Сделка с морем

Голос шёл отовсюду. Не спереди, не сзади, а изнутри. Из костей. Рея слышала его рёбрами, позвоночником, каждой косточкой, которая когда-то была её. Вибрация входила и выходила, как прилив, и оставляла после себя след — слово, образ и тяжесть.

— Ты вернул меня, — сказала Рея. Не вопрос — факт. Она выбрала жизнь, и жизнь была. Тёмная, невесомая, без тела, но жизнь.

«Вернул. Ты выбрала — я выполнил. Но выбор — не подарок. Выбор — сделка. А сделка имеет цену».

— Какую цену?

«Это обсудим позже. Не сейчас. Сейчас другое. Сейчас ты станешь».

— Стану чем?

«Другой. Не той, кем была. Не девочкой с причала. Не человеком. Море забрало тебя — и море вернёт. Но другой. Своей».

Превращение.

Не было света. Не было боли, но это поначалу. Ещё было давление. Сначала лёгкое, как вода, которая обнимает. Потом все сильнее и тяжелее. Словно море сжималось вокруг неё, и некуда было деться, и нечем было дышать, и давление проникало внутрь — в самые кости, в мясо и кожу. Она менялась. Как глина, которую мнут в руках: та же, но другая. Форма другая.

Ноги. Рея почувствовала их или то, что было ногами. Ощущение было странным: будто они слиплись, слиплись и тянулись, и не было конца, не было пальцев, не было коленей. И чешуя. Рея почувствовала её, не кожей, а чем-то новым. Чешуя проступала изнутри, как пот. Мелкая, гладкая, тёмно-зелёная, с серебряным отливом, который блестел, когда... когда что? Света не было. Но серебро блестело. Словно у темноты был свой свет — тот, который видят не глаза, а что-то другое.

Хвост. Длинный, сильный, с мускулом, который шевелился, и плавник широкий, как веер. Рея не видела его, но чувствовала: как хвост шевелится, как мышцы отвечают, как тело, новое, чужое и незнакомое, слушается. Не сразу. Тяжело, как учиться ходить. Но слушается.

Жабры. На шее, с боков — тонкие щели, которые дёрнулись и открылись. Вода вошла в жабры, и Рея задохнулась, и не от недостатка, а от избытка. Вода внутри. Прошла, как воздух через нос, и вышла, Рея задышала — водой. Дышала правильно, как будто так было всегда, как будто лёгкие были ошибкой, а жабры — правдой.

Глаза. Темнота ушла — не вся, но частью. Рея увидела, но не так, как раньше: раньше были свет, тени, цвета. Теперь — другое. Глубина, объём. Вода, которая была не плоской, а живой, и в ней всё было видно. Каждая частица, каждый планктон, каждый луч света, который пробивался сверху — сверху! Далеко, очень далеко, слабый и тусклый, но есть. Рея видела в темноте, как кошка: зрачки расширились, и свет, которого не было, появился.

Руки. Пальцы стали длиннее, между ними протянулись перепонки, такие тонкие и прозрачные, как крылья насекомого. Руки те же, но другие: сильнее, легче в воде. Словно вода была не сопротивлением, а помощью. Словно руки были сделаны для воды, а не для земли.

Волосы. Тёмно-зелёные, почти чёрные в глубине. Но когда попадал свет — серебро. Девушка знала, волосы стали другими, не человеческими. Гуще, тяжелее, и в них — жизнь. Они шевелились в воде, как водоросли, как щупальца, как что-то, что имело собственную волю. И они плыли. По течению, по движению, по воле воды.

Кожа. Бледная, зеленоватая. Словно море вымыло из неё всё человеческое: загар, веснушки, тепло. Оставило только бледность — тот цвет, который бывает у существ, живущих там, куда не доходит солнце.

Рея стояла на дне. На ногах? Нет. На хвосте. Хвост был упругий, сильный, держал. Рея стояла и смотрела новыми глазами на новый мир: глубину, темноту, которая была не пустой, а полной, живой, давящей, тяжёлой, абсолютной.

— Что со мной? — спросила она. Голос был не тот. Не девичий, не звонкий, не тот, что смеялся на причале. Он был тихий, хриплый, словно ржавый, словно давно не использовался. Будто вода заменила голосовые связки на что-то другое, и это другое звучало иначе.

«Ты — русалка. Морское существо. Не человек и не рыба. Между. Как поверхность, как граница между двумя мирами».

— Русалка, — повторила Рея, и слово легло на неё, как вторая кожа. Чужая, тяжёлая, не её. — Я не русалка. Я — Рея. Я — человек.

«Была. Человек умер. Утоплен. Тот, кого ты любила, столкнул тебя в воду. Ты утонула. Человеческое тело мертво — море забрало. Я вернул. Другой. Своей. Русалкой. Это не наказание. Это дар. Но дар с ценой».

Рея молчала. В темноте, на дне, в новом теле, которое было не её. В воде, которая была воздухом. В мире, который был не тот. Молчала и не плакала — не могла. Под водой нет слёз. И это была первая боль. Новая. Та, которой не было, когда она была человеком. Боль от того, что чувствуешь — и не можешь выпустить. Не можешь заплакать, не можешь кричать, не можешь выпустить. Только держать внутри.

— Где я? — спросила она тихо и ровно, словно не было боли, словно не было шока. Только факт. Где я. Что это. Зачем.

«Дно. Глубина. Центр моря. Место, где я живу. Здесь темно, здесь тихо, здесь я. И ты пока здесь — пока не научишься. Потом выйдешь наверх, к поверхности, к свету. Но потом. Пока учись».

— Учиться чему?

«Быть русалкой. Двигаться, дышать, слышать, жить в море. Это не земля, здесь другие правила, другая жизнь, другое всё. Учись. Я научу. Море научит. Но учись быстро. Море не терпит медленных».

Первые дни.

Рея не знала, сколько прошло. Под водой нет солнца, нет заката, нет рассвета. Только темнота, которая меняла оттенки: от чёрной до тёмно-синей, от тёмно-синей до тёмно-зелёной. И далёкий свет, сверху, который иногда пробивался и ложился на дно полосами, как лучи маяка.

Рея училась плыть. Хвост не ноги. Первые попытки были жалкими: хвост дёргался, не слушался, шёл вкривь, и Рея кувыркалась, как рыба, выброшенная на берег. На земле — люди, под водой — рыбы, а между ними — русалка, которая не умеет ни ходить, ни плыть.

Дей молчал. Не помогал и не объяснял. Он наблюдал. Рея чувствовала его присутствие и его внимание, тяжёлое, как дно. Он смотрел и ждал. Ждал, пока она сама. Пока тело поймёт. Пока хвост услышит. Пока станет русалкой.

На третий день Рея плыла. Криво и медленно, но плыла. Хвост двигался, тело слушалось, и вода несла и не сопротивлялась. Словно ждала. Словно была рада. Словно Рея была её, и наконец вернулась.

Вода не враг. Вода — дом. Рея поняла это. Тело, которое было чужим, стало своим. Не на земле. В воде. Хвост двигался, жабры дышали, глаза видели, и всё это было правильно. Не так, как на земле, где ноги тяжёлые, воздух сухой, свет яркий, резкий и больной. Здесь — мягко, тихо, тяжело. Правильно.

Рея училась дышать. Жабры не лёгкие. Первые вдохи были резкими и судорожными. Вода входила, и Рея давилась, кашляла, паниковала. Но тело помнило лёгкие, помнило воздух, помнило, как дышать по-человечески. И это воспоминание мешало, как старая привычка, которая не отпускает.

На пятый день Рея дышала. Вода входила в жабры, проходила, выходила. И в ней — кислород. И жизнь. Не та, что на земле, а медленнее и глубже. Словно каждый вдох был длиннее, тяжелее, полнее. Будто вода давала больше, чем воздух — не количеством, а качеством. Рея дышала и жила по-новому.

Слух. На земле слушают ушами. Под водой — всем телом. Вся кожа, все кости, все чешуйки слышали. Рея слышала всё: каждое течение, каждый плеск, каждый шёпот на поверхности, который пробивался сквозь толщу воды. Слышала рыбу, которая плыла в ста метрах. Слышала кита, который пел в тысяче километров. Слышала корабль, который скрипел на поверхности, и в его скрипе — людей. Голоса, шаги, смех, ругань.

И Дей. Дей — не голос. Он — давление. Вибрация, которая шла отовсюду. Рея слышала его присутствие рёбрами. Он был всегда — как дно, как темнота, как тяжесть.

— Я слышу всё, — сказала Рея тихо. — Всё.

«Это наследие от матери. Ты не просто русалка. Ты — дочь морской ведьмы. Ее магия в твоей крови. Тлеет, как уголь под пеплом. Море эту магию пробудило. Слышишь, видишь и дышишь потому что, ты дочь своей матери. Селены».

— Селена, — повторила Рея. Имя, которое не знала, но слышала не впервые: до этого она слышала его от Жозефа, теперь же от Дея . Но в произношении Дея, её имя звучало как-то по-особенному. Имя, которое легло на темноту, как луч света.

— Расскажи, — сказала Рея. Не «пожалуйста», не «расскажи, прошу». Просто «расскажи». Факт. Как «ешь». Как «дыши». Как «плыви». Расскажи.

Дей молчал долго и тяжело. И в его молчании не было отказа или нежелания — что-то другое. Тихое. Тяжёлое. Словно он решал: что можно, чего нельзя, что Рея должна знать, а что — нет.

«Селена — последняя морская ведьма, — сказал Дей наконец. Голос стал ещё тише, ещё тяжелее, словно каждое слово тянуло его вниз. — Род женщин, которые веками слышали море, лечили водой, предсказывали штормы. Охотники, корона и страх уничтожили почти всех. Селена осталась одна».

«Однажды она появилась у моря, беременная. Морская ведьма не может зачать, как обычная женщина: её магия не позволяет. Нужна помощь моря, и она пришла ко мне».

Рея замерла с открытым ртом. Жабры дёрнулись. Сердце — то, что было сердцем, — замерло.

— К тебе? — прошептала она. — Она пришла к тебе?

«Да. На дно. В темноту. Одна. Двадцать пять лет. Худая, бледная, с теми же глазами — зелёными, как у тебя. Она попросила. Я дал свою силу, чтобы она могла зачать от человека. Моряка. Имя его не сохранилось, но это неважно. Она зачала. Ты родилась».

Рея молчала. Внутри было всё сразу: не боль, не радость, не горе — всё. В одной точке, в одной темноте. Всё, что было, и всё, что будет. Мать. Морская ведьма. Сделка. Сила. Зачатие. Она родилась не от Аврама, не от человека, которого знала как отца, — от сделки, от моря, от Дея.

— Зачем? — спросила Рея. Не «зачем она пришла» — «зачем ты дал». Одно слово, тяжёлое, как якорь.

«Сделка, — ответил Дей тихо, с непроглядной ноткой печали в голосе. — Селена хотела ребёнка. Я хотел плату. Первый ребенок морской ведьмы принадлежит морю. Таков закон моря. Закон, который был всегда, как прилив, как гравитация. Его не нарушают. Нельзя».

— Я, — сказала Рея, и голос дрогнул — не от слёз, от понимания. Холодного, ясного, как вода на дне. — Я — первый ребенок. Я — цена. Я принадлежу морю. Значит все было давно решено..

«Да».

Слово упало в темноту, в глубину, в тишину. И расходилось кругами, как камень, брошенный в воду. Круги расходились, и в каждом было тяжелее.

— Значит, — сказала Рея медленно, — я не просто умерла. Я не просто утонула. Море забрало меня, потому что я — его. По сделке. По закону. По праву. Море ждало. И Жозеф...

Она замолчала. Имя обожгло, как уголь, как кислота. Жозеф. Который толкнул, который «я уже выбрал», который не просто убил, а отдал морю. По сделке. По праву. Жозеф не знал, не мог знать. Но сделал. Толкнул и море забрало. Потому что она принадлежит морю.

«Жозеф не знал, — сказал Дей. — Он — орудие, а не причина. А я ждал. Семнадцать лет ждал. Море ждало. Селена пыталась бежать, спрятать тебя. Но море всегда возвращает то, что ему принадлежит».

— Бежала, — повторила Рея. — Моя мать бежала. От тебя.

«Да. Она согласилась на сделку. Но когда ты родилась, поняла, что не отдаст. Никому. Даже морю. Пряталась зная,что жизнь вдали от моря причинит вред ей и её магии. Переезжала с острова на остров. Жила в нищете. Боялась всего. Когда тебе было три месяца, решила добраться до Сент-Мари — далёкий остров, нет инквизиции, можно затеряться. Села на пассажирский корабль, на борту были другие: семьи, торговцы, уже известная тебе пара с маленьким мальчиком».

Жозеф.

Рея поняла. Та же мысль, как молния. Тот же корабль, та же ночь, те же пассажиры. Жозефу был год. Рее — три месяца. Корсарское судно «Аврамова звезда» и Аврам напал. Потопил сорок два человека. Селена пошла ко дну. Родители Жозефа погибли. Выжили лишь двое: мальчик и младенец.

— Она умерла, — сказала Рея тихо. Факт. — Моя мать умерла. На том корабле. С родителями Жозефа.

«Да. Селена стояла на палубе тонущего корабля. Прижимала к груди младенца. Тебя. Шептала заклинание. Последнее, на что хватило сил. Она просила море защитить дочь. Отдала всю свою магию, до последней капли. Море услышало. Волны вынесли тебя на берег. Селена пошла ко дну».

Дей помолчал. И снова тяжелее, словно каждое слово было камень, и он нёс их, и клал, и клал, и клал.

«"Море, возьми её, но сбереги". Это последние слова Селены. Она произнесла их и отдала всё. Каждую каплю магии. Каждую искру. Всё — тебе. В тебя. Море забрало Селену и сохранило тебе жизнь. Вынесло на берег. Аврам тебя нашёл, забрал и растил. А магия Селены спряталась в твоей крови».

— Она любила меня, — сказала Рея тихо. — Она отдала всё. Чтобы я жила.

«Да».

— А Аврам? — спросила Рея. — Он знал? Кто я? Чья я?

«Аврам знал, что ты необычная. Не знал, насколько. Не знал про сделку. Про меня. Про Селену знал. Видел, как она шептала. Видел, как волна вынесла тебя. Он не понимал, но чувствовал. Боялся, что правда отнимет тебя. Поэтому молчал и запрещал, ведь знал: море заберёт тебя. Рано или поздно».

Рея закрыла глаза. В темноте под водой это ничего не меняло, но глаза закрыла, потому что так легче думать.

Аврам, который пёк ей лепёшки — пират и убийца. Тот, кто потопил корабль, на котором плыла её мать. Он знал всё и молчал.

— Он не виноват, — сказала Рея тихо и замерла, потому что впервые сказала это вслух. — Аврам не виноват. Да он пират. Но моих родителей он не убивал. Моя мать сама пошла на корабль, сама заключила сделку и сама решила бежать. А Аврам нашёл меня и растил, не виноват.

«Нет, — сказал Дей. — Аврам не виноват в твоей смерти. В твоей смерти виноват Жозеф. В твоей жизни виновата Селена. В твоём существовании виноват я. Аврам не виноват. Аврам нёс тяжесть как камень на плечах, и не ставил до конца».

Рея молчала долго. Темнота не давила. Вода качала. Дей ждал терпеливо, как море, как дно. Ждал и не торопил.

— Сделка, — сказала Рея. Голос был ровный, не дрогнул: тихий, хриплый, ржавый, но ровный. — Ты сказал: сделка имеет цену. Какую?

«Ты знаешь», — ответил Дей.

— Не знаю. Ты не сказал.

«Не сказал, но ты знаешь». И Рея почувствовала давление на груди. Не руку, а присутствие. Там, где сердце. Или то, что было сердцем. — «Здесь знаешь».

— Скажи.

«Ты вернулась русалкой. С магией, с голосом и с силой. Это дар. Дар не бесплатный. Плата — один человек».

Рея замерла. Один человек.

«Ты должна привести к морю одного человека. Отдать морю. Как Селена отдала тебя. Один человек. Жизнь за жизнь. Это цена».

— Кого? — спросила Рея, и голос дрогнул.

«Кого — скажу потом. Не сейчас. Сейчас учись, живи, плавай, дыши. А потом я назову. И ты приведёшь».

— А если не приведу?

«Тогда сделка нарушена. И море заберёт уже тебя. Окончательно и безвозвратно».

Рея молчала. Один человек. Жизнь за жизнь. Цена.

— Кого? — повторила Рея. Тише и упрямее. — Скажи. Сейчас.

«Потом».

— Сейчас.

«Потом».

И тишина. Тяжёлая, как дно. Дей замолчал. Притих. Как море, которое затихает перед штормом. Притих и ждал.

Рея знала. Внутри, там, где давление, — знала кого. Знала почему. Дей умалчивал, что этот человек должен быть любим. Тот, кого любишь, без кого нельзя, кого отдашь и на душе пусто.

Рея не знала, кого любила. Жозефа? Жозеф убил. Аврама? Возможно, но он отец. Кого ещё? Кого любить русалке, которая три года под водой? Которая не человек, не рыба, а между? Кого привести? Кого отдать?

Дей не говорил. Ждал терпеливо. Ждал и знал кого и когда. Знал, что Рея приведёт, потому что это закон. Потому что альтернативы нет.

Дни шли без счёта. Без солнца, без лун, без звёзд. Только темнота, которая меняла оттенки, вода и Дей.

Русалка плавала. Каждый день все дальше, быстрее и увереннее. Хвост слушался. Тело слушалось, а вода несла. Рея плыла, и в движении забывала что и где болит. Там, где Жозеф, где отец. В движении забывала все. В темноте — помнила.

Девушка училась кричать.

Не голосом, кровью, что досталась от матери и от моря. И Рея закричала всем телом. Звук, который вышел, не являлся звуком. Волна. Давление. Сила, которая шла отовсюду и нигде, била веером, и всё живое в радиусе замерло. Рыба замерла. Водоросли замерли. Медузы замерли. Рея замерла: от страха, от силы, от того, что внутри было больше, чем она.

«Первый тон, — сказал Дей тихо. — Оглушение. Всё живое в радиусе замерло. Минуту и очнутся. Первый тон — не оружие. Это защита. От хищников и от угрозы. Не больше».

— Ещё? — спросила Рея. И в голосе не страх, а жадность. Та, которая бывает у тех, кто нашёл силу и хочет больше.

«Ещё два. Второй — зов. Тихий и тягучий. Рыбы, дельфины, киты, те кто слышат идут на него, как на свет маяка. Это призыв».

— Третий?

Дей помолчал.

«Третий не сейчас. Он тяжелее и опаснее. Ты не готова. Потом».

Рея не спорила. Знала: Дей прав. Первый выбил из ног. Второй — научится. Третий — потом. Всё потом. Кроме одного.

— Память, — сказала Рея тихо. — Я забываю.

«Знаю, — ответил Дей. — Каждый выход на сушу — минус. Каждый вдох воздуха — минус. Сначала ты забудешь мелочи, потом что-то существенное, а дальше все. Это цена, но уже не сделки, а существования. Русалка не человек. Человеческая память тает в воде как соль».

— Тогда помоги. Не дай забыть.

«Как?»

— Рассказывай. Каждый день: имена, факты, лица. Всё, что важно. Рассказывай, и я запомню.

Дей молчал долго. И в его молчании не было отказа или нежелания — что-то другое. Словно он не знал, как. Не знал, можно ли. Не знал, захочет ли. Рея попросила. Нет, Рея сказала как факт. Рассказывай. Это не просьба, а требование. Тихое, упрямое и тяжёлое, как якорь.

«Хорошо, — сказал Дей тихо и тяжело. — Расскажу. Но помни: я не память. Я — голос. Голос может напомнить, но не вернуть. Я удержу, а не остановлю».

— Достаточно, — сказала Рея. — Задержи на сколько можешь.

И Дей рассказал.

«Аврам. Седые волосы. Шрам над бровью. Пирог каждое утро. "Ешь". Любил тебя, безусловно. Лепёшки. Узлы. Плавания. Запрет. Боялся. Не за себя, а за тебя. Не уберёг. Не смог. Закон сильнее. Море забрало. Аврам не виноват. Аврам любил».

«Жозеф. Чёрные волосы. Карие глаза. Яблоко. Шесть лет. Украл. Ты ударила. Поделили. Неразлучны. Одиннадцать лет. Поцелуй за маяком. Звёзды. "Моя". Любил или думал, что любил. Выбрал месть. Толкнул. "Я уже выбрал". Усмехнулся. Ушёл. Не знал, что море заберёт. Не знал про сделку. Орудие. Не причина. Но его рука на твоей груди. Его толчок. Его усмешка. Жозеф».

«Селена. Тёмно-зелёные глаза. Чёрные волосы. Худая. Бледная. Морская ведьма. Последняя. Пришла ко мне. Заплатила всё. Бежала. Прятала. Умерла, шепча. "Море, возьми её, но сбереги". Отдала последнюю каплю. Магия в крови. Море пробудило. Селена — мать. Не знала. Теперь знаешь».

«Ты — Рея. Дочь Селены. Внучка моря. Русалка. Не человек и не рыба. Между. Как поверхность. Как граница.».

Рея слушала с закрытыми глазами. И запоминала в тело. В то, что не тает.

Аврам. Седые волосы. Лепёшка. Ешь.

Жозеф. Яблоко. Толкнул. Я уже выбрал.

Селена. Зелёные глаза. Море, возьми, но сбереги.

Я — Рея.

Запомнила. И повторила. Как молитву. Как заклинание. Как якорь.

Глава 3. Стекло

✦

Рея услышала не ушами.

Морем, которым слышала всё с тех пор, как стала тем, чем стала. Течение принесло не воду, а слова: человеческие голоса, которые прошли по волнам, как по нервам, и впитались в чешую. Рыбаки на причале, торговцы на рынке, женщины у колодца. Они говорили не ей, а друг другу, но море не различает адресатов. Море несёт всё. И Рея слышала.

Сначала обрывки. Обычное: рыба, цены, погода, чья-то жена, чей-то долг. Шум жизни, который она слушала, как слушают дождь: не вникая, просто потому что он есть. Но потом — имя. Жозеф.

— …пьёт уже неделю, — голос женский. Наверняка тёти Марты, хозяйки таверны. Рея узнала не звук, а интонацию: грубую, усталую, с тем особенным раздражением, которое бывает у людей, когда они боятся, но не хотят в этом признаться. — Неделю. Сидит, пьёт и бредит. Каждому рассказывает.

— Что рассказывает? — второй голос, мужской, незнакомый.

— Что убьёт Аврама. Что «я убью его, клянусь, я уже выбрал». — Тётя Марта передразнила не зло, а с усталостью. — Каждое утро одно и то же. Каждый вечер. Кому ни налью — «я убью Аврама». Уже неделю. Люди боятся слушать. Отворачиваются. А он все пьёт и пьёт.

Рея замерла.

Не тело, оно было в воде, в тёмной глубине за рифом, где она слушала. Замерло другое. То, что билось, что не было сердцем, но билось. Замерло и упало, как камень, который кладут в грудь и не вынимают.

Жозеф. Пьёт. Неделю. Бредит. «Я убью Аврама». «Я уже выбрал».

Те слова. Те самые из лодки. «Я уже выбрал» — и толчок, и вода, и темнота. Теперь те же слова, но не в лодке, а в таверне. Не шёпотом, а криком. Не один раз, а каждую ночь. Неделю.

Рея знала, что значит, когда Жозеф говорит «я уже выбрал». Значит сделает. Он уже решал. Как решил в лодке и толкнул. И если сказал «убью» семь раз, значит, убьёт.

Аврам.

Отец. Нет — не отец. Человек, который нашёл её на берегу, вырастил и кормил. Он же не знал, не знал, что Жозеф идёт. Не знал, что Жозеф знает. Думал, просто мальчишка с разбитым сердцем, все переживёт. Не знал, что в таверне на узкой улочке, где дома трутся стенами, сидит тот, кто уже выбрал.

Рея почувствовала ужас. Тот, от которого тело деревенеет, а мысли бегут, и ни одна не ловится. Аврам не готов, он не знает, что за неделю пьянства в таверне тёти Марты созрело решение, которое его убьёт.

Рея должна выйти.

Мысль пришла как удар. Как толчок, тот, из лодки. Не решение, а рефлекс. Тело решило: выходить. К Авраму. Убедиться, что он жив и цел. Предупредить, если успеет. Если еще не поздно.

Если.

Поверхность.

Рея поднималась слишком быстро. Хвост бил воду, тело рвалось вверх, и глубина отпускала неохотно, тянула вниз. Вода темнела, и Дей молчал, но она чувствовала: он все видит. Всегда видел не мешал, но и не помогал.

Воздух. Первый вдох, как глоток огня.

Жабры раскрылись и захлебнулись. Воздух, не вода. Он сухой, колючий, полный запахов, которых не было на дне: рыбы, смолы, дыма, хлеба, пота, жизни. Рея закашлялась, тело содрогнулось, а жабры дёргались, открывались, закрывались, и каждый раз — боль. Тупая и привычная. Как будто кто-то взял нож и провёл по шее, не режа, а касаясь. Предупреждение: не здесь, не сейчас, ты должна быть не тут.

Но Рея плыла к суше.

Хвост тяжелел. С каждым сантиметром ближе к поверхности, с каждым движением все тяжелее. Чешуя отходила не вся, но иногда пластами, как краска со старой доски. Под чешуёй проступала кожа: бледная, тонкая, как у новорождённого. Нежная и чувствительная. Каждый камешек, каждая песчинка, каждая травинка через эту кожу — как игла.

Нога. Хвост утончался, разделялся, и вот их стало две. Бледные, худые, с выступающими венами, с пальцами, которые дрожат. Ноги. Человеческие. Почти. Если не смотреть на чешую, которая осталась на икрах, на щиколотках: тёмно-зелёная, влажная, не желающая уходить. Если не смотреть на жабры на шее: тонкие щели, которые дёргаются, закрываются, и открываются, и не могут закрыться. Если не смотреть на глаза: зелёные, огромные, со зрачками, которые расширились и светятся в темноте, как у кошки.

Рея встала на ноги. Сначала появилась боль. Как будто кто-то рассыпал битое стекло по всему берегу и сказал: иди. И Рея шла. Каждый шаг — стекло. И боль.

Она шла босая. В старой рубахе, которую нашла на берегу, брошенной рыбаком, висевшей на колу для просушки. Волосы, мокрые, тёмно-зелёные, прилипли к лицу. Она прятала жабры волосами, чешую — рукавами. Голову вниз. Так можно. Так почти незаметно. Если не смотреть на глаза. Если не заметить, как они светятся.