Следы на пепле

Вера провела карандашом под строкой, не касаясь бумаги. Потом проверила ещё раз. Акт ссылался на заключение о причине, но заключение не называло ни лаборатории, ни экспертов, ни результатов исследований. Ни одного слова о пробах, о составе, о копоти или о чём-то, что можно было бы проверить. Документ, который должен был закрыть дело о гибели детей, опирался на бумагу, которая сама не опиралась ни на что.

Она отложила карандаш и посмотрела в окно. За стеклом стояла та же серая дымка, в которой не было ни крыш, ни неба. Вентилятор тянул воздух, и запах гари был теперь слабее, но он был в бумаге, в её пальцах, на обшлаге рукава. Вера подумала о своей куртке, которую оставила в гардеробе внизу, и о том, что запах всё равно будет с ней до вечера.

Раиса Петровна прошла мимо, не глядя, и поставила на полку другой том. Ни одна из старых читательниц не обернулась. В зале было тихо, только шелестели страницы у соседнего стола и кто-то тихо кашлял в платок.

Вера вернулась к сорок седьмому листу. Подпись Ветрова была размашистой, с хвостом, который уходил за край строки. Она провела по ней глазами и не стала ничего добавлять в блокнот. Просто посмотрела, как ложится линия, и поняла, что запомнит её надолго.

Потом взяла карандаш, уголок страницы подтянула к себе и поставила на полях, рядом с номером листа, короткую отметку. Не вопрос и не вывод, только точку, по которой можно будет вернуться. Положила карандаш поперёк тома, между страниц, и закрыла папку ровно, по краю, как закрывала все дела, которые ещё не были закончены.

Она сидела, не открывая второй том, и смотрела на собственный почерк в блокноте. Буквы ложились ровно, без наклона, как всегда, когда она писала быстро и без лишних мыслей. Фамилии стояли одна под другой, дата рядом. Ничего из этого не говорило о том, что она чувствует, и она была рада этому.

Потом она всё же открыла второй том.

Здесь было больше бумаги. Протоколы допросов, короткие справки из больницы, список погибших с возрастами и датами рождения. Вера читала список медленно, фамилию за фамилией, и не пропускала ни одной строки. Возраст был указан у каждого. Против четырёх фамилий стояла пометка «опознан по документам», против двух других — «опознан по описанию». Она вернулась к этим двум и переписала их в блокнот без комментариев. Какое описание могло быть у ребёнка, которого не осталось в том виде, в каком он был, она спрашивать не стала. Ответа на этот вопрос в деле не было, и это само по себе было ответом.

Справка из больницы о детях, доставленных ночью, лежала на отдельном листе. Ожоги дыхательных путей, отравление продуктами горения, в двух строках слово «состояние тяжёлое». Врач, который подписывал справку, стоял в конце той же страницы. Вера нашла его фамилию в конце тома, в списке участников комиссии, и отметила, что он поставил подпись на одиннадцать дней раньше, чем подписал заключение о причине пожара. Она не знала, важно ли это. Но записала.

Протоколы допросов были короткими. Воспитатели говорили о порядке, о том, что вечером в прачечной никого не было, что дверь подвала запиралась на ключ и ключ висел в кабинете завхоза. Дети говорили мало. Фразы в протоколах были записаны со слов, и кто-то, чей почерк был мельче остальных, исправлял отдельные слова на те, что казались ему правильнее. Вера отметила это карандашом на полях. Не как ошибку. Как то, что потом может понадобиться.

Она подняла голову. У соседнего стола пожилой мужчина в очках переворачивал страницы одну за другой, водя пальцем по строкам. Вентилятор гудел ровно. Запах гари стоял в воздухе, не сильный, но постоянный, и Вера поймала себя на том, что дышит неглубоко, почти не открывая рта.

Она встала, подошла к конторке и попросила бланк письменного запроса.

Раиса Петровна выдвинула ящик, достала бланк и пододвинула к ней вместе с ручкой.

— Экспертиза, — сказала Вера. — Заключение лаборатории по причине пожара. В деле его нет, в описи приложений тоже. Мне нужно понять, было ли оно вообще.

— Пишите, что нужно, — ответила Раиса Петровна. — Подпись руководителя отдела есть у вас?

— Будет.

— Тогда несите. Без подписи не пойдёт.

— Понимаю.

Раиса Петровна посмотрела на неё поверх очков, и на мгновение в её лице мелькнуло что-то, что Вера не смогла назвать, то ли усталость, то ли осторожность.

— Вы, Вера Андреевна, поосторожнее с этим, — сказала она уже тише. — Старые дела у нас всем мешают. И тем, кто их открывает, и тем, кто их закрывал.

Вера ничего не ответила. Она взяла бланк, вернулась к столу и села. Заполнила строки аккуратно, без помарок: номер дела, том, лист, предмет запроса. В графе «основание» написала: «отсутствие экспертного заключения в деле при наличии ссылки в акте». Перечитала и зачеркнула слово «отсутствие», вписала «неподтверждённость». Потом подумала, что слово всё равно звучит как вывод, и вернула прежний вариант. Пусть будет так, как есть.

Бланк она положила на край стола, отдельно от тома, чтобы не перепутать.

Потом вернулась к сорок седьмому листу. Акт закрытия лежал на том же месте, с криво поставленной печатью и размашистой подписью, которая уходила за край строки. Вера смотрела на неё долго, пока буквы не стали просто линиями. Потом взяла карандаш, аккуратно, двумя пальцами, и на полях, у самой кромки, рядом с номером листа, поставила короткую отметку: маленький круг с точкой внутри. Это был её знак для мест, к которым нужно будет вернуться. Такой знак она ставила в каждом деле, и никогда не объясняла, что он значит, даже себе.

Она положила карандаш поперёк тома, между страницами, как раньше, и сдвинула том к краю стола. Не закрыла, а отодвинула. Бланк запроса лежал рядом, и на нём чернила были ещё сырыми.

Вера оглянулась на конторку. Раиса Петровна уже не смотрела в её сторону. Вентилятор гудел, за окном стояла серая дымка, и запах гари, который Вера принесла с собой в зал, никуда не уходил.

* * *

Опись занимала две страницы, отпечатанные на машинке с западающей буквой «р». Вера положила её рядом с блокнотом и сначала просто прочитала сверху вниз, не выписывая ничего. Колонки были стандартные: номер листа, наименование документа, количество листов, примечание. Ровные строки, аккуратные отбивки. Такую опись могла составить любая канцелярия, и во многих делах, которые Вера смотрела за последние годы, она выглядела именно так.

Потом она начала сверять номера.

Первые двенадцать листов шли по порядку. Тринадцатый значился ниже четырнадцатого, и это было похоже на обычную ошибку при перепечатке. Пятнадцатый шёл после девятнадцатого. Дальше порядок снова восстанавливался, но в колонке примечаний напротив листов с двадцатого по двадцать третий кто-то поставил карандашом короткие значки, похожие на галочки, только без нижней черты. Вера перевернула страницу и нашла такие же значки ещё в трёх местах.

Она взяла лупу из ящика конторки. Раиса Петровна выдавала её только по просьбе, и Вера попросила без объяснений. Дежурная кивнула, не глядя.

Под лупой карандашные значки оказались не галочками, а цифрами, стёртыми и переписанными. Тройка, поверх которой поставили пятёрку. Опись была составлена по эпизодам, и в шапке каждой группы листов стояла строка «Эпизод», а за ней номер. Против записи о протоколе осмотра подсобки цокольного этажа номер эпизода был написан от руки, синей пастой, и заметно крупнее печатного текста. Остальные строки были заполнены на машинке. Эта одна была написана кем-то другим, с нажимом, и цифра «4» имела характерный загиб, который Вера уже видела на полях второго тома, рядом с пометкой о допросе воспитательницы.

Она не стала делать выводов. Вынула блокнот и записала номер строки, цвет пасты, размер цифр. Потом сверила каждую запись описи с тем, что видела сегодня в томах.

В первом томе были протокол осмотра места пожара, схема цокольного этажа без масштаба, два листа с описанием прачечной и список свидетелей. Протокола осмотра подсобки в первом томе не было. Опись говорила, что он на сорок третьем листе. Сорок третьего листа в том виде, в каком его описали, она не нашла. Между сорок вторым и сорок четвёртым лежал лист, на котором стоял штамп архива, но без текста: только печать и дата поступления.

Вера вернулась к описи и вписала в блокнот столбцом все номера, которых не видела. Потом проверила ещё раз, по строкам. Фотографии с первой по шестую, приложенные к протоколу, в томе отсутствовали. В описи на них была ссылка: «фототаблица, приложение к п. 4». Самой таблицы не было. Не было и акта передачи образцов, хотя он упоминался в описи дважды, с разными датами. Дата в первой записи совпадала с датой закрытия осмотра подсобки, во второй стояла на два дня раньше. Такое могло случиться при переписывании. Могло и не случиться.

Она составила список. Сначала от руки, потом переписала начисто, аккуратным столбиком:

Лист 43 — протокол осмотра подсобки, отсутствует.

Фототаблица, приложение к п. 4, фото 1–6 — отсутствует.

Акт передачи образцов от 12 числа — отсутствует в томе, в описи дважды с расхождением дат.

Лист между 42 и 44 — пустой, со штампом поступления.

Строки 19–23 — номера листов переставлены, примечания без подписи.

Подписала список. Потом подумала и зачеркнула подпись, оставив только дату. Не потому, что сомневалась в списке. Просто не хотела, чтобы бумага выглядела как документ, который уже кто-то должен принять.

Дежурная подошла к столу, посмотрела на бланк запроса, лежавший отдельно, и перевела взгляд на список.

— Вы это тоже запрашиваете? — спросила она.

— Пока нет, — ответила Вера. — Сначала мне нужно сверить с копиями.

— С какими копиями?

— С теми, что у нас в отделе сохранились.

Раиса Петровна помолчала. За её спиной в глубине зала кто-то уронил папку, и звук прокатился между стеллажами, как короткий хлопок.

— Если оригиналы у нас, — сказала дежурная, — то запрос пойдёт через день-два. Отдел выдаёт листы по одному, не больше двух на заявку. Вы это знаете.

— Знаю.

— Тогда ждите. Или присылайте своих людей, пусть пишут.

Вера кивнула. Она не стала объяснять, что её люди сейчас не могут писать ничего, кроме своих рапортов, и что один из них почти не держит ручку. Раиса Петровна и так знала больше, чем говорила.

Вера собрала тома. Сорок седьмой лист она проверила ещё раз, прежде чем закрыть папку: подпись Ветрова лежала на месте, хвост уходил за край строки. Отметка на полях, маленький круг с точкой, была тонкой, почти незаметной. Она оставила её там, где поставила.

Бланк запроса Вера аккуратно сложила вдвое и убрала в папку. Список недостающих страниц положила отдельно, между листами блокнота, чтобы не помялся. Блокнот застегнула на резинку.

Гардероб был внизу, за лестницей. Пока Вера спускалась, в нос снова ударил запах гари, сильнее, чем в зале. Внизу, в вестибюле, пахло мокрым линолеумом и сигаретами, но под этим всем шёл тот же дым, тяжёлый и сухой, будто от тлеющей бумаги.

Гардеробщица подала куртку молча. Вера надела её, почувствовала под пальцами шершавую ткань, на которой запах держался ещё с утра, и пошла к выходу, прижимая папку к боку.

Во дворе архива воздух был плотнее, чем в зале. Солнце стояло над крышами мутным пятном, без лучей, и по асфальту тянулась серая полоса, которую никто не убирал. Вера остановилась у ступеней и достала телефон. Пальцы были холодными, и экран не сразу откликнулся на касание.

Она хотела позвонить Лапшину, но не стала набирать номер сразу. Сначала открыла блокнот и перечитала список. Строка про лист сорок третий стояла на месте. Строка про фототаблицу тоже. Она подумала, что список будет читать человек, который не видел ни зала, ни дежурной, ни карандашных значков под лупой, и потому каждая строка должна была говорить сама за себя.

Потом она подумала о цифре «4» с загибом. Вспомнила полях второго тома, пометку о допросе воспитательницы. Почерк был мелким, почти учительским, и нажим там был другой, мягче. Значит, не одна и та же рука, или одна и та же, но в разное время. Вера не знала, какой из двух вариантов ей нужен. Оба одинаково мало помогали.

Она набрала номер Лапшина. Гудки шли долго, так долго, что она успела дважды отвести телефон от уха и посмотреть на время. Наконец он ответил, и в трубке было слышно, как кто-то разговаривает неподалёку и хлопает дверь.

— Слушаю, — сказал Лапшин.

— Это Корф. Мне нужна опись по тому делу, которую вы показывали Глебу Андреевичу. Та, что с сорок третьим листом.

Он помолчал. В трубке щёлкнула зажигалка, и Вера представила, как он стоит у окна, прикрыв ладонью огонь, хотя в коридоре, скорее всего, никого не было.

— Какую именно, — сказал он наконец.

— Которую вы сами переписывали. С перестановками.

— Вы в архиве?

— Да.

— Тогда я вам ничего не скажу по телефону, — ответил он ровно, без раздражения. — И вы мне тоже лучше не говорите, что вы там видели. Приходите в отдел. Не сегодня, завтра утром. Или даже сейчас, если сможете.

— Я могу привезти свой список.

— Привозите. Только не показывайте его никому в коридоре.