холодный раствор коснулся кожи, но не от боли, а от неожиданной близости. Он был так близко, что я слышала, как он дышит. Ровно, спокойно, как будто мы были не в комнате с убийцей, а где-то в тихом кабинете, и он просто заклеивал мне порез после неудачного опыта на практикуме. На секунду мне захотелось прижаться к его плечу. Просто чтобы почувствовать, что хоть что-то в этом мире ещё держит форму. Я не сделала этого. Но и не отодвинулась.

— Готово, — сказал он, поднимая глаза. Наши взгляды встретились, и на мгновение мне показалось, что в этом хаосе есть кто-то, кто видит во мне не улику и не загадку, а просто человека.

— Спасибо, — прошептала я.

Он отошёл на шаг, но не отвернулся. Стоял, глядя на меня так, будто хотел что-то сказать, и не находил слов. Я заметила, как он сжал и разжал пальцы, будто боролся с желанием снова коснуться.

Светловолосая девушка, Ханна, окончательно перестала изображать истерику. Она смотрела на меня с преувеличенным, почти болезненным сочувствием, и в этом сочувствии было столько же искренности, сколько в её сухом платке.

— Бедная душа… — вырвалось у неё шёпотом, но так, чтобы услышали все. Она покачала головой, и в её глазах блеснули слёзы, настоящие или очень хорошо сыгранные. — Вот так вот: приходишь в чужой дом, и никто тебе не рад. Никто не поможет. — Она бросила быстрый взгляд на Артура, который всё ещё стоял рядом со мной, и её губы тронула едва заметная усмешка. — Ну, почти никто.

Я почувствовала, как мои пальцы сжали платок, который дал Артур. Ханна играла, и её сочувствие было оружием. Она не жалела меня. Она показывала всем, какая она добрая и как хорошо умеет жалеть. И заодно то, что я, жалкая, нуждаюсь в её жалости.

Мэтью отвёл взгляд к камину. Его лицо стало задумчивым. Аналитик в нём столкнулся с чем-то неудобным, не вписывающимся в схемы. Он прикусил кончик карандаша, но не задал новых вопросов. Начал яростно строчить что-то в блокноте, время от времени бросая на меня быстрые, цепкие взгляды. Он записывал всё, каждую деталь. И я вдруг подумала: а что если он записывает не просто так? Что если это его способ всё контролировать? Превращать хаос в текст. Делать из людей персонажей. Давать им роли, чтобы не бояться.

— Элис… — его голос стал хриплым, будто разбитым, — …в последнее время боялась. Говорила о старых грехах, которые нашли её. Об ошибке, которую она совершила в юности и которую так и не сумела исправить. И о «свидетеле», который должен был прийти. — Он наконец поднял на меня глаза. В них не было обвинения. Только глубокая усталость и странная, горькая ясность. — Ты носишь её часы. Те самые, которые она надела вчера вечером.

Дворецкий кивнул, подтверждая его слова.

— Совершенно верно, сэр. Часы «Патэк Филипп». Подарок на восемнадцатилетие. Мисс Элис почти никогда их не снимала. И… — он сделал паузу, в его голосе впервые проскользнула неуверенность, — …платье. Это тоже из её гардероба. Вечернее, новое. Никем не надетое.

Грег у двери, до сих пор неподвижный, медленно повернул голову.

— Значит, сцена подготовлена. — Его голос резал тишину, как нож. — Кто-то привёл тебя сюда, одел в её вещи. Чтобы ты стала живой уликой. Или живой мишенью. — Он посмотрел прямо на меня, и в его взгляде теперь был не только холодный расчёт, но и тень чего-то похожего на… уважение к жертве, попавшей в жернова. — Кто-то в этой комнате знает, кто ты. Или… зачем ты здесь.

Глава 3

Я стиснула подлокотники кресла. Живая улика. Живая мишень. Как будто я была вещью, а не человеком. Взрослые всегда так делают: превращают тебя в проблему, которую нужно решить, или в инструмент, который можно использовать. Я ненавидела это чувство. Оно было старым, как мир, и от него сводило зубы. И я поклялась себе, что не позволю им решать за меня. Даже если я ничего не помню, я ещё не сдалась. Я ещё здесь. И я ещё не сказала своего последнего слова.

— Чушь, — резко сказала Ханна, и её голос резанул тишину. Она шагнула вперёд, отбросив скомканный платок на столик, будто он вдруг стал ей не нужен. — Мы что, в дешёвом романе?

Она обвела зал взглядом, и в её глазах не было ни капли того испуга, который она демонстрировала минуту назад. Только расчёт. Холодный, быстрый, цепкий.

— Грег, — она повернулась к нему, и в её голосе появились повелительные нотки, — Может, хватит? Пока эта… — она кивнула в мою сторону, даже не глядя на меня, — пока она сидит здесь и строит из себя жертву, настоящий убийца, может, уже придумывает, как выкрутиться.

— Ханна, — начал Грег, но она не дала ему договорить.

— Что «Ханна»? Я дело говорю. — Она развернулась к остальным, ища поддержки. — Мы все хотим знать, что произошло. Но пока мы будем разбираться в её амнезии, — она произнесла это слово с презрением, будто сомневалась, что оно вообще существует, — время уходит. Я предлагаю простое решение: запереть её в комнате до утра. Под охраной. И тогда все спокойно дождёмся полиции.

— Это… — Артур растерянно поправил очки, — это негуманно. Она в шоке.

— Она в шоке? — Ханна усмехнулась. — А мы нет? Нас тут заперли с трупом, связи нет, мост, может, уже смыло. И ты предлагаешь нам нянчиться с незнакомкой, которая неизвестно откуда взялась в чужом платье? — Она снова повернулась ко мне, и теперь её взгляд стал прямым, холодным. — Без обид, милочка. Но ты здесь единственная, кто не может подтвердить свое алиби.

Я почувствовала, как мои пальцы сжали подлокотники. Она играла на страхе. Громко, уверенно, с расчётом на то, что остальные подхватят. И самое противное: часть присутствующих действительно заколебалась.

— Ханна, — сказал Люк, и в его голосе не было холода. Только усталое раздражение. — Ты предлагаешь запереть человека, который сам стал жертвой. Ты понимаешь, как это звучит?

— Я предлагаю запереть человека, который может быть опасен, — отрезала она. — Это разные вещи. И, кстати, — она вдруг улыбнулась, и эта улыбка была хуже любой гримасы, — если она такая невинная, чего она так вцепилась в эти часы?

Я не сразу поняла, что она имеет в виду. А когда поняла, увидела, что мои пальцы действительно лежат на циферблате, прикрывая его, будто я защищала часы. Или будто они были моей единственной связью с чем-то реальным.

Ханна заметила это раньше меня. И использовала.

— Вот, — сказала она удовлетворённо. — Даже сейчас она их не снимает. Может, потому что знает: они её единственный пропуск в этот дом?

Её рука скользнула к собственному запястью, проверяя, на месте ли браслет. Я заметила это движение, потому что ждала его. Слишком быстро. Слишком нервно. И браслет блеснул из-под кружева: серебряный, с розой и ключом. Ханна тут же одёрнула рукав, но было поздно. Я уже видела.

— Хватит, — сказал Грег. На этот раз в его голосе звучала тяжёлая усталость. — Никто никого не запирает. Мы все остаёмся здесь. Вместе. — Он посмотрел на Ханну, и его взгляд был холоднее обычного.

Ханна фыркнула, но отступила. Её лицо осталось надменным, но в глазах мелькнула обида. Или страх, который она прятала за всей этой бравадой.

Я смотрела на неё и думала: она не просто боится. Она боится, что кто-то заметит, как сильно она боится. И этот браслет, который она так старательно прячет, не просто украшение. Это знак, который связывает её с «Розой ветров». И с Элис. И, возможно, с тем, что произошло сегодня вечером.

Воздух в зале сгустился. Взгляды, которые только что были полны подозрения, теперь стали сложнее: в них замешались страх, расчёт и леденящее душу понимание, что игра только начинается, а я её центральная, непрочитанная фигура.

— Чудесно, — сказала я саркастично, глядя на каждого из присутствующих. — То есть… кто-то из вас знает, кто я, и молчит, да?

Мой полный вызова вопрос повис в воздухе, словно удар хлыста. Тишина стала абсолютной, нарушаемой лишь тиканьем часов. Неожиданно для всех в окно ударила яркая вспышка молнии, тут же раскаты грома сотрясли стены. Ветви старого дуба за окном заметались, как чёрные пальцы, царапая стекло. Будто дом открыл все поры и впустил в себя бурю. Пламя свечей в канделябрах задрожало, и тени на стенах заплясали, оживляя портреты давно умерших людей на стенах. Где-то наверху хлопнула дверь, и по лестнице прокатился глухой скрип половиц. Особняк скрипел, как старый корабль, попавший в шторм. И мне вдруг показалось, что он скрипит не от ветра. А от того, что внутри.

bannerbanner