Плоды Олимпа. Сборник прозы

Наверное, потому, что в такой поздний час студент слонялся в странном виде. Полицейский подошёл ко мне, пристально посмотрел, затем лицо его смягчилось: «А, так вы из W?» – сказал он. Поскольку тут были выстроены эллинги университетов, он знал о поведении гребцов. «Что ж, вы, ребята, перебрали, что ли?» – усмехнулся он. Должно быть, принял моё бледное лицо за последствия выпивки. Мне стало неловко, я остановил проезжавшее мимо такси и снова велел ехать в Сибую.

Говорят, придя домой, я ничего не сказал, а только попросил: «Дай мне поспать». Но мать, обеспокоенная моим странным лицом и взглядом, не стала браниться и сразу же постелила мне. На следующее утро, когда я проснулся, было уже за десять. Всю раздвижную дверь у изголовья заливал яркий солнечный свет. «Ах, как хорошо», – потянулся я, и в тот же миг сквозь перегородку послышались голоса рулевого Киёси и матери. У меня сразу сжалось сердце.

Решив притвориться спящим, я накрылся с головой одеялом и, не желая слышать разговор, заткнул уши – и, кажется, снова уснул. Тогда я много спал. В дни, свободные от тренировок, приедешь домой, наешься досыта, и потом спишь целый день. Должно быть, настолько были истощены и душа, и тело. Но вот вдруг раздался ласковый смех брата: «Эй, монашек, спишь?» – и одновременно с этим он стащил с меня одеяло. Странно называть монашком двадцатилетнего, но я, рано лишившись отца, будучи самым младшим, был любимцем всей семьи, как котёнок. Ростом я был шесть сяку, весом девятнадцать кан, но с детским лицом я и впрямь был ещё ребёнком.

Брат, развернувший моё одеяло, видимо, выслушал от матери историю и, не сказав ни слова упрёка, стал торопить: «Дурак, разве можно так переживать из-за такого пустяка? Давай, я с тобой схожу, сошьем тебе костюм. Вставай, вставай!» Я тут же вскочил: «Правда?» У брата были знакомые в продажном отделе «Ниппон мосэн» по делам компании, и он сказал, что попросит сделать особенно быстро, за два дня. Я в большой спешке начал собираться.

Позже выяснилось, что в то утро пожилая мать встала около шести, сходила в общежитие, а там Киёси-сан один вернулся под утро, и, услышав от матери историю, пришёл вместе с ней проведать. Киёси-сан сказал, что лучше оставить меня в покое, пока я не успокоюсь, а насчёт костюма он хорошо объяснит тренеру и капитану. Несчастье, ничего не поделаешь. Скажите ему, чтобы завтра утром в блейзере вышел бодро. Да и вообще, даже в школьной форме туда можно ехать без проблем. Брат, кажется, уже тогда симпатизировал коммунистической партии, так что, видимо, просто высмеивал наши с матерью беспочвенные опасения, но, должно быть, всё же позаботился о праздничной одежде для младшего брата. Перед любовью близких – матери и брата – не скажешь ни слова.

Костюм должен был быть готов к отплытию, без примерки, такого же цвета и покроя, как форма, но всё же получился немного другим, и из-за этого во время путешествия мне приходилось краснеть всякий раз, когда речь заходила о костюме.

III

В утро отъезда я купил в мукодзимском букинисте сборник стихов Исикавы Такубоку «Грустая игрушка» и на форзаце написал: «Утром отправляюсь в Америку, пересекая море. Куплено в окрестностях Сумиды».

Затем в общежитии по традиции съел кацу на завтрак, выпил чарку холодного сакэ на дорогу и, радуясь праздничному блейзеру, в возбуждённом настроении отправился в путь.

Дальше, как вам известно, по расписанию мы добрались до «Тайё-мару». Среди буквально неистовых проводов даже ко мне, никому не известному, подходили барышни просить автограф, студентки дарили шоколад и букеты. Я месил и месил ногами флаги, людей, запахи тел и пот, и вдруг заметил, что с трудом сдерживаю приступ безумного смеха.

Конечно, я был благодарен за такие пышные проводы. Особенно, когда из окна поезда увидел рабочих и работниц, которые из всех окон, с оград, а то и взобравшись на крыши многочисленных фабрик между Токио и Иокогамой, махали национальными флагами, – от этого зрелища у меня чуть не выступили слёзы.

Но когда мы сели на корабль и нас плотно обступила толпа провожающих, тот приступ безумного смеха снова накатил с невыносимой силой, и я нырнул в только что показанную каюту, от души посмеялся и снова вышел на палубу.

Пришли проводить меня учителя старой школы, колледжа, друзья, младшие товарищи. После удара в гонг брат, по выражению матери, «скользнул, словно обезьяна», раздвигая людскую волну, и поднялся на борт, чтобы передать костюм. Я узнал об этом уже после возвращения на родину. Оказалось, пришли и мальчики с девочками, с которыми я дружил с детства в Камакуре. Особенно горячо стало у глаз, когда я увидел в толпе на причале старую мать, которую чуть не раздавили, махавшую платочком. Поскольку рядом с ней были двое добрых людей из наших жильцов, я, успокоившись, бросил ленту, купленную братом, но она долго не долетала до матери.

Запутываясь в стайках студенток, попадая в руки школьных друзей, она не долетала до матери. Наконец, одну ленту подхватил похожий на служащего человек рядом с матерью, и жилец Х., как он потом рассказывал, передал её матери. Та, склонная к истерикам, сжимая ленту, рыдала навзрыд. Пока я смотрел, как она плачет, мне вдруг стало спокойно, я огляделся по сторонам и увидел, что почти у каждого спортсмена есть хотя бы одна молодая женщина, пришедшая проводить, – всё выглядело нарядно.

Даже похожий на героя пятый номер Мацуяма-сан обменивался лентами с знакомой официанткой из «Ша-нуара». А особенно красавец шестой номер Токай-сан, у него и вовсе каждую ленту держала какая-нибудь красивая девушка. Меня провожали с любовью близкие и друзья-мужчины – это, конечно, счастье. Но жаль было мать, да и хотелось, чтобы среди провожающих была хотя бы одна девушка.

Это чувство одиночества не покидало меня и после отплытия. Когда скрылись из виду провожающие и причал, отдалились порт и маяк, буксиры ушли, и я один стоял на засыпанной лепестками и лентами палубе, вглядываясь в острова, чаек и волны, нахлынуло чувство, которое можно назвать тоской путешественника.

Торжественная атмосфера отъезда оставалась и на корабле – и в нашей команде тоже. И утренняя зарядка, и утренняя пробежка по палубе В, и гребные тренажёры утром и после обеда – всё было несравнимо легче, чем на Сумиде, да и у всех, наверное, было настроение «пока не приедем». Бойко шли разговоры о любовных похождениях, центром которых были Токай-сан и запасной Арисава-сан, да и похабные истории в кругу Мори-сана и Мацуямы-сана.

Я, с самого общежития бывший всегда одиночкой, среди толпы других команд чувствовал себя ещё более одиноко, и в первые два-три дня после отплытия, кроме тренировок, либо гулял по палубе, либо читал Такубоку в каюте, а когда каюту захватывали соседи Мацуяма-сан и Савамура-сан, писал письма матери в курительной комнате.

На третий день после расставания с родиной я должен сделать постыдное признание. Мне стало невыносимо одиноко, и в углу курительной комнаты я собрался написать совершенно безумное письмо. Конечно, я только начал его строчить и не отправил, но я хотел написать любовное письмо барышне из колледжа, с которой слегка заигрывал прошлым летом на пляже в Камакуре. Думал, ответ, наверное, смогу получить по приезде, но, вспомнив ту круглоглазую барышню, подумал, что у неё, может, уже есть возлюбленный, мне стало стыдно, и я бросил эту затею.

IV

Я всё же хорошо помню вечер, когда мы с вами впервые встретились.

Те самые правила поведения за столом – во время еды галстук должен быть аккуратно завязан, не стучать вилкой, не чавкать, поглощая суп, не трогать волосы – соблюдались довольно строго в ту пору, когда после отплытия не прошло и недели.

В один из таких вечеров после ужина я прогуливался по палубе А первого класса (только первые два-три дня соблюдалось правило не пользоваться палубой А, кроме тренировок) вместе с Муракавой, запасным загребным КО, которого также обходили стороной как новичка, и звали «Гиндза-бой». Вдруг кто-то крикнул: «Эй, в столовой первого класса кино!» – и четыре-пять человек помчались туда. «Пойдём посмотрим», – позвал я Муракаву, и вместе с ним, вторым номером КО Сибаямой и запасным Кавабори мы спустились с палубы и вошли в столовую. Фильм уже начался – похоже, документальная съёмка тренировок олимпийцев – девушка-прыгунья в воду выписывала в воздухе красивую дугу.

Последними были кадры с греблей. Смотрел – знакомые места: водосброс Аракавы, заросли тростника, рябь на воде – всё сияло в резких лучах заходящего солнца, контражуром, и скользящая по воде восьмёрка-раковина, разрезая сверкающую воду, стремительно неслась вперёд. Даже в этой тёмной, силуэтной съёмке, когда вёсла поднимались, одновременно вспыхивали пузыри и брызги. «Здорово», – вздохнул кто-то. То, что во время гребли кажется таким тяжким, со стороны выглядит, без сомнения, красиво.

Когда фильм кончился, мы снова вышли на палубу А. Тихий океан был окутан дымкой лунной ночи. Любуясь морской гладью, подёрнутой лёгким туманом, с плавной зыбью, я дошёл до спуска на палубу В. И тут с противоположной стороны палубы, обойдя её, мы столкнулись с вами. Муракава, шутя, сказал вам, щебечя, как воробей: «Прошу, проходите первыми». Госпожа Утида, метательница, выступила вперёд и, сделав чинный поклон, сказала: «Покорнейше благодарю». Вы все рассмеялись.

Тогда совершенно случайно я спросил оказавшуюся прямо передо мной вас: «Фильм смотрели?» Вы удивлённо подняли лицо и взглянули на меня. Ваше серьёзное лицо сияло в лунном свете своей бледностью. Это было странное очарование, смесь лика девочки и зрелой женщины.

Без малейшей косметики, вместо пудры – бьющая через край чистота и здоровье – вы притягивали меня. Ваша речь, как у деревенской школьницы, волосы затянуты в тугой пучок, как у старых дев, но даже это имело какую-то умилительную прелесть.

На вас была светло-лиловая юката, подвязанная жёлтым оби с длинными концами. И вы, сказав: «Гребля красива», взмахнули рукавом, делая вид, что гребёте. Прощаясь, я спросил: «Как вас зовут?» и «Чем занимаетесь?» Тогда вы вдруг, прикрыв лицо рукавом, сказали: «Я не скажу», – и, рассмеявшись, засеменили прочь. Я смотрел, как вы, самая высокая среди подруг, по-детски подпрыгивая, уходили, и чувствовал себя ошеломлённым. И в то же время в душе, будто прилив, что-то тёплое начало пузыриться и бурлить.

Вернувшись в каюту, я поспешно достал список спортсменов и принялся искать среди них девушек. И обнаружил ваш портрет – ваше лицо, но совершенно лишённое прежнего очарования, просто деревенской школьницы, неопрятно-чопорный. Я перечитал несколько раз написанное там: «Кумамото Акико, двадцать лет, родом из префектуры К., учится в N, специализированном физкультурном училище, дисциплина – прыжки в высоту, рекорд 1 метр 57 сантиметров». Особенно радовала случайность того, что вы были родом из префектуры Коти. Я тоже из префектуры Коти – правда, лишь по регистрации, сам я там не бывал, – но всё же был рад, что появился повод для разговора при следующей встрече.

V

Следующим утром я начал, как сказали бы старшие, «ходить за вами, как собака». С самой верхней палубы для лодок до самого низа, палубы С, я в любую свободную минуту кружил и бродил, выслеживая вас, и был доволен, если хоть мельком видел вас издали.

В тот вечер я нашёл вас у стенной ниши каюты на палубе В, прислонившейся к перилам и смотрящей на море. Ваши переплетённые руки, согнутая спина, зелёный свитер, а на нём распущенные чёрные волосы, развеваемые свежим ветром и блестящие в лунном свете. Конечно, у меня не было смелости подойти поближе и запросто заговорить. Я просто похлопал по плечу Сибаяму, бывшего рядом с вами, и спросил: «На что смотрите?» Это я хотел сказать вам. Сибаяма ответил: «На море». Я тоже посмотрел вниз, за борт. Из-за довольно сильного ветра волны, разбиваясь о борта, пенились, будто мыльная пена, кипели и взлетали.

На следующий вечер, когда я поднимался по лестнице из кают второго класса в сторону курительной комнаты, справа от выхода из одной комнаты полились бодрые звуки пианино. Похоже, играли «Пришла весна, пришла весна, и в поле тоже». Я заглянул в ту комнату – вы сидели, скромно устроившись за пианино, а рядом стояла госпожа Утида.

Заметив меня, вы переглянулись и рассмеялись, как цветы. Увлечённый этим цветущим смехом, я забыл, что это комната, куда мужчинам вход воспрещён, и вошёл. Вы смотрели на меня с удивлением. Я же, войдя, не знал, что делать, скованный стыдом, и замер.

Тогда вы поспешно покинули помещение. Я также быстро ретировался вслед за вами.

На следующий вечер на корабле был устроен небольшой ужин, и на нём все спортсмены представились. Компания подобралась бойкая, так что бодрые приветствия разносились по всей столовой. Когда метательница копья, госпожа Танти, по-мужски громогласно, поклонившись, сказала: «Копьё, Танти», – мужчины громко расхохотались, потому что легко было перепутать ТА и ТИ. Тогда я искренне пожалел крупную госпожу Танти, которая, ошеломлённая, не то сидела, не то стояла. В другое время я, наверное, беззлобно рассмеялся бы. Но, думая о вас, это показалось мне непозволительной, оскорбительной для женщины грубой шуткой.

Думал, когда дойдёт до меня, так расшаркаюсь, так расскажу, что вы наверняка заметите, но я, стыдливый, лишь пробормотал свою фамилию и имя – и на том всё.

Когда очередь дошла до вас, вы без страха и робости чётко представились: «Прыжки в высоту, Кумамото Акико» – и сели. Мне понравилось ваше бесстрашие.

Прошло несколько дней – всё это время я только и думал, как бы подружиться с вами. Как я уже говорил, я был стыдлив и одинок и ни в чём не мог совершить заметного поступка.

Как-то вечером, когда все пошли в столовую первого класса на любительский спектакль моряков, я прошёлся по каютам туристов, совершенно опустевшим, и в конце слабо освещённого коридора увидел сверкающее лунным светом море – совсем синее. И в этот просвет мелькнуло и скрылось ваше лицо. Позабыв себя, я бросился туда. И увидел вас, прислонившуюся к перилам и смотревшую на луну. Луна после отплытия из Иокогамы только росла, и в ту ночь была, наверное, шестнадцатая ночь. Величественность лунной ночи над Тихим океаном так и просила старомодных эпитетов – яшмовый заяц, отражённый в серебряных волнах. Или скажем – полная луна, полноводье. На чистом небесном своде одна сверкающая серебряная тарелка висела, и от бескрайних вод, подёрнутых дымкой, до самого глаза море собирало бесчисленные рябчики, и по всей водной глади бегали золотые огоньки – поистине потрясающее зрелище.

На мгновение я остолбенел, но подумал: если бы я увидел такую картину в ту ночь, когда потерял костюм, какой же она показалась бы мне скучной! Думается, лишь первая встреча с вами сделала море, луну, ночь столь благоуханными. Распирая грудь, я смотрел на вас.

В ту ночь на вас снова было светло-лиловое юката, подвязанное жёлтым оби, и волосы были заплетены в две косы. Лишённая косметики, загорелая кожа придавала спокойную уверенность. Было стыдно смотреть вам в лицо, но, скорее, в этой атмосфере, где всё сверкало серебристым светом, было приятнее молча стоять с вами и смотреть на море, чем разговаривать.

После довольно долгого молчания я вдруг спросил: «Госпожа Кумамото, вы тоже из Коти?» Вы кивнули и спросили: «А вы, господин Сакамото, откуда из Коти?» «Нет, Коти – это место, где родились родители, но я там не бывал. Всё время в Токио». «Понятно. Коти – хороший край. Вода чистая, люди добрые». «Да, слышал. Мама часто рассказывает. Вот, есть же песня „Ёсакои-буси“?» «Да, вот такая», – и вы, словно шаловливый ребёнок, сверкнув быстро бегающими тёмными глазами с длинными ресницами, сложив ямочки на щеках в улыбку, взмахнули рукавом, легко отбивая такт, и тихонько запели: «Тоса – хорошее место, с юга дует сацумский ветерок» – и медленно пустились в пляс.

Когда я, позабавившись, рассмеялся, вы тоже громко засмеялись и, взмахнув подолом, задорно заплясали: «На мосту Харимая в Коти, что в Тосе, видел, как монах покупал шпильку». Забавные слова, и танцующие, и смотрящие смеялись от души, хотелось сказать, что смеялись небо и земля, но эта лунная ночь была столь величественна, что её хотелось назвать Белым Светлым Царством.

Однако тот миг в лунном саду, казавшийся долгим, быстро закончился. Потому что из-за угла каюты неожиданно появилась ваша подруга, госпожа Утида. Она, улыбаясь, подошла, глядя на вас, и мы, смеясь, встретили её, но для меня свет луны словно потускнел в одно мгновение.

VI

Потом мы втроём пошли смотреть спектакль. Что показывали, уже забыл. Наверное, я смотрел невнимательно. Помню только, что сидел сзади и глядел, как иногда шевелится ваша коса и красная беретка госпожи Утиды.

Каким же счастливыми были те дни! Пока ещё никто не заметил, и я мог спокойно растить свою любовь к вам. В то время мне было достаточно лишь увидеть ваше лицо, чтобы почувствовать полное удовлетворение. Во время весёлой утренней пробежки, обегая палубу А, когда на повороте можно было увидеть, как вы внизу, на палубе В, делаете зарядку, я сразу же находил вас своим взглядом.

Особенно ваша высокая фигура, гибкое, подтянутое тело, ритмично колышущееся, как у молодой лани, мелькало перед глазами на следующем круге. Когда я добегал до того места, откуда была видна палуба В, вы, с развевающимися морским ветром волосами, широко раскинув руки, выгибали напряжённую грудь. Это серьёзное лицо снова было перед глазами на следующем круге. Затем, добежав до палубы В, я видел, как вы поднимаете руки и изо всех сил выпрямляете ноги. Так ненавистный прежде бег превратился в радость от того, что на всём его протяжении я мог видеть вас.

Потом сытный завтрак после хорошей пробежки. Когда я наливал молока в овсянку и смотрел на вас, вы набивали щёки, вгрызаясь в целое яблоко, и вдруг улыбались, смущались и опускали глаза. («Как же ты много ешь», – хотел я сказать вам, но, возможно, это относилось ко мне самому).

Позавтракав – утренняя тренировка с половины девятого до одиннадцати: сначала обязательные триста гребков на гребном тренажёре, стоявшем перед палубой для лодок и гимнастическим залом. В принципе, третий номер, Кадзи-сан, и четвёртый номер, я, гребли рядом, но из-за неуклюжести меня иногда ставили с пятым номером, Мацуямой-сан, или со старшиной Мори-сан. У меня длинный корпус, тяжелая верхняя часть тела, и я всегда опаздывал с выпрямлением, за что меня ругали, но в те несколько дней я был в отличной форме.

Обычно, чем больше я старался подстроиться под соседний тренажёр, тем хуже получалось, а тогда, даже не стараясь, незаметно попадал в ритм. И душа, и тело парили, и даже я, обычно не имеющий слуха, стал очень музыкальным. Стоило поймать ритм – и дело в шляпе: в момент, когда нога с силой отталкивалась и тело наклонялось, верхняя часть туловища уже выпрямлялась, и оно плавно шло вперёд. Расслабленно выбрасывая запястья, я слегка тормозил движение, которое само продолжалось по инерции от наклона всего тела, и смотрел на простиравшийся перед глазами Тихий океан, сверкающий на солнце, – поистине приятное чувство.

В такие моменты, когда мимо проходил главный тренер, доктор Ниси, и я слышал, как тот нахваливал меня моему тренеру: «Если бы у всех было такое телосложение, как у господина Сакамото, были бы молодцы», – я, привыкший к тому, что старшие из команды говорили: «Такое большое тело, а ты с ним справиться не можешь», – невольно вздрагивал и зажимался, боясь, как бы не вылезла наружу обычная моя сущность.

Однажды, закончив грести на тренажёре, я скрестил руки и смотрел, как делают другие, и, случайно подняв глаза, увидел ваше потное лицо, смотрящее на меня из круглого окна гимнастического зала. Мне сразу стало стыдно, и я хотел отвести взгляд, но вы, показав ослепительно белые зубы, усмехнулись, постучали кулачком по стеклу и убежали.

С тех пор, даже гребя на тренажёре, когда из гимнастического зала сзади доносился едва слышный звук запускаемого мотора, я, думая: «Неужели она пришла?», – чувствовал, как замирает сердце.

Как-то раз, оставшись последним, я, убрав тренажёр, делал вид, что смотрю на море, пока все не ушли, и, когда никого не осталось, зашёл в зал.

И увидел, как вы с госпожой Утида на козле качаетесь взад-вперёд с невероятной скоростью. К тому же на вас были только трусы, и было видно, как напрягаются и пружинят покрасневшие мышцы бёдер. Я совершенно растерялся и в панике ретировался.

После обеда, когда заканчивались наши занятия, я снова с радостью шёл смотреть ваши тренировки.

Особенно ваша фигура амазонки в тренировочных шортах, мчащаяся по ветру от края палубы А сюда. И это серьёзное лицо, покрытое потом, обладало какой-то необыкновенной красотой.

(«Вот, вижу возлюбленную мою. Вот, она скачет по горам, перепрыгивает холмы. Возлюбленная моя подобна серне или молодой лани». )

На высоко поднятой груди тёмно-синего свитера алым вышито «Nippon», шорты того же цвета до щиколоток, и вы, почти неслышно ступая, впрыгиваете на финишную черту. И даже мне, стоящему поодаль, слышно, как сильно бьётся сердце, капли пота стекают по загорелым смуглым щекам, растрёпанные волосы, перевязанные чёрной лентой, прилипают к шее, влажные от пота, и вы небрежно откидываете их.

Седьмой номер, Сакамото-сан, хлопает меня по плечу: «Сильно». Наверное, тронут вашей серьёзностью. «Да», – киваю я, и вдруг чувствую, как горячо становится у глаз, удивляюсь сам, делаю вид, что вытираю пот, и в панике бегу в каюту.

У борта госпожа Танти, метательница копья, бросает в океан копьё с привязанной верёвкой. Со свистом рассекая воздух, копьё летит на пятьдесят метров и вонзается в море. Прекрасно, как сверкает на солнце остриё, когда падает в волны. А с верхней палубы девушки-прыгуньи в воду, держась за обруч вокруг талии, взмывают в воздух и ныряют. Красота серьёзнее, чем в акробатике.

А с мужской стороны боксёры с видом, будто готовы вцепиться насмерть, колотят грушу, борцы, похожие на глыбы мышц, делают мостик. Гимнасты, тела которых, лишённые лишнего жира, похожи на барельефы, выгибаются на параллельных брусьях и крутятся. А наверху, в бассейне, пловцы-каппа, поднимая брызги, то всплывают, то ныряют, должно быть, играя в водное поло.

И при всём этом та конкретная в прямом смысле красота человека, лишённая умозрительности, которую открыли великие мастера Древней Греции и Рима, цвела пышным цветом.

Однако любовь, выросшая среди этого, была тем менее плотской, чем больше она находилась среди обнажённых тел. Это было тихое чувство, словно из сказочной истории о любви. Быть рядом с вами, беседуя, было страшно, встречаться взглядами – радостно, а ещё радостнее было без всякой причины просто играть вместе, чем молча находиться рядом.

Во время ужина, например, когда меню превращалось в письмо или к нему прилагались открытки, я, жуя холодную говядину, представлял себе, как пишу вам любовное письмо на них. На меню были изображены почти что цветные гравюры. Не Утамаро, конечно, но цвета Фудзи и моря у Хиросигэ были великолепны. Мои слова, растворяясь в этой синеве, были прекрасны до синевы. А вы, с петрушкой во рту, иногда бросали на меня мимолётную улыбку.

Вечера в основном проходили в спокойном плавании, и я, сознавая, что вы в юката или спортивном платье белеете неподалёку на палубе под прекрасными луной и звёздами, смотрел на сверкающее море – это тоже было счастьем.

Особенно радостным было время после обеда до трёх, перерыв в тренировках, когда большинство людей, страдая от жары, либо спали, либо выбирали прохладные каюты для игры в маджонг, а я, даже на раскалённой, словно тающей от зноя палубе, играл с вами и госпожой Утидой в палубный гольф или шаффлборд, и время было наполнено таким весельем, что о жаре и не думалось.

Пообедав, я сразу выходил на палубу А, садился в шезлонг рядом с дремавшим тренером Курой и смотрел на море, кипевшее, как гудрон. Через некоторое время вы в жёлтой блузке и белой юбке и госпожа Утида в красной беретке и синей кофте, смеясь, подходили. Госпожа Утида говорила мне: «Мальчик, давай в палубный гольф», – а потом тащила за руку Курой-сана, насильно поднимая его. Курой-сан, зевнув: «А-а», – огляделся и медленно поднялся: «Что ж, Дайхан, давай, обыграю я тебя снова».

И начиналась игра: ваша с госпожой Утидой пара против меня с Курой-саном. Для меня победа поначалу была не важна, но когда я удачно бил и сбивал ваше кольцо в канаву за пределами поля, на лице невольно появлялась довольная улыбка – я гордился.

Особенно приятно было, когда Курой-сан, всегда меня защищавший, в такие моменты хвалил: «Ловко». Зная, что старшие из команды говорили тренеру, будто у меня нет никакой спортивной реакции, я был очень рад.

Конечно, и вы, когда побеждали нас, хлопали в ладоши и радовались. Азарт игры был чистым азартом, и в тот момент не было ни любви, ни тренера, ни женщин, ни выгоды, ни прошлого, ни будущего.