
Полная версия:
Sub rosa

Таниэль Ло
Sub rosa
Пролог
Сент-Огастин, восточное крыло. Лекционный зал. За три дня до.
Профессор Эшфорд говорил о тайне так, будто она была женщиной, которую он когда-то любил и потерял. Для человека, не державшего в руках ничего тяжелее книги, пафоса многовато.
— Sub rosa, — произнёс он, и латынь легла на дубовую панель ещё одним слоем лака. — «Под розой». Роза не символ. Роза — архитектура. Тайна держится на трёх опорах: на молчании, на доверии и на страхе. Уберите одну, и конструкция рухнет. Уберите все три, и вы получите историю, которую мы разберём сегодня.
За окнами моросил холодный осенний дождь. Свечи в канделябрах зажигали даже днём, «для атмосферы». Тени двигались, хотя окна были закрыты. Дом дышал. Никто не замечал. Кроме, может быть, портрета в библиотеке, чьи глаза, казалось, следили за каждым в зале. Но портреты не смотрят. Они просто висят.
— Возьмём Платона, — продолжал Эшфорд. — «Благородная ложь». Миф о металлах, который правители рассказывают подданным, чтобы те приняли своё место. Платон называет это лекарством. Я называю это первым в истории примером того, как знание превращается в оружие. Вопрос: существует ли «благородная ложь»? Или любая тайна есть насилие над тем, кто её не знает?
В зале стояла академическая тишина: все делают вид, что думают, а на самом деле ждут, кто первым рискнёт ответить.
Ханна подняла руку. Она сидела в третьем ряду у прохода, на позиции для тех, кто хочет, чтобы их видели, но не хочет оказаться в центре. Светлые волосы уложены с тщательной небрежностью, которая стоит дороже любой причёски. На запястье серебряный браслет с розой и ключом. Она никогда его не снимала. Даже когда это было небезопасно. Особенно когда это было небезопасно.
— Ханна, — кивнул Эшфорд. — Слушаем.
Она встала. Не по правилам. Ей хотелось, чтобы её видели стоящей. Голос звенел уверенно: деньги и привычка быть самой умной в комнате дают такую уверенность.
— Благородная ложь существует, — сказала она. — И она необходима. Общество не может функционировать без иерархии. Без тайны. Без тех, кто знает больше, и тех, кто знает меньше. Платон был прав: некоторым людям нужно рассказывать истории, чтобы они делали свою работу и не задавали вопросов. — Она чуть повернула голову, и взгляд скользнул по задним рядам, туда, где сидела Элис. — «Роза ветров» не просто общество. Это институт. Он существует дольше некоторых государств. И держится именно на этом принципе: на благородной лжи. На тех, кто знает, и тех, кто верит.
Она сказала это, и зал замер. Не от правоты. От того, что она вслух назвала общество, о котором не говорили, здесь, в лекционном зале, при посторонних, при тех, кто не был «под розой». Это было хуже нарушения этикета. Это было желание показать, что она знает больше, чем ей позволено.
Элис не пошевелилась. Она сидела в последнем ряду у стены, в кресле с высокой спинкой. В тени она чувствовала себя естественно и не старалась её выбирать. Простое тёмно-синее платье без украшений. О статусе говорил только тонкий серебряный браслет с розой и ключом; гравировку на нём мог прочитать лишь тот, кто знал, куда смотреть. Руки лежали на подлокотниках спокойно. Бледное лицо, острые скулы, тёмные глаза. Сейчас они смотрели на Ханну холодно и внимательно. Так смотрят на человека, который только что допустил ошибку, но ещё не понял, насколько серьёзную.
— Интересно, — сказала Элис.
Голос тихий, но плотный: он заставлял замолчать даже тех, кто не слушал. Она не встала и не повысила голос. Просто произнесла слово, и зал повернулся к ней, как стрелка компаса.
— Ханна, — продолжила Элис, и в её тоне не было ни злости, ни тепла. Только холодная точность, которая режет хуже ножа. — Ты только что назвала «Розу ветров» институтом, который держится на благородной лжи. Ты сравнила нас с Платоном. Ты сказала «он держится» о нашем институте с видом человека, который внутри. — Она сделала паузу. Пауза вышла длиннее, чем требовал этикет. — Но ты не внутри, Ханна. Ты никогда не была внутри. И, боюсь, твоё выступление только что объяснило всем присутствующим, почему.
Зал ахнул. Тихо, шёпотом, но ахнул. Кто-то за спиной Элис нервно хихикнул и тут же замолчал. Профессор Эшфорд поднял бровь, но не вмешался. Он был из тех преподавателей, которые считают студенческие конфликты «образовательными».
Ханна побледнела. Браслет звякнул: она дёрнула рукой, хотела спрятать запястье и вовремя остановилась. Поздно. Все уже видели, как серебро блеснуло в свете свечей.
— Я не… — начала она. Голос дрогнул. — Я не говорила, что я внутри. Я говорила о принципе. О философии. Ты что, не слышала?
— Я слышала каждое слово, — сказала Элис. — И каждое слово было попыткой доказать, что ты понимаешь нас лучше, чем мы сами. Что ты можешь говорить от нашего имени. Что ты одна из нас. — Она чуть наклонила голову, и тёмные глаза сузились. — Ты не одна из нас, Ханна. Ты гостья. И гостья, которая пытается учить хозяев, как вести дом, выглядит не умной. Она выглядит нетерпеливой.
Ханна открыла рот и закрыла. Лицо пошло пятнами от ярости. Пальцы сжались в кулаки; было видно, как она борется с желанием сказать то, что нельзя будет взять обратно.
— Нетерпеливой, — повторила она. Голос стал тише, но в нём появилась горечь человека, которого только что унизили при всех. — Это ты называешь нетерпеливостью? Я два года пытаюсь попасть в круг. Два года. Я предлагала деньги. Связи. Молчание. Я делала всё, что вы просили. И каждый раз мне говорили: «Не сейчас, Ханна. Подожди, Ханна. Ты ещё не готова, Ханна». — Она шагнула вперёд, и голос сорвался на полушёпот. — А теперь ты говоришь, что я выгляжу нетерпеливой? Да я, может, единственная здесь, кто хоть чего-то хочет по-настоящему!
Тишина стала полной. Дождь за окном, казалось, на миг перестал стучать. Профессор Эшфорд двинулся было вмешаться, но Элис подняла руку, коротко и незаметно, и он замер.
Элис встала. Она была невысокой, но когда поднималась, пространство вокруг менялось: воздух плотнел, свет становился резче, люди тише. Она не спешила. Поправила складку платья и подошла к краю ряда, медленно и спокойно, остановилась в двух шагах от Ханны. Не близко. Достаточно, чтобы Ханна почувствовала разницу в росте, которую нельзя измерить в сантиметрах.
— Ты хочешь по-настоящему, — сказала Элис. Голос был тихим, нежным до ласки. — Я знаю. Я видела, как ты хочешь. Как стоишь у дверей библиотеки, когда мы собираемся. Как подслушиваешь под дверью кабинета. Как пытаешься купить браслет у ювелира в городе, копию, потому что настоящий тебе не дали. — Она сделала паузу, и губы тронула едва заметная улыбка. — Я знаю о тебе больше, чем ты думаешь, Ханна. Это моя работа. Знать. И то, что я знаю, говорит мне: ты не хочешь быть одной из нас. Ты хочешь быть нами. Занять наше место. И это, — она чуть наклонила голову, — совсем другое желание.
Ханна стояла, и лицо менялось. Ярость уходила, оставляя расчёт.
— Значит, вот как, — сказала она тихо. — Ты знаешь обо мне больше, чем я думаю. Ты следишь за мной. Ты держишь меня снаружи, но не отпускаешь. Ты… — она усмехнулась, и эта усмешка была хуже слёз, — ты боишься меня, Элис. Боишься, что если я войду, то окажусь лучше тебя. Умнее. Сильнее. Что круг выберет меня, а не тебя. Что твоя власть — это просто… привычка. Старая привычка, которая держится на том, что никто не задаёт вопросов.
Она сказала это, и зал замер во второй раз. Тишина стала другой: испуганной. Ханна только что сказала вслух то, о чём думали многие. И то, за что можно было поплатиться.
Элис не изменилась в лице. Только глаза стали темнее, как вода в глубоком колодце, когда туда падает свет.
— Ты права, — сказала она. — Я боюсь. Не тебя, Ханна. Боюсь того, что случится с этим домом, если такие, как ты, получат власть. Те, кто хочет, но не понимает. Кто видит круг и не видит цены. Кто думает, что тайна — украшение. — Она шагнула ближе; голос упал до шёпота, который слышала только Ханна. — Ты хочешь знать, почему тебе отказывают? Дело не в уме. Не в деньгах и связях. Ты не умеешь молчать. Стоишь здесь, в зале, и рассказываешь всем, кто ты, чего хочешь и на что готова. Называешь нас по имени. Показываешь браслет, фальшивый, но показываешь. — Она сделала паузу. — «Под розой» значит, что никто не узнает. Ты не умеешь быть под розой, Ханна. Умеешь быть только на сцене. Нам не нужны актёры. Нужны те, кто умеет молчать.
Она отступила, развернулась и пошла к креслу спокойно, не спеша. Так уходят после лекции, а не после того, как уничтожили человека.
Ханна стояла посреди зала. Руки дрожали. Фальшивый браслет блестел на запястье, и всё это видели. Все видели, как она пытается сказать и не может. Как губы шевелятся, а из горла не выходит ни звука. Как она стоит одна в центре, и весь зал смотрит на неё с жалостью, которая бывает хуже ненависти.
Профессор Эшфорд деликатно кашлянул.
— Полагаю, дискуссия… исчерпана, — сказал он, и его голос звучал виновато. — Перейдём к следующему вопросу. Кто-нибудь ещё хочет высказаться о природе благородной лжи?
Никто не хотел.
Ханна медленно села. Лицо бледное, но не растерянное, собранное. Так выглядит человек, который только что потерял нечто важное и уже думает, как вернуть это. Или как отомстить. На Элис она не смотрела. Смотрела прямо перед собой, на профессора, и в глазах стояли холод, терпение и опасность.
Лекция закончилась. Студенты поднимались, шуршали тетрадями, перешёптывались. Ханна вышла первой быстрым шагом, не оглядываясь. Браслет задел дверную ручку. Короткий звон в тишине прозвучал как удар.
Элис осталась сидеть. К ней подошёл Люк, тёмноволосый, с ровной осанкой человека, привыкшего наблюдать. Он тихо сказал ей на ухо. Она кивнула. Не улыбнулась.
Потом, когда зал опустел, она повернулась к окну, к ливню и чёрным ветвям дуба, и произнесла, ни к кому не обращаясь:
— Она не остановится.
Люк проследил за её взглядом.
— Ханна?
— Она не остановится, — повторила Элис. — И я не знаю, кто из нас заплатит за это первым.
Она сказала это тихо. Так тихо, что расслышал только Люк. Но он запомнил. Это было первое настоящее предчувствие, первое облако на горизонте, первая тень бури, которая через три дня обрушится на «Сент-Огастин» и унесёт не только жизнь, но и всё, что казалось незыблемым: репутации, тайны, старую жизнь академии и всех, кто оказался рядом.
Дом дышал. Где-то в его глубине, в библиотеке, в подвале, в потайных ходах, уже начиналось то, чего никто из присутствующих ещё не видел.
Sub rosa. Под розой. Никто не узнает.
Глава 1
Я проснулась не в своей постели. Голова гудела, во рту оставался сухой металлический привкус, язык казался чужим. Первая мысль: воды. Вторая: я не знаю, где я. Сквозь слипшиеся ресницы я увидела потолок с лепниной. Пальцы мелко дрожали, когда я коснулась простыни: холодной, накрахмаленной, чужой. За окном дождь хлестал по стеклу так яростно, будто хотел выбить раму. Я лежала на огромной кровати в незнакомой роскошной спальне, где ар-деко странно соседствовало с готикой, и от запаха чужих духов, сладковато-приторных, меня замутило. Это был не мой запах. Не моя комната. Не моя жизнь. Я не знала, где я. Попыталась восстановить хоть что-то и наткнулась на глухую стену. Пустоту. Будто кто-то взял и вырезал кусок меня, аккуратно, как страницу из книги.
На стене напротив висела гравюра: компас с розой в центре, обвитый терновником. Внизу подпись на латыни: «Sub rosa», «под розой», то есть в тайне. Я не знала, откуда знаю перевод. Словно кто-то произнёс это у самого уха детским голосом: «Под розой — значит, никто не узнает. Даже взрослые». Я вздрогнула. И тут же вспышка, короткая, как удар тока: тёмная комната, свечи на полу, чьи-то руки передают чашу. Меня там нет. Я смотрю откуда-то из-за двери. Мне нельзя. Я знаю, что мне нельзя. Но я всё равно смотрю. Взрослые не должны знать, что я вижу. Я умею быть тихой. Видение исчезло, но на секунду мне показалось, что в углу комнаты, где стояли свечи, мелькнула тень девочки с длинными волосами, которая поднесла палец к губам. Я моргнула — и тень растворилась в полумраке. Должно быть, игра света.
На тумбочке лежала карточка с золотым тиснением, плотная, с краями, потемневшими от времени: «Сент-Огастин. Правила для гостей. 1. Не выходить после полуночи. 2. Не входить в западное крыло без приглашения. 3. Не спрашивать о Розе ветров». Третье правило было подчёркнуто от руки. На мне было элегантное чёрное платье, которого у меня никогда не было. На запястье — чужие дорогие часы. Дверь в комнату была приоткрыта. Доносился запах кофе и тревожный шёпот.
Внезапно из глубины дома раздался оглушительный, пронзительный женский крик. Я замерла, вцепившись в одеяло. И в этой тишине дом будто наклонился в мою сторону. Дверь спальни, приоткрытая ровно настолько, чтобы пропустить полоску света, медленно отворилась ещё на ладонь. Скрип был тихий, тягучий, как вздох. Тень от бра на стене легла под углом, указывая на лестницу. Половица под ковром отозвалась коротким щелчком. Не там, где я стояла. Дальше по коридору, будто кто-то прошёл и остановился, чтобы я услышала.
Крик оборвался, и тишина стала ещё страшнее.
Я хотела закричать сама, чтобы услышать свой голос, чтобы убедиться, что я ещё здесь, что я не растворилась в этом чужом доме. Из горла вырвался только хрип. Я вжалась в подушку. Я хотела встать, но ноги не слушались, будто приросли к кровати. Я прижала ладонь к губам, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.
Через несколько секунд в коридоре послышались быстрые шаги и голоса:
— Боже, что это было?!
— Кто кричал? Вызовите кого-нибудь!
— Где Элис? Кто видел Элис?
Меня накрыла волна опустошённости. Кто я? Попытка схватиться за мысль натыкалась на плотный, непроглядный туман. С усилием я выловила из него только имя: Клэр. Всё остальное словно было стёрто начисто. Ощущение чужой одежды на коже, чужих часов на запястье — это были теперь единственные «якоря» в реальности, которая трещала по швам. И ещё это чувство в груди, липкое, тяжёлое. Чувство, что я уже была здесь. Что этот дом меня знает. И что я знаю его. Только память об этом заперта где-то очень глубоко, и ключ потерян.
Шаги приближались, резкие и чёткие. В дверном проёме появился парень лет двадцати. Строгая рубашка с расстёгнутым воротом, тёмные волосы, зачёсанные назад и открывающие высокий лоб, тонкие губы сжаты в напряжённую линию. В плечах сдержанная собранность человека, привыкшего взвешивать каждое слово. От него пахло дорогим одеколоном с ноткой сандала, и этот запах странно контрастировал с запахом страха, который уже начал пропитывать дом. В руке он держал бокал с водой, явно не для себя.
— Ты пришла в себя. И вовремя.
Его голос был низким, ровным; так говорят не с испуганной девушкой, а с коллегой, которого проверяют. Я поймала себя на мысли, что рядом с ним спокойно.
— Я Люк. Аспирант, ассистент кафедры философии. Мы все здесь заперты. — Он сделал паузу, будто подбирая слова. — «Сент-Огастин» не просто академия. Это родовое поместье, переданное под закрытый гуманитарный колледж: философия, искусствоведение, медицина, журналистика. Здесь читают лекции, спорят о Камю, пишут курсовые о подделках и токсикологии. Восточное крыло - аудитории и общие залы. Западное - частные апартаменты семьи. Дом и академия одно целое. И да, — он чуть приподнял бровь, — наш девиз «Sapere aude». Осмелься знать. Ирония в том, что сегодня никто не знает, что происходит.
— Я отлучался за помощью, — быстро добавил он… — Врача тут не найдёшь. Но Артур, студент-медик, уже внизу. Он ждёт нас.
За его спиной мелькнула женская фигура в униформе горничной, бледная, как полотно. Её пальцы побелели, впиваясь в косяк двери, а широко раскрытые глаза часто моргали, будто она пыталась проснуться от кошмара. Она стояла, чуть подавшись вперёд, и в её позе была та настороженность, с которой пугливое животное прислушивается к шагам хищника.
Из глубины дома донёсся приглушённый мужской окрик:
— Не входите в библиотеку! Никого не пускать!
Начался далёкий, хаотичный гул голосов. Я медленно поднялась с кровати. В голове крутился один вопрос: «Что происходит?»
Люк сделал шаг в сторону, давая мне пространство.
— Ты была без сознания. Дыхание ровное, пульс нормальный. — Он слегка покачал головой, и его взгляд на мгновение задержался на моём запястье. — Никто из присутствующих не признаётся, что привёл тебя. Мария, ты что-нибудь знаешь?
Горничная робко выглянула из-за спины Люка.
— Мисс… — она сглотнула комок в горле. — Я комнату к приезду готовила. А вас… вас тут не было. Честное слово! И часы эти… — Она оборвала себя, испуганно оглянувшись на Люка.
Снизу донёсся нарастающий шум: спор, прерываемый резкими командами. Послышался властный мужской голос:
— Я сказал, ждать! Никому не покидать главный холл! Все туда!
Люк перевёл взгляд с меня на коридор, и его лицо стало напряжённым.
— Похоже, собирают всех. Тебе придётся спуститься. Или… у тебя есть другой вариант?
Он не двигался с места, ожидая моего решения.
— Сейчас важнее всего держаться вместе и не поддаваться панике. Хотя, — он бросил взгляд в сторону лестницы, откуда доносился гул, — это будет непросто.
Я прижала пальцы к вискам. Что здесь, чёрт возьми, творится? И почему этот Люк смотрит на меня так, будто уже знает ответ?
Мария кивнула, её глаза были полны сочувствия и собственного страха.
— Мисс… Если что… я тут. Хоть я и сама не понимаю, что происходит. — Она оглянулась по сторонам. — Элис… она перед вечером была такая странная. Всё спрашивала, когда и кто приедет. Будто ждала кого-то. И про ключ ещё говорила. Я не поняла… — Мария понизила голос до едва слышного шёпота: — А ещё… она сказала, что «Роза ветров» сегодня соберётся в полном составе. И что «дело будет закрыто». Я не знаю, что это значит. Но когда она это сказала, у неё были такие глаза… будто она шла на бой, который не надеялась пережить.
Она замолчала, услышав тяжёлые, уверенные шаги на лестнице.
В дверном проёме появился ещё один парень. Высокий, широкоплечий, в тёмной водолазке. Квадратное лицо с тяжёлой челюстью, коротко стриженные светлые волосы топорщились ёжиком. Он двигался экономно, будто каждое движение было рассчитано, и от него пахло пылью и старым лаком. Его руки были сцеплены за спиной, но в напряжении плеч читалась готовность вмешаться. Осанка выдавала дисциплину, а взгляд мгновенно просканировал комнату: меня, Люка, Марию
.— Всех вниз. Немедленно. — Его голос не терпел возражений. — Связи нет. Декан в отъезде. А по внутреннему протоколу академии до прибытия попечителей мы обязаны «не выносить сор из избы». — Он поморщился. — Нелепый пункт устава. Но он есть.
Его глаза остановились на мне.
— Ты. Как себя чувствуешь? Можешь идти? — В его тоне не было ни тепла, только холодная деловитость. Он явно видел во мне ещё одну переменную в уравнении, которое нужно было контролировать.
Снизу донёсся взволнованный голос:— В библиотеке! Она в библиотеке! Боже, это ужасно…
Послышался звук разбитого стекла и чьи-то сдавленные рыдания. Воздух в академии, пропитанный роскошью, старым деревом и чужими секретами, теперь казался густым и тяжёлым, как сироп. Я ещё не знала, что это место умеет хранить тайны лучше людей. И что одна из этих тайн я.
— Я могу идти, — сказала я, с трудом вставая на ноги. Голова слегка закружилась.
Парень кивнул коротко и резко, его взгляд скользнул по моему лицу, будто сверяя мои слова с моим состоянием.
— В гостиную. Там уже собрались остальные. — Он отступил в коридор, освобождая путь; его осанка была напряжена, собранность читалась в каждом мускуле. — Не отходи от группы. И… — Его взгляд на мгновение задержался на моём платье и часах. — Будь готова к вопросам. Ты здесь — неизвестная величина.
Люк, пропуская меня вперёд, шёл рядом. Его голос звучал тихо, только для меня:
— Грег отвечает за студенческий распорядок. Человек жёсткий, но, кажется, единственный, кто не потерял голову. Пока что. — Он сделал паузу, пока мы шли по длинному коридору с тёмными картинами. — В холле будут все: студенты, персонал.
Мария шла позади, её шагов почти не было слышно. Она что-то бормотала себе под нос, обрывки фраз: «…часы… она говорила про часы… ключ…»
Спускаясь по широкой лестнице в холл, я увидела следы хаоса: опрокинутую вазу, разбитую хрустальную пепельницу, скомканную дамскую перчатку. Из приоткрытой двери слева, ведущей в гостиную, доносился гул встревоженных голосов. Где-то в глубине дома тяжёлые часы начали отбивать время — глухо, словно из-под земли. Я не считала удары; от этого звука по спине всё равно пробежал холодок. До полуночи оставалось ещё достаточно времени, но мне казалось, что я уже нарушила все правила этого дома.
Прямо перед нами, в конце коридора, виднелась массивная дубовая дверь — библиотека. У двери стоял молодой парень в тёмном сюртуке младшего распорядителя, бледный, с широко открытыми глазами. Он смотрел прямо перед собой, не обращая на нас внимания. А чуть в стороне, у входа в гостиную, второй парень, помладше, в таком же сюртуке — бережно вёл под локоть бледную, трясущуюся светловолосую девушку. Она всхлипывала, закрыв лицо руками, и её плечи дёргались.
— Она там… в библиотеке… я нашла её… — бормотала девушка, и голос срывался. — Я просто хотела поговорить… а она…
Молодой человек, мягко, но настойчиво увлекая её в гостиную, бросил через плечо Грегу:
— Я с ней. Присмотрю.
Дверь в библиотеку была приоткрыта и мы отчетливо увидели ужасающую картину: на дорогом восточном ковре лежала девушка в бордовом платье. Верхняя часть лица была скрыта тяжёлым старинным фолиантом с металлическими уголками. Рядом валялся опрокинутый бокал, а у головы расползалось тёмное пятно.
Грег мгновенно заслонил проход.
Я прислонилась к стене. Всего на секунду. Ноги не держали. В горле стоял ком. Я смотрела на свои руки — они дрожали. Мелко, противно. Я сжала их в кулаки, потом разжала. Вдох. Выдох. Ещё раз.
— Входите в гостиную. — лицо Грега было непроницаемо. — Не пытайтесь никуда выходить. У дверей дежурят двое младших распорядителей. Коул и Джейк. Стипендиаты, которых я курирую. Больше у меня нет. До утра никто не приедет.
— Что здесь происходит и как я здесь оказалась? — вырвалось у меня резче, чем я хотела. Голос сорвался на хрип. Я сама услышала, как это прозвучало: не вопрос, а требование. Может, это и к лучшему. Может, если я буду злиться, я не буду бояться.
Грег замер на пороге, медленно повернул голову ко мне. Его взгляд как лезвие скальпеля: холодный, точный, лишённый всякого сочувствия.
— Обстановка не до конца ясна. В библиотеке найдено тело. Предположительно, Элис. Признаки насильственной смерти. — Он говорил сухо, отчеканивая каждое слово, как доклад. — Как ты здесь оказалась — вопрос, который задаст себе каждый в этой комнате. У тебя нет приглашения. Тебя никто не знает. Ты найдена в бессознательном состоянии в чужой одежде. — Он сделал короткую паузу, его глаза сузились. — До утра полиции не будет. Но вопросы будут те же. Готовь ответы. Моя задача — чтобы никто не паниковал и ничего не трогал. Остальное не ко мне.
Я стиснула зубы. Взрослые — или те, кто считает себя взрослыми, — всегда думают, что могут просто отдавать приказы. Но я не собиралась быть послушной пешкой. Не в этот раз. Не в этом доме.
— Я не гостья, — сказала я вслух, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Я не просилась сюда. И я не собираюсь отвечать на вопросы, пока не пойму, что происходит.
Он отступил, пропуская меня внутрь, но продолжал стоять у двери, блокируя выход.
Я вошла.
Просторный зал, наполненный тревожным шёпотом и приглушёнными рыданиями. Хрусталь и зеркала отражали бледные, испуганные лица, мрамор отдавал холодом. Меня заметили. Все взгляды обратились ко мне. Шёпот стих.
Глава 2
Тишину разорвала та самая высокая светловолосая девушка, что недавно всхлипывала у входа в гостиную. Её вечернее платье сидело слишком идеально, а скомканный платок в её пальцах выглядел реквизитом. Голос звонкий, чуть надтреснутый, сразу заполнил зал:

