Сделка с морем

Сент-Мари. Вечер. Солнце низко бьёт в спину. Тени длинные. Улицы полупустые. Кто-то идёт домой, кто-то в таверну, кто-то на причал. Жизнь идёт. Не знает, что девушка с зелёными светящимися глазами идёт по мостовой, и каждый шаг — стекло.

Рея помнила всё. Лица, имена, улицы. Помнила, где поворот, где рынок, где колодец, где кузница. Помнила каждый камень, каждый дом, каждый переулок. Память пока была при ней. Люди ее не узнавали, потому что просто не могли. Девушка, которая утонула месяц назад, не ходит по улицам. Девушка, которая утонула, мертва. А эта — чужая. Бледная, мокрая, с глазами, которые светятся, с лицом, которое просто похоже. Похоже, но не то. Как отражение в мутной воде: черты те же, но расплывчатые, искажённые, и что-то не так. Что-то нечеловеческое.

Женщина у колодца посмотрела и отвернулась. Не узнала. Испугалась и прижала к себе ребёнка — мальчишку лет пяти, который смотрел на Рею и тянул руку к свету. К зелёным глазам, которые светились в тени. Женщина увела его быстро, не оглядываясь.

Рыбак на углу, старый, с трубкой и сетью, смотрел долго. Прищурился, покачал головой и пробормотал, не Рее, а себе: «Святые угодники». Ушёл в дом, быстро закрыл дверь. Тихо, без крика.

Рея шла. Каждый шаг сопровождался болью. Каждый камень. Каждая трещина в мостовой, она чувствовала все, но не останавливалась. Не могла допустить смерти родного человека.

Дом Аврама. Каменный, приземистый, с деревянной дверью, которая не скрипела — Аврам смазывал петли каждый месяц. Рея помнила запах масла, запах дерева, запах дома. Помнила третью ступеньку, которая скрипела. Помнила чердак, окно, ставень, который бился о стену. Помнила всё.

Она подошла к двери. Встала. Ноги дрожали от усталости. Стекло въелось в стопы, и они кровоточили тонкими красными линиями. Но кровь не морская зелёная — красная. Человеческая. Её.

Рея тихо постучала ладонью. Осторожно. Как стучат в дом, где спят. Где не ждут. Где не знают, что за дверью стоит то, чему не быть.

Тишина.

Потом шаги. Тяжёлые. Медленные. Аврамовы. Рея узнала не звук, а ритм — тот, с которым он спускался по лестнице каждое утро. Тот, с которым шёл по причалу. Тот, с которым жил. Тяжело и медленно. Как человек, который несёт вес, который не виден.

Дверь открылась.

Аврам. Его волосы поседели ещё сильнее, серые глаза были пустыми от потери. Месяц без неё. Каждое утро в течение месяца он пек лепёшки, просто по привычке. Каждый вечер у окна, смотрел на воду. Даже испорченное яблоко, надкусанное с двух сторон, по-прежнему лежит на столе. Он не смог его выбросить.

Он смотрел. Рея смотрела. Два лица — одно в дверном проёме, другое на ступенях. Близко.

— Аврам, — сказала Рея. Голос хриплый, тихий, морской. Совсем другой.

Мужчина смотрел. Серые глаза расширились. Лицо мгновенно побледнело , как будто из него вылили кровь. Как будто увидел призрака. Дочь. Мёртвую, но живую.

— Это я, — сказала Рея. И улыбнулась. Губы не слушались, но она попыталась. Потому что он живой. Стоит и дышит.

Но мужчина отшатнулся.

Не от злости. Не от отвращения. От ужаса. От которого тело двигается само, без разрешения и отступает — потому что нельзя. Нельзя смотреть. Нельзя видеть. Потому что то, что стоит на ступенях, — не его дочь. Не может быть. Его дочь утонула месяц назад. Он стоял на причале, он был там, и все это время знал. А теперь стоит на ступенях: с глазами зелёными, светящимися, с жабрами на шее. Нечеловеческими.

Аврам отшатнулся и закрыл дверь.

Медленно. Как человек, который не верит. Который видел то, чего нет, и закрыл. От того, что если не закроет, если будет смотреть, если увидит ещё раз ,то сойдёт с ума. Окончательно. Нельзя видеть дочь живой, когда месяц хоронил. Нельзя видеть дочь с жабрами. Нельзя.

Дверь закрылась. Тихо. Щёлкнул замок. И тишина.

Рея стояла на ступенях перед закрытой дверью.

Ноги не держали. Стекло въелось. Кровь на камнях. Руки дрожали. Губы дрожали. Всё дрожало. Кроме одного. Памяти. Память не дрожала, она держалась. Крепко как якорь.

Она помнила всё. Ничего не таяло и не уходило. Здесь, на суше, боль была в ногах, в жабрах и в коже. Но не в голове. Голова была ясная. Всё при ней. Всё помнит. Ничего не забыла. Не так, как Дей говорил: «Море забирает». Пока не забрало.

Рея села у двери, на ступени. Спиной к дереву, голова на колени, ноги вытянуты. Жабры дёргаются, им нужна вода.

Но Аврам за дверью, жив и здоров. Этого достаточно. На сегодня. А завтра Жозеф может действовать. Завтра может быть поздно. Сегодня Аврам живой. Дверь закрыл, но с ним все хорошо.

Рея сидела долго. Минуты. Может, часы. Темнело, звёзды загорались, те самые, что на холме считали она и Жозеф. Спина к спине. Звёзды те же. Она — нет.

Вставала тяжело. Ноги не слушались. Стекло в коленях, в стопах, в костях. Она встала и пошла к воде. К единственному, что ее принимало. Лишь там не было больно.

Море.

Вода коснулась стоп, и боль ушла. Не сразу, а по капле. Как соль из раны вымывается. Чешуя возвращается, жабры раскрываются, и вода. Вода вместо воздуха. Вода вместо боли. Хвост формируется, тяжёлый, сильный, и хорошо. Потому что здесь нет стекла. Здесь дом. Не тот, что на берегу, другой. Глубокий, тёмный, тяжёлый. Но дом.

Рея погружалась. Темнота обнимала. Глубина принимала. И Дей. Русалка сразу почувствовала его присутствие.

«Вернулась», — сказал Дей.

— Вернулась.

«Он не открыл».

— Не открыл.

«Но живой».

— Живой. — Пауза. Длинная. Вода молчала. Дей молчал. И в молчании Рея сказала: — Жозеф хочет его убить.

«Знаю».

— Знаешь?

«Море слышит, следовательно, я тоже».

— И ничего?

«Что я могу? Я не вмешиваюсь. Там не моя территория. Люди убивают людей. Море не мешает».

— Он мой отец! — Рея не кричала, но голос дрогнул. Третий тон дрогнул, как струна, и вода вздрогнула. — Он мой отец. А Жозеф собирается…

«Я знаю, кто он. Я знаю, кто ты. Я знаю, кто Жозеф. Но не могу. Не имею права. Люди выбирают. Море не выбирает за них».

Рея молчала. Знала, что Дей прав.

— Я должна вернуться, должна спасти отца.

«Завтра выйдешь на сушу».

— Да.

«Каждый выход — забвение. Ты знаешь».

— Знаю.

«Сегодня помнишь всё. Завтра начнёшь забывать. Мелочи, запахи, звуки. Потом лица и имена. Так это работает. Суша забирает, море отдаёт. Ты на суше — тратишь. Здесь — копишь. Но копить, не успеваешь».

— Знаю.

«И всё равно пойдёшь».

— Да.

Дей молчал долго, а темнота не давила. Как всегда.

«Ты её дочь», — сказал Дей. Тихо. Как говорил когда-то, в первые дни. — «Она тоже пошла. Знала, что потеряет, и что будет больно. И пошла ради тебя. Ты идёшь ради него».

Девушка закрыла глаза. Море билось в ней тихо, ровно. Завтра её снова ждёт боль. Сегодня Аврам жив, но завтра может быть поздно.

Рея лежала на дне, с открытыми глазами, которые светились в глубине, как два фонаря. Два зелёных фонаря, которые не гасли.

Она повторяла — не вслух, в голове. Как молитву. Как заклинание. Как якорь:

«Аврам. Серые глаза. Лепёшка. Ешь».

«Жозеф. Карие глаза. Чёрные волосы. Яблоко. Я уже выбрал».

«Сент-Мари. Причал. Маяк. Холм. Звёзды».

«Я — Рея».

Пока помнила и понимала. Завтра может быть поздно, а сегодня Аврам живой. И этого достаточно.

Глава 4. Кровь

✦

Рея не дождалась.

Дей сказал — вечером. Когда стемнеет. Тогда меньше глаз, улицы пусты и тени прячут то, что нельзя показывать. Жди, говорил он. Жди терпеливо, как море. Но Мирея не умела ждать. Не сейчас. Не сегодня, когда каждый час мог стать последним.

Она вышла днём.

Солнце стояло высокое, яркое, било с неба, как молот. Вода блестела и резала глаза. Рея вынырнула из-за рифа — и сразу свет. Не тусклый и голубоватый, что на дне, как у гниющего дерева. Этот был живой, но злой и колючий. Она зажмурилась, открыла глаза, и мир ослепил её.

И как всегда, первый вдох воздуха как огонь. Жабры раскрылись и захлебнулись. Сухой, горячий, полный соли, пыли и запахов, которых не было вчера. Вчера вечером воздух был мягче, прохладнее. Сейчас же день. Солнце. И воздух, как наждак.

Тело менялось. Хвост тяжелел, чешуя отходила. Две бледные ноги . И стекло с первого шага, а таже боль. Будто кости стеклянные и при каждом шаге в них появляется новая трещина.

Рея вышла на берег и поняла: она забывает.

Запах лепёшек. Она помнила, что они пахли. Помнила тепло, густое, как одеяло, которое поднималось от сковороды и шло вверх, на чердак. Но чем пахли? Мукой? Солью? Дрожжами? Не помнила. Помнила, что пахли, но не помнила чем. Словно кто-то открыл окно и выпустил запах, и он улетел, и не вернуть.

Голос Аврама. Помнила, что говорил. Но как звучал голос? Низкий? Гулкий? Хриплый? Опять не помнила. Помнила, что говорил, — не помнила как. Голос расплывался, как отражение в мутной воде. Черты те, но туман. Звук тает, как эхо в горах, которое было, но гаснет.

Рея шла и теряла воспоминания одно, за другим. Она торопилась. Не потому что знала, что опоздала. Потому что боялась. Каждой минутой. Каждым шагом по стеклу. Каждым вдохом сухого воздуха. Каждой каплей памяти, которая утекала. Торопилась к Авраму. И в душе надеялась, что сегодня удастся с ним поговорить, сказать хоть пару фраз.

Дом Аврама.

Русалка уже не так хорошо помнила детали дома, но кое-что она смогла не упустить из виду. Сегодня петли скрипели, что очень не похоже на отца.

Дверь закрыта.

Рея тихо постучала. Ладонью. Как вчера. Осторожно.

Тишина. Тишина дома, в котором никого нет. Рея слышала: жабры дёрнулись, и сквозь их влажный фильтр проходили звуки. Улица, ветер, шаги прохожего за углом. Но из дома — ничего. Ни шагов, ни скрипа, ни дыхания.

Постучала снова. Теперь сильнее и кулаком. Дерево загудело, и звук пошёл внутрь, и вернулся. Никого.

Рея толкнула дверь, замок щёлкнул. Не заперто. В доме пусто. Не пусто, как в чистом доме. Пусто, как в брошенном. Печь холодная, зола серая, без жара, без дыхания. Никто не раздувал. Никто не пёк. Никто не готовил. Ни лепёшек, ни запаха. Даже того, туманного, который Рея ещё помнила. Пахло пылью, затхлостью, пустотой.

Рея стояла в пустом доме и понимала: поздно. Но надежда есть. Маленькая, глупая, живучая, как трава в расщелине. Может, не здесь. Может, на складе. Может, ушёл рано, торопился, забыл куртку, не допил воду. Да, просто он на складе, считает тюки и записывает в книгу.

Может.

Рея шла, и туман в голове гуще. Она все еще забывала. Какого цвета была куртка Аврама? Тёмная? Серая? Не помнила. Сколько ступеней от дома до причала? Двенадцать? Четырнадцать? Не помнила. Помнила серые глаза, «ешь», тяжесть, тепло. Помнила Жозефа — карие глаза, яблоко, «я уже выбрал». Главное держалось. Мелочи таяли.

Склад. Дверь приоткрыта. Щель узкая и тёмная. Не на ширину плеча — на ладонь. Словно кто-то вошёл и не закрыл. Или вышел и не закрыл. Или не успел.

Первым её встретил запах..

Не через нос — через всё. Жабры дёрнулись. Ноздри раскрылись. Кожа сжалась. Запах толстый, тяжёлый, густой, как масло, которое разлили и не вытерли. Рея знала этот запах. Каждый знал. Не надо быть моряком, не надо быть рыбаком. Запах крови не перепутаешь ни с чем.

Тёмная. Густая. Свернувшаяся. Не свежая, не алая, не жидкая, текущая, живая. Старая. Темно-бордовая, почти чёрная. Запекшаяся. Лужа на полу, между ящиками, у стены. От неё тянулась чёрная дорожка, как пальцем по камню, к порогу. Кто-то шёл по собственной крови. К двери. И не дошёл.

Рея толкнула дверь. Та распахнулась, и из темноты пахнуло. Кровь, пыль, дерево, старая ткань. Запахи смешались, и в них — один. Главный. Кровь.

Вошла. Босые ноги по камню, по засохшей крови, которая хрустела под стопами, как корка. Внутри — ящики, бочки, паутина. Тени длинные и резкие. Свет из щели на стене, узкий, как нож.

А у стены, между ящиком и полкой — Аврам.

Он сидел спиной к ящику. Ноги вытянуты. Руки вдоль тела. Голова откинута, лицо к потолку. Словно он устал. Работал, таскал тюки, считал, записывал и сел отдохнуть. Закрыть глаза лишь на минуту.

Горло перерезано. Ровно. Одним движением. Слева направо. Глубоко. Не пиля, не дёргая — одним. Профессионально. Как режут те, кто умеет. Кто не в первый раз.

Кровь на рубахе. На вороте. На полу. На стене — брызги. Высохшие. Старые. Не сегодня, а вчера, пока она сидела на пороге, его не стало.

Глаза открыты. Серые. Пустые. Не те, что смотрели, не те, что видели. Пустые, как небо без облаков, без солнца, без ничего. Серые, мёртвые, смотрящие в никуда.

Рея остановилась. В шаге. Ближе не смогла. Она стояла и не дышала. Жабры замерли, и воздух не входил. Воздух не нужен. Теперь ничего не нужно. Ничего не имеет смысла.

Потом один шаг. И ещё. И встала на колени. Перед ним. Рядом. Близко. Как раньше. Как каждое утро, когда садилась напротив. Девушка мягко и осторожно положила ладонь на лицо отца. Как трогают то, что может рассыпаться. Кожа под пальцами холодная.

Глаза закрыла, сам теперь не сможет. Уже никогда. Мужчина стал как спящий. Если не смотреть на горло. Если не знать. Девушка до сих пор не могла поверить в то, что видит перед собой. Рея не убирала руку. Держала на его лице. И тогда Рея заплакала. На складе, на коленях, перед мёртвым отцом, которого не знала как отца. И которого больше не было.

Она выла, и в вое было всё: каждое утро, каждая лепёшка, каждый запрет, каждое «ешь», каждый взгляд серых глаз, каждое молчание, каждая чашка с трещиной, каждый рассвет, когда Аврам вставал раньше всех и пёк, и не говорил «я люблю тебя», потому что не умел, но лепёшка была «я люблю тебя», и чашка была «я люблю тебя», и «ешь» было «я люблю тебя», и теперь — никого. Ничего. Холодная печь. Недопитая чашка. И тело. И кровь. И тишина, которая громче любого крика.

Рея прижалась лбом к его руке. Большой и холодной. Она держала её, эту мёртвую руку, и шептала — не словами, а тоном, звуком, который шёл из глубины, из того места, где боль жила: «Прости. Прости, что не пришла раньше. Прости, что не уберегла. Ты берёг. Ты всё берёг. А я не успела».

Потом тишина.

Рея встала. Тихо. Медленно. Как встают из могилы — не мёртвые, а те, кто похоронил. Пустые. Тяжёлые. С камнем в груди, который не поставить, не снять и не сдвинуть. Камень навсегда останется шрамом. Как память. Как имя на руке, которого ещё нет, но будет.

Она посмотрела на него. В последний раз. На закрытые глаза, на серые волосы, на рубаху с кровью. Запомнила. Не запах. Не звук — те ушли. Запомнила образ. Лицо. Поза. Серые волосы. Закрытые глаза. И кровь.

Повернулась и вышла не оглядываясь. Тихо за собой закрыла дверь. Как Аврам закрывал. Без скрипа. Без шума. Тихо.

Она шла в таверну. По узкой улочке, где дома трутся стенами. Ставни гнилые. Тень густая, как дёготь. Рея помнила таверну тёти Марты. Угол, тёмная, с облупившейся краской дверь, и с ручкой, которая болталась.

Она в ошла.

Тёмно. Дым. В нос ударил запах рома, пота и гнилого дерева. И тишина. Таверна днём пустая. Тётя Марта на кухне за стеной, слышно — посуда звякает. Зал пуст. Столы, скамьи, бутылки, окурки. И один Жозеф.

Он сидит за столом. Голова на столе, на руках. Чёрные волосы слиплись от пота и пролитого рома. Пустая бутылка на боку. Рядом стоит вторая, початая. Стол липкий, мокрый, с кольцами от кружек, с крошками. Неделя в этом углу и никто не сел рядом. Никто не остановил. Никто не забрал нож.

Рея стояла в дверях. Босая, мокрая, бледная, с глазами, которые светились в тени таверны, как два зелёных фонаря. Руки в крови: тёмной, засохшей, на пальцах, на ладонях, под ногтями. Она не стирала. Не думала. Времени не было. Было тело. Была кровь. Была месть.

Жозеф поднял голову.

Медленно. Как поднимают тяжесть с усилием и с хрипом. Глаза мутные с красными прожилками, с мутью, как у тонущего, который уже не тонет, но ещё не плывёт. Лицо опухшее и небритое.

И он увидел.

Не сразу, муть мешала, тень мешала, свет из двери, за спиной Реи, слепил. Он щурился. Моргал. И видел силуэт. С зелёными, светящимися глазами. Не человеческими. И понял. Как понимают в бреду, в похмелье, в кошмаре, который не кончается. Понимание пришло в голову, в кожу, которая покрылась мурашками. В руки, которые задрожали. В ноги, которые подкосились. Тело узнало раньше, чем мозг. Тело помнило. Тело знало, что она мёртвая. Он видел. Он сам толкнул. Она пошла ко дну. Пузыри, волосы, тёмная вода — и нет. Ушла нййййавсегда.

А теперь стоит перед ним.

Жозеф закричал и отшатнулся. Стул опрокинулся. Он на полу на спине. Руки перед собой, как защита, как щит, как мольба. Глаза огромные, белки красные, зрачки расширены, и в них — она. Рея. Или то, что было Реей. Монстр. С лицом Реи. С глазами Реи. Но она явно не человек.

— Ты… ты… — голос — хрип, срыв, шёпот. — Ты мёртвая. Ты мёртвая. Я видел. Я толкнул. Ты утонула. Ты не…

— Я вернулась, — сказала Рея. Голос низкий, морской, хриплый. Не тот, что смеялся, кричал, пел, говорил «поделись». Этот шёл из глубины, и в нём не было тепла. Только тяжесть. — И я помню.

Жозеф смотрел. На глаза. На жабры. На руки в крови. И в его взгляде, одна за другой, вспыхивали эмоции — как молнии в шторме, каждая ярче, каждая короче.

Первой была — паника. Животная, от которой тело каменеет, а рот открывается и не выдаёт ни звука. Он узнал её. Он узнал присутствие. Ту тяжесть, которая шла от неё, как от глубины. Ту, которую почувствовал на лодке, за секунду до толчка. Ту, которая сказала «я хочу жить» в темноте.

Потом — ужас. Глубже паники. Ужас понимания: она вернулась из моря. Другая. Чужая. Монстр с её лицом, с её именем, с её памятью. «Я помню». Она помнит. Он толкнул её. Убил. Она вернулась — в этом. И пришла к нему.

А дальше — невозможное. Надежда. Маленькая, жалкая, пьяная, как он сам. Она пришла к нему. Не к кому-то — к нему. Может, она вернулась? Может, море отпустило? Может, она живая, просто другая, и пришла, потому что любит, потому что не может без него, потому что «моя» — это не просто слово, это якорь, и она пришла, потому что якорь держит? Может, она простила? Может, всё это — кошмар, и сейчас она протянет руку, и скажет «пойдём», и всё будет как раньше — маяк, скалы и звёзды?

Жозеф смотрел на неё, и в его карих глазах, мутных от рома и от бессонницы, вспыхнуло что-то тёплое и живое. Он потянулся к ней — рукой, всем телом, всем, что осталось от того Жозефа, который делил яблоко на причале.

— Рея… — прошептал он, и в этом шёпоте было всё: «ты вернулась», «я ждал», «прости», «не уходи», «я люблю тебя», «моя». — Рея, ты… ты пришла за мной? Ты вернулась?

И тогда увидел кровь.

На её руках, и понял, чью. Аврамову. И надежда — та маленькая, тёплая, пьяная — погасла. Как свеча, на которую плюнули. Мгновенно. Без дымка.

Потом пришло то, чему он не мог противиться. Принятие. Он сделал это. Он убил Аврама. Он толкнул Рею. Он выбрал месть — и месть привела её обратно. Не живую, не мёртвую. Чужую. И теперь она здесь, с кровью его жертвы на руках, и смотрит на него глазами, в которых нет тепла, — и он знает, что заслужил всё, что будет.

— Аврам? — прошептал Жозеф. И в его голосе был не вопрос. Ужас. Ужас понимания. Он знал. Он сделал. И она знала.

Рея не ответила и шагнула к нему. Быстро. Один шаг. Два. Три. И рука.

Ее рука легла ему на ворот и схватила. Ткань хрустнула. Жозеф дёрнулся. Руки схватили её запястье и попытались разжать. Не смогли. Морская сила как клещи, не отпускает.

Рея подняла его одной рукой, как куклу. Как мешок. Парень был лёгкий. Худой, мокрый и вонючий. Ноги болтались. Руки машут. Лицо серое, с мутью, с ужасом в глазах. С пониманием. Он понимал. Она не человек, она не та. Она то, что пришло за ним из тьмы.

— Рея! — крикнул он. Голос сорвался. Хриплый, тонкий, как у мальчишки. Как тогда на причале, в шесть, когда она ударила его в нос. — Рея! Нет! Рея!

Она тащила его к двери. Тётя Марта была на кухне, звякала посудой, и не слышала или слышала, но не вышла.

Дверь распахнулась. Солнце. Узкая, тёмная улица и людей нет. Одна женщина смотрела в окне, вторая стояла в дверях. Они лишь со страхом наблюдали, Рее было не до них, она все ещё тащила предателя по мостовой, по камням, а он барахтался.

— Рея! Нет! Не надо! — хрип, срыв, всхлип. — Я не… я не хотел… Рея, послушай! Послушай меня! Я любил тебя! Люблю! Я не хотел! Мне пришлось! Он убил моих родителей! Рея! РЕЯ!

Жозеф кричал то, что никогда не говорил вслух: что просыпался ночами и звал её. Что видел её лицо в каждой волне. Что ненавидел себя больше, чем Аврама. Что месть не принесла ничего, кроме пустоты. Что он хотел не убивать — он хотел, чтобы кто-то остановил его, но никто не остановил.

Русалка тащила его, на лице ни единой эмоции. Она шла к морю, к причалу, к воде.

Вода. Канат на свае, мокрый, скрипучий. Лодки нет. Только вода. Тёмно-зелёная, блестящая, спокойная. Девушка шагнула в воду. Босая. С барахтающимся парнем в руке. Вода коснулась ног, и чешуя проступила. Боль ушла, сила пришла. Жозеф дёргался. Брызги. Крики: «Рея! Нет!» — и хрип, и бултых, и руки, и ноги.

Жозеф в воде по грудь. Рея как прежде держит его за ворот и ныряет с ним в воду.

Жозеф барахтается. Руки машут и бьют по воде, по Рее, по воздуху. Ноги бьют. Пузыри изо рта, из носа. Крик под водой, но не слышно. Только пузыри. А Рея смотрит сверху вниз. Зелёные глаза в тёмной воде, светящиеся, как у зверя, и одновременно в них читается безумие.

Она вытащила его. Жозеф вынырнул, кашляя, жадно хватает воздух. Девушка же была сама не своя, в ней поселилась месть.

— Помнишь? — сказала русалка с усмешкой. — Ночь, когда ты стал предателем, ты тогда ещё не знал, что я вернусь. Ну так смотри, вернулась. Ты рад?

Рея опустила его. Снова. Ещё глубже и дольше. Голова под воду, и она держит, и смотрит, как пузыри идут, один за другим, как его жизнь уходит, капля за каплей. Она лишь считает пузыри. Каждый пузырь — вдох, который он не сделал, жизнь, которая уходит.

Жозеф под водой. Руки машут медленнее. Ноги бьют слабее. Пузыри появляются реже. Лёгкие горят. Глаза открыты в тёмной воде, и в них — она, но не смотрит на него. Она смотрит сквозь. Как он смотрел тогда, на лодке. Сквозь неё, как сквозь вещь, которая мешает, которую надо убрать, толкнуть, утопить. Теперь она смотрела так же. Сквозь него.

Она вытащила. Второй раз. Жозеф вынырнул, и не кашлял даже — не было сил. Хрипел. Вода из носа, изо рта. Глаза полузакрыты. Тело вялое, как мокрая тряпка. Руки обвисли. Держался только потому, что она держала.

— Помнишь? — снова, но уже тихо и отстранённо. — Ты тогда толкнул меня в воду и усмехался? — Она погрузила его. Третий раз. Медленно. Ладонью на затылок. Почти нежно. Как укладывают спать. Жозеф ушёл под воду и даже не дёргался. Не было сил. Руки висели. Ноги висели. Только пузыри. Маленькие. Редкие. Один. Два. Три. И пауза. И ещё один. Жизнь, которая уходила тихо, как вода из дырявой чашки.

Рея смотрела и увидела себя. Там. Тогда, под водой. Погружающуюся в темноту. И лицо усмехающегося Жозефа наверху. И теперь не было ненависти. Была боль.

Она вдруг отпустила.

Пальцы разжались. Мокрый ворот выскользнул. Жозеф ушёл вниз. На секунду.

Потом пузыри стали сильнее и быстрее. Руки замахали отчаяннее — последнее, что осталось.

И вынырнул.

Рея стояла рядом, в воде, по грудь. Ноги уже не ноги. Хвост наполовину. Чешуя проступила, тёмно-зелёная, с серебром. Она в своём. Он — нет. Она дома. Он — нет. И между ними разница. Не в теле — во всём.

Жозеф кашлял. Долго. Потом перестал, посмотрел на неё огромными глазами, которые в этот момент, были особенно мокрыми. Не от воды, из-за двух слов. Не «не пощажу» — те были другие. «Зачем?.. Почему?..» Те, которые она помнила, что были с ней на дне все это время. Которые она не сказала. Которые он услышал сейчас — в её глазах, в её молчании.