Плоды Олимпа. Сборник прозы

Впоследствии я сходился с некоторыми дамами в более похожих на любовь, плотских отношениях. Но чем больше они принимали так называемую любовную форму, тем больше я замечал, что, притворяясь влюблённым, те на самом деле рассчитывают свою выгоду.

Думаю, тогда, окружённые пылающими небом и морем, на палубе под палящим солнцем, кроме радости игры – радости от победы и досады от поражения – не было ничего. Я поистине проживал те золотые дни.

Но хватит писать о радости палубного гольфа под солнцем. Чем больше пишу о чистой радости, тем больше мне кажется, что получается чистая ложь.

Однако почти одновременно со всем этим ко мне подкрадывалось большое несчастье. Во-первых, другие люди начали бросать тень на нашу дружбу. Во-вторых, мы стали так близки, что привлекли внимание остальных.

VII

Однажды Муракава, взяв фотоаппарат, позвал меня и сказал: «Позови Кумамото и Утиду, я их сфотографирую». Когда я отказался, сказав: «Не хочу», – он засмеялся: «Почему? Кумамото тебя послушает».

В конце концов, меня прельстила возможность получить вашу фотографию, и я вытащил вас в тень палубы для лодок – вас в юката с белым фоном и разбросанными по нему сиреневыми ирисами, и госпожу Утиду в красной кожаной куртке. Муракава сфотографировал, а потом госпожа Утида сфотографировала меня с Муракавой.

Через пару дней, когда фотографии проявили, мы обменялись и расписались на них. Ваше лицо вышло с круглыми глазами, аккуратным носом, смуглое – совсем как у дочери рыбака, а лицо госпожи Утиды – чувственной красавицы-кошки. Мы, указывая на это, шумно смеялись, когда мимо проходил Токай-сан, тот молча взял фотографию, мельком взглянул, фыркнул носом, швырнул её и ушёл.

В тот вечер, кажется, седьмой номер, Сакамото-сан, купил фотокарточки спортсменок и, показывая всем, спрашивал имена. Была одна, которую никто не знал, и кто-то собрался принести список, как вдруг Токай-сан громко сказал: «Спросите Дайхана. Осакский великан знает всё о спортсменках». Я почувствовал в груди укол – это из-за дневной фотографии. Тогда Мацуяма-сан произнёс: «О-хо, так ты, оказывается, такой знаток спортсменок?» – и все засмеялись, но мне тогда до дрожи не понравились ироничные взгляды, которые на меня бросили.

В другой день, когда я после тренировки спустился в столовую за водой, у входа неожиданно столкнулся с госпожой Накамурой, из той же команды, что и вы. И эта шестнадцатилетняя школьница вдруг, заглядывая мне в лицо, сказала: «Возьмите мою фотографию».

Удивлённый, я смотрел на неё, а она сказала: «Подождите здесь», – и с проворством белки помчалась прочь. Не успел я сесть на стул, как маленькая госпожа Накамура, запыхавшись, с потом на кончике носа, прибежала обратно, сунула мне в руку фотографию и снова убежала.

Позже я посмотрел на фотографию – в форме сердца была чопорная деревенская школьница-третьеклассница, да ещё с неловкой подписью – это было так мило, что я улыбнулся.

Тогда я немного загордился и понял неправильно, но, вероятно, это было из-за того, что вы, соседки по каюте, показали госпоже Накамуре фотографии меня и Муракавы, и в ней проснулось девичье соперничество, и она первой дала мне фотографию.

Чуть позже она, в школьной форме, стала упрашивать меня, как старшего брата: «Господин Сакамото, я хочу фотографию гребцов». Когда я отказался, она надула губки: «А госпоже Кумамото дали…» – и сделала «У». Удивлённый, я отдал ей фотографию, где все гребли на тренажёре.

Кроме того, что постепенно стали ходить странные слухи, думается, немалый резонанс имела и демагогия, которую добродушный Муракава неосознанно распространял.

Будучи всего лишь развязным школьником, он, должно быть, очень хотел показать, как близко общается с девушками. Можно сказать, что он был невиннее меня, но с моей точки зрения, когда он, обсуждая вас, спортсменок, как каких-то бесполых чудовищ, на каждом шагу говорил тоном, будто вы ищете общения с ним: «Вот Кумамото и Утида, эти типы…», – без конца фотографировал и раздувал из мухи слона, рассказывая о нашей четвёрке, это действовало мне на нервы, заставляло лишний раз волноваться и переживать.

Но это, думал я, можно простить как человеческую слабость. Однако в то же время в злобной клевете, которую старшие товарищи из команды обрушивали на меня, было больше, чем просто зависть, и тогда я ненавидел её до исступления.

В то время старшина Мори-сан, самый взрослый в команде, который также был капитаном, при виде меня сразу отпускал такие колкости: «Осакский великан, ты с Кумамото уже сколько раз целовался?» или «Трогал уже её зад?» или, с радостным видом, говорил что-нибудь ещё похабнее и насмехался.

Даже смирный седьмой номер, Сакамото-сан, поддразнивая, хлопал меня по плечу: «Дайхан, ты с О-тян в хороших отношениях». Красавец шестой номер, Токай-сан, вглядываясь в моё лицо, спрашивал: «Эй, что хорошего в такой женщине, похожей на кузнечика?» Пятый номер, Мацуяма-сан, обладатель третьего дана в дзюдо, с угрожающим видом пялился на меня: «Гонишься, как собака, за задницей проститутки…» Даже третий номер, Савамура-сан, который изначально тянул меня в основной состав, имел привычку, как бы спрашивая всех: «И что хорошего в такой женщине? Девушки тебе в диковинку, что ли? Странно». Второй номер, Тора-сан, покачивая широкой грудью, когда речь заходила об этом, отворачивался и с отвращением сплёвывал: «Распустился». Такое отношение мне, наоборот, нравилось.

Носовой, Кадзи-сан, был после меня новым спортсменом, и, как и седьмой номер, Сакамото-сан с коммерческого факультета, и второй номер, Тора-сан со специализированного курса, не ладил с основной группой политэкономов в команде, поэтому отдельно ничего не говорил, а когда был со всеми, делал презрительный вид, но когда встречался со мной наедине, иногда, как гуманитарий, подстрекал: «Создавай побольше воспоминаний в молодости». Были и такие люди, как Кадзи-сан и Киёси-сан, которые если и не благоволили, то, по крайней мере, не обращали внимания. Но атмосфера, царившая в команде, о которой я говорил, для мнительного меня стала невыносимой, казалось, что не только в коллективе, но и все на корабле смотрят на меня с неодобрением.

Например, на корабле был некий К.-сан, на четыре года старше меня по школе, которого мне представил школьный учитель при отплытии из Иокогамы, и он служил практикантом. К.-сан, только что выпустившийся из высшей мореходки, был жизнерадостным юношей, не растерявшим студенческого духа, хорошо заботился о младшем товарище, водил меня по всем уголкам корабля, вместе фотографировались на память.

Но в то время, когда я как-то вечером пришёл к нему в каюту на носу корабля, он по какому-то поводу сказал: «Спортсменки – все ужасные». Я вздрогнул, но он продолжал: «Говорят, среди них есть такие, что заигрывают с мужчинами-спортсменами. Ха-ха-ха…» – и захохотал.

Тогда я решил, что он намекает на меня или предостерегает, и поспешно сбежал. А с тех пор старался вообще не встречаться с К.-саном. Но сейчас думаю, что это тоже была моя мнительность.

VIII

Примерно через неделю после отплытия из Иокогамы, когда утренняя тренировка закончилась, всем приказали собраться на палубе В. Один из руководителей, широкоплечий, свободный и открытый доктор Г., усевшись на приготовленное место, оглядел всех и сказал: «Господа. Мне очень жаль говорить такое вам, японским спортсменам, прекрасным джентльменам и леди, но иначе нельзя. Итак, с сего дня абсолютно запрещается общение между мужчинами и женщинами.

Запрещается не только совместное времяпрепровождение, но и разговоры. Если впредь кто-либо нарушит это правило, виновный будет наказан руководителем своей команды по мере обнаружения. Более того, в зависимости от степени нарушения, когда корабль придёт в Гонолулу или Сан-Франциско, нарушителя высадят. Мы не хотим, чтобы люди, недостойные звания спортсмена, выступали за Японию».

Для всегда великодушного доктора это было удивительно резкое выступление, словно ему было противно говорить. Для меня же, учитывая, что во время речи старшие из команды оборачивались и смотрели на меня, да и без того каждое слово доктора звучало как выговор, обращённый ко мне, было невыносимо стыдно. Доктор продолжал: «Вообще, когда отправлялись в Амстердам, из-за подобных опасений мужской и женский корабли отправили отдельно. На этот раз, по сравнению с прошлым, количество людей увеличилось, и были те, кто, опасаясь непредвиденных ситуаций, из принципа «мальчики и девочки с семи лет не сидят вместе», выступал за раздельную отправку. Но я, провозгласив «торжественную свободу», со смехом отверг эти рассуждения. Господа, взгляните ещё раз на свои значки. Под сияющим хиномару написано Japanese Delegation – это не просто так. Сегодня утром, когда я услышал от служащего этого корабля, что он видел нечто постыдное, сначала не поверил. Нет, я и сейчас не верю таким рассказам.

Но, сказав это, даже если это правда, думаю, виновные вполне способны задуматься. Прошу вас, господа, не заставляйте меня больше говорить подобное. Конец!»

Сказав это, доктор и остальные руководители быстро удалились, и тогда начался настоящий переполох. Любители сплетен, которые везде есть, громко рассказывали друг другу неправдоподобные истории, словно сами всё видели, и радовались, строя непристойные предположения. А я, снова одинокий, стоял среди них ошеломлённый, не в силах даже пошевелиться.

Гребцы, должно быть, решили, что этот скандал связан с вами и мной. Мори-сан с перекошенным лицом язвил: «Из нас, наверное, один только Дайхан и доставляет хлопоты». Мацуяма-сан, пялясь на меня, говорил: «Не один он доставляет хлопоты. Это позор для всей гребной команды». Тогда Токай-сан, косясь на меня, сказал: «Раз господин Г. так сказал, давайте все вместе обсудим, как быть дальше». Даже обычно молчаливый капитан, восьмой номер, Хатия-сан, активно поддержал: «Хорошо». В итоге было решено провести нечто вроде дознания по моему делу.

Правда, позже я подумал, что скандал, о котором говорил доктор Г., не касался нашей детской дружбы, а возник из слухов, что накануне ночью матрос видел, как некие мужчина и женщина обнимались в тени палубы для лодок, – возможно, ребята уже знали об этом.

Все толпой вошли в салон второго класса. Я, естественно, стал центром всеобщего внимания. Нервное расстройство, начавшееся ещё до отплытия, хоть и отступило на время приятного общения с вами, но в такой ситуации проявилось сразу: тяжесть в самой голове, упадок сил, и что бы ни говорили, я только кивал, не слушая.

У меня с детства только левое веко двойное, а правое – одинарное. Чтобы сделать оба двойными, нужно широко раскрыть глаза, а потом моргнуть – тогда и правое станет двойным. До встречи с вами я часто делал так, желая сделать лицо красивее. И эта привычка проявилась как раз во время дознания: я невольно моргнул.

Тогда Мори-сан, покраснев, рассердился: «Эй, прекрати!» «Попался», – подумал я, опустив голову в безвыходном отчаянии. «Что такое?» – заинтересовался Мацуяма-сан, повышая голос. Мори-сан, кивнув в мою сторону, сказал: «Нет, просто противно, честное слово. Этот тип… подмигивает. Вот так», – и, скривившись, показал, как скашивает глаза. «А-а, так это подмигивание называется? Новомодное…», – вмешался с ехидной назойливостью запасной Сато, и все громко расхохотались.

Среди этого смеха я, такой слабак, почувствовал, что хочу умереть. Мацуяма-сан, обращаясь к Савамуре-сану, показывал: «Вот так делает. Противно». К тому, что со мной так обращаются, я привык, но из-за того, что вы были, это казалось невыносимо.

В конце концов, после жестоких насмешек меня отпустили, но с тех пор тренировки на гребном тренажёре снова стали сопровождаться криками старших, а чем больше на меня орали, тем более неуклюжим я становился.

Если так писать, может показаться, что я просто слабак, но и старшие, думаю, не стали бы так издеваться, если бы я действительно был слабым и сдался. К тому же у меня, как часто бывает у литературных юношей, была склонность к одиночеству. Наверное, это воспринималось как наглость или бесстыдство. Действительно, в чём-то я был бесстыжим. Вы дали мне плод абрикоса, о котором я писал в начале этих записок, днём того дня, когда было то разбирательство.

Во всяком случае, в тот день из-за печали и досады от того, что больше нельзя играть с вами, я почти не ел, переоделся в тренировочные шорты и бродил по опустевшей палубе В, как вдруг неожиданно встретил вас и маленькую госпожу Накамуру.

Та, надув маленькие губки, сказала: «Скучно. Нам тренер отчитал, говорит, нельзя играть с мужчинами. Глупо – на одном корабле плывём, а разговаривать нельзя». Я, поддакивая, сказал: «Немного странно», – и вы тоже сказали: «Правда, скучно». Госпожа Накамура стала ещё красноречивее: «Правда, противно. Это потому, что есть такие, как госпожа Ямада и госпожа Такахаси, которые намазывают кучу пудры и помады», – и снова выпятила маленькие губки. Я же, предоставив ей говорить, в душе твердил: скучно, скучно.

Вскоре вы, шаловливо сказав: «Если нас так застанут, будет беда. Держите», – положили мне на ладонь один спелый плод абрикоса, и вы обе побежали к каютам. Я тоже, сжимая абрикос, быстро поднялся по железной лестнице и вышел на верхнюю палубу для лодок.

Тихий океан. Прекрасная японская погода. Ни облаков, ни волн, лишь сплошная голубая дымка. Прислонившись к перилам, я начал есть абрикос. Разглядывая и поедая кисло-сладкий плод, я вдруг почувствовал, как веки налились жаром. Собираясь выбросить съеденную косточку в сверкающее море, я вдруг передумал и спрятал её в карман.

Немного посмотрев на море, я подумал, что, наверное, уже пора на тренировку, и, взглянув вниз на палубу В, увидел, что все, должно быть, ещё играют в маджонг. На палубе только вы, прислонившись к шезлонгу, и едущая в Лос-Анджелес девушка-нисэй (американки японского происхождения – прим. ред). Вы обе о чём-то мило беседовали. А я, как дурак, улыбаясь, смотрел сверху, и вы сразу заметили, подняли голову и улыбнулись. Соседняя девушка тоже посмотрела вверх. Я, не зная, куда деть взгляд, сделал вид, что смотрю на корму. Вскоре девушка-нисэй, кажется, закрыла глаза и заснула.

Решившись, я высоко поднял правую руку в знак приветствия, и вы тоже подняли правую руку и помахали. Я от души подмигнул одним глазом. Ваше лицо рассмеялось. Я тоже беззастенчиво улыбнулся.

На мгновение корабль остановился, время замерло, и я почувствовал, как растворяюсь в безмерном пространстве, пронизанном густым синим – синим небом, синим морем, тёплым, одноцветно-синим. Но это было мгновенно. Мне стало слишком страшно, что кто-то увидит и что это счастье продлится, я крутанулся и побежал к гребному тренажёру. С улыбкой сделав два-три гребка, я снова подбежал к перилам, помахал вам, вы ответили тем же, мы снова переглянулись с улыбкой, и я убежал к тренажёру. В те моменты было счастье, и воспоминания о них радостны.

На следующую ночь, кажется, во время сильного шторма было сукияки. Корабль ужасно качало, так что большинство не вышло, но я усердно ел и пил, оставаясь почти до конца вместе со вторым номером, Тора-сан, и пловцом Ясу-сан, и точно съел больше пяти порций риса. В том рисе, казалось, ещё оставалась сладость вкуса абрикоса.

И вот наконец Blue Hawaii.

IX

Воспоминания о Гавайях начались с цветочных леев.

Переодевшись в парадный блейзер, я стоял на палубе, когда на верхней палубе зашумели: «Акулу поймали!» – и все побежали туда. Но я, наконец увидев сквозь пелену облачных теней синеву островов, смотрел на них глазами, полными изумления и тоски, не двигаясь с места.

Было волнение от первого взгляда на незнакомую страну и тоска по вам. К тому времени, наконец, помимо незрелости своего мастерства, я глубоко осознавал и упрекал себя за тяжёлую ответственность – сражаться под флагом Ямато, – ответственность, углублявшуюся по мере усиления чувств к вам. Я думал, что мою любовь к вам нужно обязательно бережно хранить до возвращения на родину. Но конкретных слов ещё не было сказано. Ни одного, да и выдавить из себя что-либо я не мог. Моё нетерпение было ужасным.