Сделка с морем

— Убирайся, — сказала Рея тихо без злости. С усталостью. — Убирайся сейчас же этого острова.

Жозеф молчал. Вода капала с волос.

Он молча кивнул и вышел из воды на причал. Мокрый, трясущийся, хромающий. Шёл, прочь не оглядываясь. С причала, с улицы, с острова.

Он прошёл пять шагов и остановился. Не обернулся. Стоял спиной. Плечи дрожали. Потом сломались. Жозеф упал на колени прямо на доски причала и закричал. От того, что было внутри, что долго копилось и не выходило. От того, что он сделал. Он кричал в доски, в дерево, в щели, и крик уходил вниз, к воде, к ней, к тому, что было и кончилось.

Потом встал. Не сразу. Медленно. Как встают, когда внутри ничего не осталось. Пошёл не оглядываясь. Спина уменьшалась, таяла, исчезала.

Рея смотрела ему вслед и больше всего желала, чтобы он никогда не вернулся. Чтобы жил с кровью на руках и осознавал, что совершил. Русалка начала погружаться.

Темнота. Тяжесть. Давление. Присутствие. Он ждал. Как всегда. Не торопил и не спрашивал. Ждал.

«Вернулась», — сказал Дей.

— Вернулась.

«Ты не убила».

— Не убила.

«Почему?»

Рея молчала. Долго. Демон ждал. И в этом ожидании — не любопытство, не осуждение. Терпение, которое точит камень не силой, а временем.

— Потому что, — сказала Рея. И голос не дрогнул. — Если убью, стану как он. Месть — это забвение. На душе станет пусто.

«Пусто, — повторил Дей, словно пробуя слово на вкус. — Пусто. Я знаю пусто. Пусто — это когда нечего терять. Ты потеряла. Отца. Мальчика. Себя. И всё равно не пусто. Потому что помнишь. Пусто — это когда не помнишь. Ты помнишь. Значит, не пусто. Значит, не зря».

Рея молчала. Море билось в ней тихо, ровно. Камень в груди. Аврам. Серые глаза. Закрытые. Лепёшка, «ешь», чашка, печка, утро. И тяжесть. Все.

Не пусто.

Пока не пусто.

Глава 5. След

Три года спустя.

Три года на дне, где нет солнца, нет прилива, нет привычного ритма жизни. Только Дей и его постоянное присутствие. Все это время Мирея училась быть русалкой.

Сначало крик.

Три тона, которые Дей показал ей в первые дни, — три ноты, три орудия, три разных голоса. За три года она отточила их до совершенства. Не просто практиковала — жила ими, как руками, как хвостом и жабрами. Крик стал частью тела и её самой. Рея училась долго, с тем особым упорством, которое бывает у людей, которым некуда отступать

Первый тон — оглушение. Выкрик и цель замирает, а всё живое вокруг невредимо. Но каждый крик стоил магии, а магия не бесконечна. Каждый крик — минус. Каждый — шаг ближе к пустоте, которой она не хотела. Второй тон — зов. Длинный, тягучий, как песня кита, которую слышно за мили. Девушка училась управлять дальностью и направленностью. Звала — и приходили. Первыми приплыли дельфины: кружили, смотрели на неё, на глаза, на хвост, не боялись, принимали как свою. Потом киты — огромные, тихие, медленные, подплывали и молчали, и в их молчании было что-то древнее, тяжёлое, как у Дея. Потом рыбы — стаи, тысячи, которые кружились вокруг неё, как живое серебро. Зов работал, но осторожно. «Зов слышат все, — говорил Дей. — И не все добрые». Мирея знала. Море не доброе и не злое. Море просто есть.

Третий тон Дей по-прежнему не называл. «Когда придёт время — узнаешь». Мирея не спрашивала.

Главным испытанием оказалась память.

Мирея поняла это не сразу, а когда заметила первые потери. Мелочи таяли. Не на дне, тут память держалась крепко. На суше. Каждый выход на берег забирал каплю за каплей. Каждый шаг, каждый вдох сухого воздуха уносил что-то маленькое и незаметное, пока не становилось поздно. Имена, лица и события пока держались, но мелочи: запахи, звуки, цвета, ощущения — те, что делают воспоминание живыми, а не мёртвыми, улетучивались .Мирея боялась. Не моря, не Дея, не одиночества — забвения. Того, что уже пришло и таскало по капле, по мелочи, и вот-вот станет пусто. «Пусто — это когда не помнишь», — говорил Дей. Мирея ещё помнила, но обратный отсчёт пошёл.

Она нашла способ во второй год, когда поняла, что одних слов мало. Дей пересказывал, но он был рядом не всегда. Иногда молчал. Иногда уходил. Русалка не могла зависеть только от него.

Ракушки. Они были везде — на дне, в иле, в расщелинах. Белые, розовые, полосатые, гладкие, ребристые, крошечные и размером с ладонь. Мирея собирала не все, а те, на которых можно писать: гладкие, плоские, с внутренней стороной, гладкой, как бумага.

Осколок коралла, обломанный, с тонким острым концом, заменял перо. Мирея царапала буквы по ракушке: неровные, кривые, но читаемые.

«Аврам — отец. Серые глаза. Лепёшка».«Жозеф — предатель. Убийца».«Сент-Мари — дом. Маяк. Холм. Звёзды».«Селена — мать. Зелёные глаза. Тёмные волосы. Сделка».«Дей — морской дух. Много имён. Друг».

Коротко, ясно и по сути. Не чтобы вспомнить, а чтобы не забыть. Девушка складывала ракушки в расщелине на дне, куда течение не добиралось. Аккуратно, как книги на полке: слева — Аврам, справа — Жозеф, в центре — Селена, в углу — Сент-Мари, в другом — Дей. Маленькая ракушечная библиотека на дне океана, где нет света и нет ничего, кроме ракушек, букв и памяти.

Она приходила каждый день. Брала ракушку, читала. Буквы стирались — переписывала. Течение заносило ил — чистила. Царапала заново те же слова, те же имена, ту же суть.

Шрамы появились тоже во второй год. Когда поняла, что забывает слишком много, начала бороться. Ракушки — снаружи. Дей — снаружи. Нужно было что-то внутри, на себе, на теле. Чтобы помнить всегда. Осколок, тот же, которым она царапала ракушки, — острый, как бритва. Мирея прижимала его к левой руке, к внутренней стороне, где кожа тоньше, где бледная, нежная, как у утопленника. И вырезала буквы.

«Я — Рея».

До мяса. Кожа расходилась, и под ней обнажалась плоть. Чешуя вокруг раны отходила, и шрам багровел на бледно-зелёной коже, как клеймо.

Четыре буквы и тире. Не «русалка». Не «морское существо». Не «сделка». Не «плод». «Я — Рея». Ее имя. Чтобы каждый день, открывая глаза, видеть руку, видеть буквы и помнить: я — Рея. Не кто-то. Не что-то. Рея.

Шрам зарастал. Морское тело быстро заживляло: чешуя нарастала, кожа стягивалась, и через неделю почти не было видно. Она резала снова. По тому же шраму, глубже, сильнее. Чтобы след остался. Чтобы оставался рубец, который не сгладить и не скрыть. Не забыть. Дей все видел и молчал. Не спрашивал, не останавливал.

— Ты режешь себя, — сказал Дей однажды. Тихо. Без осуждения, без вопроса. Просто факт.

— Да.

— Зачем?

— Чтобы не забыть.

Дей молчал долго. Потом спросил:

— Море не забывает. Я не забываю. Ракушки не забывают. Зачем боль?

— Потому что море — не я. Ракушки — не я. Ты — не я. И пока болит — помню. Пока режу — помню. Когда перестану — забуду. И тогда станет пусто.

Дей молчал. И в этом молчании было не несогласие, а понимание. Он помнил Селену. Помнил, как та отдавала магию. Как отдала жизнь. Девушка тоже отдавала себя — себе. Чтобы помнила.

В этот день Мирея проплывала мимо порта Сент-Мари. Три года не подходила. Не могла, да и не хотела. Слишком близко и больно: берег, причал, маяк, холм, дом с холодной печью и недопитой чашкой. Всё там и одновременно нечего.

Но сегодня что-то потянуло. Не любопытство, не тоска — течение. Тонкое, капризное, которое тянулось между рифами и несло глухой звук. Она остановилась. Замерла в тёмной воде, за рифом, держась за камень хвостом. Прислушалась. Жабры раскрылись, вода вошла, и в ней звук стал яснее, ближе.

Взрывы. Целая серия. Гулкие, тяжёлые, как удары колокола, один за другим, с короткими неровными промежутками. Тяжёлые, корабельные. Пушки, которые бьют ядрами, чугунными, килограммовыми, пробивающими борт и ломающими мачты.

Мирея слушала. И слышала два корабля. Один — большой, тяжёлый, с пушками, которые били часто, гулко, размеренно. Военный. Королевский флот. Она знала это по ритму: военные бьют ровно, как метроном. Другой — маленький, быстрый, верткий. Маневрировал между скалами, уходил от залпов — быстро, ловко, как рыба, которая уходит от сети.

Мирея двинулась к порту. Не на поверхность — глубже, под водой, по дну, держась за рифы. Тихо, незаметно, как тень.