Шторм серебряных клятв

— У вас было столько времени, чтобы придумать правдоподобную историю, но вы выбрали это? — Джеймс снова смеется, а его взгляд обращен к гостям.

— Перестань, — останавливаю я его. То, как реагирует Джеймс — резко и неправильно. Ему пора бы уже привыкнуть, что моя жизнь и все вокруг сумасшествие не поддается общепринятым представлениями.

Друг под моими взором успокаивается и я снова возвращаюсь к разговору.

— Она сказала: «меня не спасти» — в коридоре, — напоминаю я Каэлису.

Мужчина тяжело вздыхает и молчит, глядя на меня. Я медленно киваю, уставившись на лакированный пол, принимая то, что и так было очевидным. Но глаза все равно горят от несправедливости и слез.

Тогда он встает со стула и, двигаясь ко мне, обходит столешницу, берет мои ладони в свои и мягко сжимает.

— Мы что-нибудь придумаем. Найдем Хепри, заставим ее рассказать больше, и я решу, как помочь тебе. Больше этого не повторится. Обещаю.

— Хепри сбежала? — спрашиваю я тем же шепотом. Он лишь едва заметно кивает, но не отстраняется. Каэлис растирает мои ладони и находится так близко, что становится неловко при таком количестве свидетелей. Его дыхание касается моих щек, и приятное тепло расползается от затылка до самых ступней. Часть меня хочет, чтобы это продолжалось, потому что его забота выглядит пугающе правильной.

— То есть вы хотите сказать, что чокнутая ассистентка сбежала после ваших пыток? — холодно уточняет Джеймс из-за спины Каэлиса. — А вы не забыли, что она пыталась задушить Селин и могла проследить за нами до Чикаго?

— Да, в том СМС, что я тебе отправил, как раз уточнил, что случились осложнения и мы вернемся позже, — процедил сквозь зубы мужчина, глядя на него через левое плечо. Краем глаза вижу, как друг напрягается и неуверенно отводит взгляд. — Но вы все равно сбежали, — говорит он уже мне.

Я медленно отстраняюсь: приходится прервать наши милые поглаживания. Из-за широкой спины Каэлиса, я едва вижу Джеймса. Делаю еще шаг назад, чтобы он появился в поле моего зрения и сужаю глаза, глядя на него.

— О каком СМС он говорит?

Джеймс не смотрит в ответ, глаза опущены в пол, а руки сложены на груди. Он всегда так делает, когда не хочет что-то рассказывать или обдумывает действия. Каэлис медленно возвращается на свое место, садится, наклоняет голову набок и закрывает глаза. Судя по тому, как ходят желваки на его челюсти, он в шаге от того, чтобы сорваться.

— Всю свою жизнь я защищал ее, — Джеймс указывает на меня пальцем. — И буду продолжать это делать. А СМС, которое ты мне отправил, подтвердило: с вами небезопасно.

Я не двигаюсь, даже дыхание замирает. Смотрю, как глаза Каэлиса открываются, а те ярко-янтарные, как в то утро в Каире.

Значит, мне не показалось.

Тогда вся бушующая сила была направлена на грабителей. Теперь — на моего друга. Но тот не шелохнулся, храбро выдержив взгляд. Даже Кассандра притихла, что просто немыслимо, и настроение в комнате становится хрупким, как карточный домик при сквозняке.

Я медленно продвигаюсь к Джеймсу и останавливаюсь между его стулом и барной стойкой, инстинктивно заслоняя от нависшей угрозы.

— Он действовал так, как посчитал нужным.

— Будешь оправдывать любое его глупое решение? — Каэлис скрежещет зубами, кожа на его шее краснеет. Он прав — Джеймс должен был меня предупредить. Наше решение должно было быть совместным. Но я была без сознания.

— Я застряла в видении и мы не успели обговорить план. — Провожу языком по сухим губам и поворачиваюсь к другу.

Он выглядит как провинившаяся собака. Его напряженная поза говорит, что он боится нашего предстоящего разговора.

— Хепри была любовницей Шадида. — Я отрываюсь от собственных мыслей и пытаюсь осознать то, что сказала Кассандра. Умный ход — теперь эта информация звучит куда интереснее, и я невольно заглатываю наживку.

— Тогда все ясно. Я бы тоже захотела придушить кого-то, если бы из-за него убили моего парня.

Что-то близкое к сочувствию сдавливает грудь, в горле встает ком. Я сглатываю и смотрю на ночной Чикаго — город живет своей жизнью и пульсирует миллионами огней.

— Не стоит за нее переживать. Ивры лишены эмпатии и чувства привязанности, — говорит Каэлис. — Я уверен, дело в другом. И по этой же причине она сбежала.

Цвет глаз пришли в норму, и я с облегчением выдыхаю.

— Она сказала, что от нас одни неприятности, — вспоминаю ее слова и постукиваю пальцем по губам. — Она предполагала, что для них это может быть опасно.

— Сейчас она в бегах, и я планирую снова отправиться в Каир.

Мы втроем уставились на Каэлиса, готовые отдать ему пальму первенства за безумие.

— Вернешься туда и тебя убьют. — Стараюсь, чтобы голос звучал ровно, но волнение выдает меня, когда пальцы стискивают столешницу. Мужчина лишь улыбается.

— Меня нельзя убить.

— Всех можно убить.

— Вот мы и подошли к самому интересному, — потирает руки Кассандра, откидываясь на спинку стула. Я выгибаю бровь, готовясь услышать самую умопомрачительную историю в своей жизни.

Глава 18

— Анав’а́ль, — напоминаю я название места, о котором никогда прежде не слышала.

Они явно связаны с этим миром. Мне хочется трясти их за плечи, заставляя раскрыть все тайны — даже если после этого мне снова понадобится психиатр. Я бросаю взгляд на Джеймса: он явно не разделяет моего энтузиазма. Его глаза слипаются. Готова поклясться — его раздражает сам факт, что Каэлиса невозможно убить.

Мысль о том, что кто-то бессмертен, вызывает во мне странное волнение.

— Анав’а́ля нет на карте, его не найти в интернете, потому что он не существует… в смертном мире, — спокойно говорит Каэлис, а я на последних словах задерживаю дыхание. — С тобой все хорошо?

Я лишь киваю, и он продолжает, приняв на себя роль учителя истории.

— Анав’а́ль — древнее могущественное место…

— Насколько древнее? — перебиваю я, потому что моя любознательность не знает границ.

— Анав’а́лю сотни тысяч лет, он старше нас всех вместе взятых. Его предназначение было иным, пока его не переиначили для распределения душ и казней. Каждый человек, умирая, сначала проходит через врата Анав’а́ля, где ему выносится приговор, а затем душа отправляется в Рай или погружается в вечные муки Ада.

— И ты знаешь это потому…

— В Анав’а́ле у меня особая миссия. Я — Верховный Архон Гаэрторна. Блокирую любые несанкционированные проходы сущностей из Рая и Ада, и единственный в Анав’а́ле, кто может перемещаться между всеми тремя измерениями.

Мой рот открывается и закрывается, как у рыбы. Я не могу собраться с мыслями. Все это звучит как описание из компьютерной игры. Произнеси я это — никто бы не поверил.

— То есть, ангелы и демоны могут свободно ходить по земле?

— Я как раз сказал, что моя работа — не допускать этого. Но у Рая есть свои привилегии: раз в сто лет кто-то из них может ступить на землю.

— Хорошо, а как это касается меня?

Каэлис, похоже, замечает мое недоумение и быстро продолжает.

— Ты жила в Анав’а́ле, — хмурится он, ерзая на стуле. — Твой отец, Лекс, приютил тебя, когда ты была совсем маленькой.

— То есть я не была Верховной правительницей чего-то великого? — мысленно хмыкаю. Не то чтобы я надеялась, но было бы любопытно узнать, что в прошлой жизни управляла целым королевством или Домом.

— Если тебя утешит — нас таких Верховных всего семь. Кассандра, к примеру, тоже ничем не управляет. Она…

— Не надо, — перебивает она его, выставляя руку вперед. Я замечаю, как напряженно девушка смотрит. Когда очередной молчаливый диалог заканчивается, Кассандра прочищает горло и загадочно улыбается.

— Мы вместе работали в Архиве и жили в Доме Эридейл почти с твоего детства. Лекс и меня принял — неохотно, но все же. Мы были лучшими подругами. Именно поэтому ты до сих пор жива, хотя было как минимум три причины тебя убить.

Я сглатываю. Часть меня радуется, что те дьявольски красивые ножи были не по мою душу.

— А вот твоему другу стоит держать язык за зубами. У Каэлиса в последнее время с контролем гнева не все впорядке.

— Спасибо, я тронут твоей заботой, — отвечает друг, раздражаясь сарказмом.

Брюнетка фыркает и откидывает темные волосы назад.

— Глупенький. Я не о тебе забочусь.

Меня даже немного забавляет то, как Джеймс с Кассандрой обмениваются любезностями и угрозами.

Пока я витала в облаках, размышляя о своей прошлой жизни, разговор все больше углублялся в Анав’а́ль и его устройство. Краем уха я уловила, что создал его никто иной, как Бог, а потом передал в подарок на свадьбу Лилит и ее мужу. Теперь это уже не просто черные пляжи с маяком в море и бегущий краб, а целый мир, спрятанный от глаз, но с которым столкнется каждый, когда умрет.

Стоп. Вот тебе и подвох.

— Я не смогу попасть в Анав’а́ль, пока не умру? — мой вопрос звучит резко, разрушая оживленную беседу. Атмосфера мгновенно меняется, и собака жалобно скулит. Три пары глаз устремляются на меня, но только взгляд Каэлиса в тусклом свете лампы остается безжизненным.

— Ты проживешь долгую жизнь, прежде чем врата Анав’а́ля откроются перед тобой.

— Но ты сам сказал, что в Анав’а́ле распределяют души. Значит, я там не задержусь. Буду вечно гореть в аду, либо гоняться за бабочками в раю.

Кажется, мы оба знаем, к чему все идет. Мысль об этом снова болезненно отзывается в груди: узнать, откуда ты, и не иметь возможности вернуться. Память восстанавливается медленно, но что мне с ней делать? Она будет как пыльная библиотека, где книги стоят не для чтения, а чтобы заполнять пустоту.

— Когда Анав’а́ль выбирает — он уже знает, чем все закончится, — только и произносит он.

Мы провели на кухне еще несколько часов, пока Джеймс не начал клевать носом на барной стойке, а я зевала так часто, что заболела челюсть. Пока были силы, я расспрашивала Кассандру о ее прошлом, но она была немногословна, и мне приходилось вытягивать каждую крупицу информации щипцами. Сегодня она напоминала Каэлиса: так же дозированно делилась сведениями, давая время переварить услышанное, прежде чем выдать новую порцию.

Перед уходом они пригрозили Джеймсу, что если он снова попытается меня увезти, Кассандра с радостью покарает его своими кинжалами. При этих словах они вспыхнули в ножнах фиолетовыми искрами. Еще одно напоминание о том, что наши новые знакомые явно не отсюда.

Проснись. Проснись. Проснись. Холодные капли дождя падают мне на щеки и лоб, отчего все тело вздрагивает, а кожа покрывается мурашками. Пронизывающий ветер касается ног и поднимается выше, заставляя тело леденеть. Я делаю два неуверенных шага вперед, невзирая на мелкие камни, царапающие ступни.

Сознание кричит, что нужно просыпаться — мы в опасности, но веки такие тяжелые, что не хватает сил их разлепить. Я продолжаю двигаться лишь бы не закоченеть. Все это должно закончится — я проснусь и окажусь в теплой постели под лиловым одеялом. Джеймс оставит на прикроватной тумбочке свежесваренный кофе из кофейни, который я выпью за завтраком, и мы обсудим вчерашнее тайное собрание.

Но жуткий свист продолжает нарастать, и, чтобы спастись, я делаю еще несколько шагов, ощущая, как ступаю на чистый бетон. Осталось немного, и этот странный сон покинет меня.

Когда ветер усиливается, я теряю равновесие и раскидываю руки в стороны, чтобы удержаться на ногах. Сердце учащенно стучит, сигнализируя об опасности, а в нос ударяет резкий запах. Запах, который не перепутаешь ни с чем. Сера и протухшие яйца.

Все внутри обрывается, как перед падением с высоты. Я не могу открыть глаза, не могу заставить себя проснуться и почти физически ощущаю, как когти чудовищ касаются моей спины и плеч.

— Просыпайся, — шепчу я себе сдавленным голосом, с содроганием подмечая, что говорю на родном языке, а не на древнем, как на сеансе у Шадида.

Это может означать только одно: я не сплю и все то, что происходит — реально. И умереть я тоже могу по-настоящему. То, о чем предупреждал Раан.

Ноги сами несут меня вперед. Я ударяюсь коленями о высокий бетонный выступ, а тело по инерции падает вперед. Пробую за что-нибудь зацепиться, но руки хватают воздух — одно неосторожное движение, и я полечу вниз.

— Каэлис.

Его имя срывается с обветренных губ, как мольба. Я хочу, чтобы он спас меня от смерти, увлек в свои надежные объятия, из которых ни одна ведьма не заберет. Но его здесь нет. Меня некому спасти.

— Мораэль, — шипит мерзкий голос, и я начинаю беззвучно рыдать. Пытаюсь ухватиться за стену, палку, но пальцы лишь режут пустоту.

— Открой глаза, открой глаза, открой глаза! — повторяю я как мантру, категорически не соглашаясь на смерть. Позади слышны тяжелые шаги, гравий хрустит под ногами.

Конец.

Когда меня хватают за плечо, я кричу до хрипоты. Перекрикиваю вой ветра и дождь, который, льет как из ведра. Барахтаюсь в чьих-то руках, бью кулаками в разные стороны, надеясь причинить хоть какой-то вред.

Я не умру без боя.

Моя щека пылает словно к ней приложили раскаленный наконечник. Распахиваю глаза, а передо мной Джеймс. Мы смотрим друг на друга, захлебываясь от нехватки воздуха, оба измотаны, будто только что пробежали марафон.

По нашим лицам стекает дождь, и на моем медленно расползается безумная улыбка. Я запрокидываю голову назад и громко смеюсь. Все напряжение, копившееся в теле, вдруг обрушивается, и наступает нервный выброс. Смех сотрясает меня, а я теряю контроль над собой. Смеюсь так звонко, что не слышу, как Джеймс пытается меня остановить.

Я затихаю так же внезапно, как и начинается припадок. Кручу головой и только сейчас понимаю, где нахожусь. Раннее утро. Из-за погоды кажется, что до восхода солнца еще пара часов. Мы сидим на мелких камнях на смотровой площадке билдинга на сорок восьмом этаже. Отсюда открывается превосходный вид на озеро Мичиган и Даунтаун.

А внизу, если бы он не спас меня, на асфальте уже лежало бы мое тело.

— Ты сведешь меня в могилу, ей-богу.

— Почему у меня так адски болит щека? — я потираю больное место и кривлюсь от боли. Потом перевожу медленный взгляд на друга и догадываюсь в чем дело.

Глава 19

Как только мы вернулись в квартиру, он усадил меня в ванну прямо в ночной сорочке и поливал из душа горячей водой. Все то время я сидела неподвижно, как статуя, не смыкая глаз, боясь вновь окунуться в недавний кошмар.

— Ты чертовски меня напугала, — признается Джеймс. У него в руках горячий кофе и лимонный тарт, который я так и не успела съесть.

— В следующий раз привяжи меня к кровати. — Ты без труда открыла дверь, поднялась на лифте и заперлась на смотровой. Вряд ли тебя остановят веревки.

Он присаживается на кровать рядом со мной и протягивает завтрак. Я шумно отпиваю горячий кофе и вгрызаюсь в пирог, как изголодавшееся животное. Сил почти нет — мне жизненно необходимо поднять уровень сахара в крови.

— Надо тебя чем-то накормить. Я хмыкаю, вспоминая, что в холодильнике остались только трава, фрукты и йогурты. Мама выкинула всю съедобную еду — ту, что действительно насыщала.

— Теперь рассказывай, что тебе снилось.

Я мотаю головой. — Это был не сон. Я была в сознании, Джеймс, но не могла открыть глаза. Пыталась, но не получилось. Все было таким же реальным, как сейчас. — Я стащил тебя с карниза. Ты определенно была не в себе.

Я делаю большой глоток кофе. Он обжигает язык, но я так замерзла, что не обращаю на это внимания.

— В этот раз ведьмы были ближе, чем когда-либо. Некая сила подталкивала меня к обрыву, а в какой-то момент казалось, что их когти царапают спину.

Друг ругается себе под нос и со злостью сжимает край матраса. Дела, и правда, плохи. Сон теперь противопоказан? Или Джеймс будет каждую ночь караулить, чтобы, если что, остановить меня?

— Ведьмы проникли в этот мир? Я быстро мотаю головой.

— Каэлис сказал, что его работа — не пропустить в смертный мир всякую мерзость. Думаю, они в моем сознании, но уже научились управлять им и заставляют делать странные вещи. — И ты ему веришь? — Он смотрит на меня, хмурясь. — Понимаю, ты под впечатлением от него, но он не всесилен. А если есть какая-то дыра, через которую они пробираются к тебе... к нам?

Я перестаю жевать, прикидывая, может ли быть так, как он говорит. Если признать, что существует разлом, через который чудовища получают ко мне прямой доступ, — тогда, пожалуй, и правда можно самостоятельно прыгать с крыши.

— Надо им все рассказать, когда придут. Уверена, они знают, как с этим бороться. В конце концов, они все из Анав’а́ля и, считай, соседи Ада.

Мы молчим. Хаос запрыгивает на кровать и слизывает крошки тарта с моего лица. Он скачет по одеялу, явно требуя внимания или, возможно, пытается вытолкать нас на прогулку.

— Прости, что не рассказал про СМС, — вдруг говорит Джеймс. Он откидывает с лба завитки и пристально смотрит мне в глаза. — Не хотел подвергать тебя еще большей опасности, поэтому и увез. Не сказал про сообщение, потому что Каэлис мне не нравится. Вернее, он меня пугает. И Кассандра. Хотя она пугает даже сильнее.

— Не думала, что тебя пугают властные женщины. — Меня пугают убийцы.

Их появление в офисе было эффектным и чертовски вовремя. Сомневаюсь, что Джеймса оставили в живых те два наемника.

— Раз планов нет на сегодня, может, начнем копаться в дневнике Шадида?

Я киваю и откидываю одеяло в сторону. В глаза бросаются мои бледные ноги в порезах и синяках. Очередное напоминание, что все началось в Каире и ужасы с того дня меня не отпускают.

Мы переместились на пол, устроившись на мягком ворсяном ковре. Город потихоньку просыпается, а из-за туч появляется солнце, освещая улицу и заливая светом мою гостиную. Хаос тоже решил, что его присутствие необходимо, пока мы будем собирать все головоломки воедино. Разложив ранние записи на полу и открыв толстую красную папку с диагнозами, я достаю потертый дневник доктора. Мои пальцы слегка дрожат, когда я нахожу нужную страницу и взгляд цепляется за знакомое слово «Анав’а́ль».

— Почему у меня такое ощущение, что мы сейчас призовем какое-то вселенское зло? — спрашивает Джеймс, ближе наклоняясь ко мне, чтобы получше разглядеть каракули Шадида. Почерк был хуже, чем у третьеклассника: половина слов с ошибками, а завершает это безобразие россыпь иероглифов на полях. Они отдаленно напоминают те символы, что мне показывали в резиденции.

— Прочтем какое-нибудь незнакомое слово, и нежить окажется в лофте, — я тихо смеюсь, но, глядя на выражение лица друга, смеюсь сильнее. Звук заполняет комнату, и Хаос подпевает мне в такт. Джеймс фыркает, не разделяя шутку, и забирает дневник.

Он вертит в руках разворот с иероглифами на сто восемьдесят градусов, то приближая, то отдаляя рисунки. Он ведет себя с уверенностью специалиста по рунам или чему-нибудь еще.

— Мне кажется, этот похож на тот, из-за которого у тебя вспыхнули пальцы.

Я тянусь за дневником, чтобы посмотреть, и вижу на полях рисунок. Пытаюсь вспомнить тот, что показывал доктор, но память совершенно затуманена. Вроде похож, а вроде и совсем другой — с лишней палкой.

— Что-нибудь еще?

Парень кивает, а его глаза бегают по странице.

— Здесь много непонятных слов: арабский и еще какой-то… Сейчас посмотрю в интернете, — Джеймс наводит камеру на дневник, и мы ждем. Хаос снова втискивается между нами, требуя внимания. — Хм… язык не распознан.

Конечно. Единственное слово, которое мы поняли, — это «Анав’а́ль», но кроме него перед нами ребус из других слов. Сейчас дневник абсолютно бесполезен, а те, кто могут разобрать каракули и выложить секреты, скорее всего, спят.

— Давай пройдемся еще раз, — Джеймс передает книгу, и я листаю потрепанный дневник. Ему на вид столько же, сколько и мне. К нему даже прикасаться неприятно — удивительно, что там еще не бегают жуки.

Остаток дня мы провели как археологи, копающиеся в находке: что-то потирая и читая, что не имело никакого смысла.

Фрагмент из «Песни Падших». Глава IV: ДарованиеИ когда угас последний голоснебесного кровопролитья, и тишинапокрыла сады Эдема, Бог отвернулсяот света и затменья, взирая вглубьтого, что еще не явилось миру.И сказал Он: «Между верхом инизом, между мягкостью и стальюдолжно быть место.Где не Я —судилище. Там, где непылает гнев,а говорит закон. Гдене карают вярости, а взвешиваютправду.И из пепла войны, из золы павших херувимов, из дыхания первого света и последнего мрака сотворил Он Анав’а́ль. Место равновесия, где Рай и Ад слушают его.И в день, когда Лилит вошла вчертоги Бога, не как пленница, нокак Супруга Самаэля, Он возложилна ее чело венец из пепельногосеребра и дал ей Анав’а́ль. Не какнаграду, а как надежду.И сказал:«Отныне через Анав’а́льпройдут все души.Те, что будутпринадлежать лишь Свету илиТьме. Пусть будет суд не радизаточения, а чтобы определитьнавеки, комупринадлежит.Анав’а́ль — твоепристанище и бремя. И местоподданных твоих».Так стала Лилит Хранительницей Справедливого Суда.

Глава 20

Тяжело дыша, почти задыхаясь, я проклинаю последний круг.

— Он точно был лишний, Селин, — шепчу себе под нос.

Не знаю, зачем себя извожу. Как будто решаю, что завтра конец света, и мне нужно научиться бегать быстрее. Дождь капает мне на лицо — капли холодные, но, когда они соприкасаются с кожей, я не ощущаю никакой прохлады. Пот льет по спине, а волосы у корней мокрые. Это вторая вылазка в парк за сегодня — первая была утром. Но три часа назад я поняла, что сожру себя и изведу, если не выйду на свежий воздух.

Каэлис и Кассандра не пришли. Ни тогда, на следующий день, ни вечером. Шел пятый день, и от каждого скрипа двери я вздрагивала. Мне все время казалось, что стучат к нам — и те широкие, уверенные шаги принадлежат им. Я сдираю с головы повязку и распускаю волосы в надежде, что жара понемногу уйдет. Протискиваюсь через очередь зевак и забираю из ячейки свои вещи.

— Деточка, неужто что-то случилось? Я точно видела тебя сегодня утром, — женщина лет шестидесяти забирает ключи, а взамен дает бутылку с водой.

— Ничего не случилось. Просто захотелось высвободить энергию.

За последнее время я слишком часто вру, а что еще хуже — мне становится плевать на это.

— Тебе надо найти душевный покой. Спорт — это здорово, но он не избавит тебя от внутреннего крика.

— Спасибо, Сара, — только и говорю я.

Я перестану кричать внутри себя только тогда, когда раскроется суть моя и всего этого безумия. А единственные, кто мог мне помочь, — скрылись. Когда они не пришли на следующий день, я подумала: бывает, возникли свои дела. На второй день — возможно, уехали в Египет? На третий — а если что-то случилось? Но потом Джеймс решил все усугубить, сказав, что они просто оставили меня со всем этим дерьмом в одиночестве. И я злилась на то, что, скорее всего, он был прав.

Нельзя прийти к отчаявшемуся человеку, дать ему половину правды, а потом испариться. Я злилась на свои эмоции, которые не получается держать в узде, — на чувства, плещущиеся через край, и какое-то убийственное желание увидеть Каэлиса на пороге моего лофта. Чертовы янтарные глаза.

Джеймс ждал меня дома. По расписанию у нас просмотр нового ужастика — ничего оригинального: семья въезжает в проклятый дом. Не понимаю, зачем я смотрю фильмы с одинаковым сюжетом, но у него в интернете рейтинг почти семь, а это многовато для хоррора. — Я купил три пачки чипсов с разными вкусами, — вместо привет говорит друг. Я киваю, потому что мне все равно. Кидаю рюкзак, загружаю стирку и проваливаюсь в ванну. Хочу уснуть в ней или пролежать, задержав дыхание, но соблазн остаться под водой слишком велик.

Когда я возвращаюсь, Джеймс настраивает проектор на белую стену, а потом загружает фильм на ноутбуке.

— Как твои ноги, болят?

— Болят.

— Зачем тогда столько бегаешь?

— Готовлюсь к апокалипсису.

Парень тяжело вздыхает — этот звук красноречивее любых слов. Его не обманешь. Я резко стала спортсменкой, совершенно в этом не разбираясь. А он в баскетболе давно и знает, какая мышца заболит у меня следующей. А еще знает, откуда такое рвение бегать в дождь вдоль озера.

— Не хочешь завтра прийти на мою игру? — он передает чипсы уже в тарелке, и в нос ударяет ядреный запах карри.

— Конечно. Когда я отказывалась?

— Но если решишь прийти с грустной миной, я скажу Мэтту, чтобы не пускал тебя.

Мэтт — это охранник в Chicago Hoops AAU. Я бы сказала, он наш друг, и иногда мы все втроем ходим в кафе, если игра удалась. Мэтту под пятьдесят, и он абсолютно одинок.

— Наш кодекс гласит: любить друг друга и в горе, и в радости, — напоминаю я и нажимаю на кнопку play. На экране заставка, но мы ее перематываем.

— Да, а еще делиться переживаниями, — подмечает Джеймс. — Хорошо, что я твой лучший друг и могу догадаться, почему ты сбегаешь.