Следы на пепле

Из-за спины Гусева, из полумрака, донёсся сухой щелчок фотоаппарата. Потом второй. Вспышка осветила стену, покрышки на стеллаже, край верстака, на котором кто-то оставил кружку с засохшим кофе. Глеб отвёл взгляд, посмотрел на порог и понял, что стоит, опираясь на косяк, и что рука, прижатая к груди, онемела до кончиков пальцев.

Он убрал её в карман и продолжил диктовать, глядя на свои неровные строчки в блокноте, и на тусклый свет лампы под потолком, которую так и не выключили.

Глеб отделился от косяка и пошёл вдоль стены, там, где бетон был чище. Гусев сказал не заходить в середину, и Глеб держался края, ставя ноги так, как учили на первом году службы: сначала носок, потом пятка, без рывков. Колено откликнулось тупой болью. Он не стал на него смотреть.

Пол был серый, в трещинах, с редкими тёмными пятнами, которые могли быть старым маслом, а могли быть чем угодно. Глеб смотрел под ноги и видел то, что ожидал увидеть. Следы Гусева, широкие, с рифлёной подошвой, тянулись от порога к телу и обратно. Рядом шли другие, поменьше, от Кулагина: тот заходил, постоял и вышел, не подходя близко. Больше ничего. Ни борозд, ни сдвинутой пыли, ни отпечатков каблуков, которые бы скользили или упирались. Ни осколков, ни опрокинутых банок.

— Вы видите что-нибудь на полу? — спросил он, не оборачиваясь.

— Вижу, что его давно не мыли, — ответил Гусев. — Если вы про борьбу, Глеб Андреевич, то её здесь не было.

— Не было следов волочения?

— Ни одного. Он лежит там, где его положили, или где он сам лёг. Пятки в пыли, а не в стороны. Видите? — Гусев подвинул фонарь, и свет лёг ровной полосой. — Здесь он стоял, здесь упал. Никто его не тащил, никто не держал. Ни пуговицы, ни ногтя.

Глеб кивнул и сделал пару шагов вдоль верстака. На краю столешницы стояла кружка, в ней засох кофе, рядом лежал чек, придавленный гаечным ключом. Он не стал его трогать. Посмотрел на стеллаж с покрышками, на аккуратно уложенные колёса, которые не выглядели так, будто их кто-то поспешно спасал или швырял. Гараж был ровный, чистый, даже слишком. В таких местах обычно не бывает порядка, если в них кто-то борется за жизнь.

Порядок его беспокоил. Не сам порядок, а то, что он был таким, каким его оставили, а не таким, каким он бывает после человека, который живёт здесь каждый день.

Он повернулся к воротам.

Ворота были металлические, выкрашенные в зелёный цвет, как и снаружи, но изнутри краска сошла почти до грунтовки. Створки сходились в центре, и там, где они касались друг друга, поблёскивала узкая полоса. С внутренней стороны, в левой створке, на уровне груди, висел стальной засов, а на нём, в петле, была накидка с навесным замком. Замок лежал на бетоне, раскрытый, как будто его уронили. Ключ был у Ломова, в кармане. Накидка при этом была защёлкнута снаружи. Глеб видел это по тому, как вдавлен металл в месте сгиба.

Он подошёл ближе, остановился в полуметре от створки и наклонился, насколько позволяла рука.

Царапина была на внутренней стороне створки, чуть ниже засова. Она шла наискось, от края краски к самому металлу, длиной сантиметров в десять. Начало было рваным, будто что-то соскользнуло и тут же зацепилось снова. Конец был глубже, и там краска отошла пластинкой, а под ней блестело голое железо, ещё не тронутое ржавчиной. Чуть ниже, на бетоне под воротами, лежала тонкая серая пыль, и в ней был след, который мог быть от подошвы, а мог быть от пальцев.

Глеб не стал доставать фонарь. Света лампы хватало. Он смотрел и думал, что царапина сделана изнутри. Не потому, что кто-то так сказал, и не потому, что так удобно. Линия шла от засова к низу, и рука, которая её проводила, стояла по эту сторону ворот. Если бы кто-то снаружи пытался поддеть створку, след бы выглядел иначе: короче, с вывертом, с нажимом на верх. Здесь нажим был на нижнем конце.

Он выпрямился и почувствовал, как в пояснице что-то тянет. Рука, прижатая к груди, начала отходить, и это было хуже, чем когда она просто ныла: тогда он хотя бы знал, где она есть.

Значит, человек был внутри и пытался что-то сделать с дверью. Или не пытался. Или царапал металл просто так, пока ждал, пока кто-то придёт. Глеб понимал, что эти варианты у него в голове стоят рядом и выглядят одинаково убедительно, и что разница между ними решается не здесь, а в протоколе, в лаборатории, в том, что скажет Гусев после вскрытия. Но внести царапину в протокол можно было уже сейчас. Оставить её без записи значило бы оставить решение за тем, кто станет читать бумагу позже и не будет знать, что видел он.

Он подумал о Лапшине, который стоял у ворот и, судя по запаху, курил уже третью сигарету.

— Лапшин, — позвал он.

Тот подошёл, заглянул в проём, не переступая порога, и поморщился от дыма, которого здесь почти не было.

— Чего тебе?

— Посмотри на внутреннюю сторону створки. Левой, у засова, под накидкой.

Лапшин помолчал, потом шагнул внутрь, наклонился, и Глеб увидел, как у него напрягается спина.

— Царапина, — сказал Лапшин. — Ну и что?

— Она изнутри.

— Откуда ты знаешь?

— Посмотри, куда ушла краска.

Лапшин снова наклонился, прищурился, провёл пальцем в перчатке по воздуху над царапиной, не касаясь металла.

— Может, от ворот. Их ставили, подгоняли, могло и...

— Могло, — согласился Глеб. — Тогда пусть эксперт это скажет. Сфотографируйте отдельно, с линейкой и с масштабом, с двух ракурсов. И пыль с пола под створкой возьмите на пробу, в пакет, отдельно от остального.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Пока нет. Поэтому и пишу.

Лапшин выпрямился, посмотрел на него внимательно, как смотрит человек, который давно привык ставить вопросы, но не ждёт на них ответов.

— Ты в протокол вписываешь то, что сам видел, или то, что тебе хочется видеть?

— Я вписываю то, что вижу, — сказал Глеб. — Если в этом есть разница, её увидит тот, кто будет читать.

Лапшин хмыкнул, но ничего не ответил. Он достал из кармана телефон, подошёл к воротам и заговорил с кем-то коротко, отрывисто, потом убрал телефон и повернулся к Гусеву.

— Фотографии сейчас будут, — сказал он. — Ставицкий просит с линейкой.

Гусев обернулся и посмотрел на Глеба поверх очков, которые сдвинул на лоб. Глаза у него были красные, без сна.

— Вы полезли в ворота, Глеб Андреевич, как я погляжу.

— Я стою там, где стоял, — ответил Глеб. — Ворота никто не трогал.

— Ну-ну.

Глеб вернулся к порогу. Опёрся на косяк, опустил левую руку на блокнот, раскрыл его на чистой странице. Старцев уже стоял рядом, держа планшет, и смотрел на Глеба так, будто ждал от него чего-то опасного.

— Записывайте, — сказал Глеб. — Продолжаю осмотр. На внутренней поверхности левой створки ворот, на высоте около ста двадцати сантиметров от уровня пола, ниже места крепления засова, обнаружена царапина длиной около десяти сантиметров. Направление царапины сверху вниз, от засова к нижнему краю створки. Конец царапины углублён, краска отслоена до металла. Признаков наружного воздействия на створку при осмотре не выявлено. Царапина зафиксирована фотографией с линейкой. Пыль с поверхности бетона под воротами изъята на пробу.

Старцев печатал, поднимая глаза на каждом слове. Потом спросил, не поднимая головы:

— Глеб Андреевич, а «изнутри» писать? Или «предположительно изнутри»?

Глеб посмотрел на царапину, видную из порога, на тонкую полосу голого металла, который блестел под лампой, на накидку с защёлкнутым снаружи замком.

— Пишите «изнутри», — сказал он. — Предположительно будет в заключении эксперта. А здесь мы описываем, что видим.

Старцев кивнул и застучал по экрану. Гусев в глубине гаража щёлкнул фотоаппаратом, потом ещё раз, и вспышка на секунду осветила створку ворот, выбелила царапину и тень от засова, которую до этого не было видно.

Глеб продолжил диктовать, глядя на свои неровные строчки и на дверь, которая теперь стояла в протоколе так же прочно, как тело на полу.

Глава 3

Список на обороте

Корпус «Зари» стоял на углу Пролетарской и переулка, который при старом интернате называли Садовым, хотя садов там не осталось. Фасад очистили от копоти и выкрасили в светлый, почти молочный цвет. Окна поставили новые, с двойным стеклом. Леса убрали в феврале, и теперь здание выглядело так, будто в нём никогда ничего не случалось. Вера остановилась у входа и потёрла пальцами переносицу. Запах всё равно был. Он шёл из вентиляционной решётки у крыльца, слабый, сладковатый, с горечью, как от старой золы, которую поливали водой.

Дежурная сидела в служебной комнате администрации за стойкой, которую поставили здесь вместо прежней вахты. На столе стоял электрический чайник, рядом лежали журнал посещений и стопка глянцевых буклетов с надписью «Заря. Память и помощь». Нина Павловна, которая работала здесь ещё при интернате, поднялась навстречу, одёрнула жилет и без предисловий сказала:

— Алина Сергеевна пришла раньше обычного. В половине восьмого. Я думала, у неё смена перепуталась.

— Она одна?

— Одна. Села в малой комнате, у окна. Куртку не сняла.

— Что-нибудь говорила?

Нина Павловна посмотрела на журнал, словно ответ был там записан.

— Сказала, что не выспалась. И что здесь пахнет. Я ей говорю, так всё время пахнет, это вытяжку пробуют. Она кивнула и больше ничего не сказала.

— Спасибо, — сказала Вера. — Я её позову, когда будем готовы. Если не трудно, пусть чайник пока не включают в той части коридора, где группа.

— Да он и не включается, — Нина Павловна усмехнулась без радости. — Новый, с кнопкой. Я его ещё не поняла.

Вера прошла к дальнему столу, который ей выделили как сотруднику архивного отдела. Стол был чистым, стул удобным, лампа хорошей. Здесь никогда не работали люди, которые что-то помнили о прошлом. Здесь работали люди, которые его описывали. Вера сняла куртку и повесила её на спинку стула, и только тогда почувствовала, что запах держится и на ней. Тонкий, въедливый. Он был на куртке Ломова в гараже и теперь был на её собственной. Она подумала об этом и отложила мысль, как откладывают неоплаченный счёт.

Папка лежала на дне сумки. Вера достала её, открыла и вынула листы, которые утром прислал Ставицкий. Сопроводительная записка была короткой, без приветствия: «Копии с Ломова, оригиналы у дежурного. Просьба вернуть после сверки. Г. С.». Почерк в записке был тяжёлым, с нажимом на буквах, как будто писавший держал ручку с усилием. Вера перевернула лист, чтобы не видеть этой неровности, и вернулась к копиям.

Блокнот был в клетку, в твёрдой обложке, с уголком, обмятым до белизны. Копии получились серыми, и Вера поправила лампу, чтобы разглядеть линии. Схема подвала была нарисована от руки и аккуратно, без лишних украшений. Прямоугольник прачечной с двумя чанами, отмеченными крестиками. Коридор, который уходил вправо и обрывался у стены. Подсобка с пометкой «ящики». И лестница, ведущая вверх, с короткой стрелкой и подписью «сюда». Вера вгляделась в стрелку. Нажим был сильнее, чем в остальном, и карандаш в одном месте протёрся почти до бумаги.

Ниже, на отдельной странице, шёл список. Пять фамилий, написанных по одной в строке, без имён и отчеств. Вера знала их наизусть, но сверила всё равно, водя пальцем по своей синей папке, которую доставала из сумки. В её списке «Заря. Список» было одиннадцать фамилий. Четыре из них были отмечены галочками, у двух стояли пометки «не отвечает», у одной — «переехала, не подтверждено». Фамилии Ломова в списке Ломова стояли первыми. Потом Коваль. Потом Рябинина, которой не было в её сеансах уже полгода. Потом Савельева, та самая, что переехала. И последняя строка, написанная чуть мельче, с наклоном влево, — Тихонова, Лариса, без инициалов.

Вера перевернула лист и медленно выдохнула. Тихоновой в её списке не было вовсе. Ни в галочках, ни в пометках, ни в примечаниях. Она проверила дважды, по обеим папкам, и поставила на полях карандашом знак вопроса, потом стёрла его и поставила снова.

Рисунок двери был на последней странице. Карандашом, с растушёвкой по краям, как рисуют люди, которые привыкли работать руками, а не словами. Металлическая дверь в полный лист, с заклёпками по периметру. Внизу, у самого пола, был нарисован ещё один засов, короткий, толстый, на уровне щиколотки. Вверху, на уровне головы, — тяжёлый брус, и на его конце выведена петля для замка. Засов с внешней стороны. Вера вгляделась в линии и поняла, что рисунок сделан с той стороны, где стоял человек, а не с той, куда смотрел бы инспектор, составляющий опись.

Она открыла на столе свою копию тома, которую получила в архиве ещё в феврале. Нашла страницу с осмотром прачечной. «Дверь металлическая, однопольная, в нижней части деформирована, запорного устройства с внешней стороны не обнаружено». Вера прочла строку ещё раз, медленнее, и посмотрела на рисунок. Внизу, у пола, был второй засов. В протоколе о нём не было ни слова. Ни о втором засове, ни о петле. Ни о брусе, который должен был лежать поперёк двери, если верить рисунку. Протокол описывал то, что было видно после пожара. Рисунок описывал то, что было до него.

Может, он нарисовал то, что помнил, — подумала Вера. — А память добавляет детали, которых не было. Всегда добавляет.

Она сама знала это лучше многих. Её собственные обрывки никогда не выдерживали проверки. Они приходили ночью, без порядка, и каждый раз звучали убедительнее, чем могли бы. Это было первым, что она записала себе после прошлого дела, и последним, что решилась перечитать.

Вера взяла карандаш и на полях рисунка, в самом углу, написала: «Проверить: засов снаружи — в каком деле? Кем нарисовано? Когда?» Потом подумала и зачеркнула последнее слово. Вопрос «когда» был опасным. Ответ на него можно было получить только от тех, кто уже отвечал на вопросы, и каждый такой ответ мог оказаться чужим.

Она сложила копии в том же порядке, в каком их получила, и вложила в синюю папку. Блокнот Ломова, оригинал которого лежал в полиции, она положила сверху и закрыла папку на магнитный замок. Звук получился тихим, почти незаметным, и Вера подумала, что так и должно быть.

Из коридора доносились голоса. Кто-то смеялся, кто-то переставлял стулья, и через приоткрытую дверь тянуло сквозняком и тем же горьковатым запахом. Вера взяла папку, посмотрела на список, на котором была фамилия, которой не должно было там быть, и застегнула сумку.

Сеанс начинался через пять минут. В малой комнате у окна её ждала Алина Коваль, которая сидела не снимая куртки, и остальные, которые ещё не решили, придут ли вовсе. Вера вышла в коридор, прижимая папку к боку, и пошла туда, где её ждали.

Она задержалась у двери, которую уже держала рукой. Коридор был узким, с новым линолеумом светлого оттенка, который пах клеем и ещё не успел впитать ничего из того, что здесь происходило. Вдоль стены висели рамки с фотографиями. Дети на крыльце, дети за длинным столом, девочка с бантом, которая смотрела мимо объектива. Подписи под снимками были короткими: имя, год, группа. Вера прошла вдоль стены медленно, как проходят вдоль витрины, и остановилась там, где кончались фотографии за девяносто второй год.

Тихоновой ни на одном снимке не было. Это ничего не значило. Половина воспитанников не попадала в кадр, потому что их не фотографировали, а тех, кого фотографировали, потом перекладывали из альбома в альбом и теряли. Вера знала это по архивным описям, где фотографии значились отдельной строкой и часто не имели номера.

Она вернулась к служебной комнате. Нина Павловна стояла у чайника, который не включался, и смотрела на кнопку так, будто та могла ответить.

— Нина Павловна, — сказала Вера. — Лариса Тихонова. Вы её помните?

Дежурная повернулась не сразу. В её лице ничего не изменилось, только руку она убрала от чайника.

— Тихонова, — повторила она. — Из младшей группы? Или из старшей?

— Не знаю. Без инициалов.

— Тут много было Тихоновых. Одна вроде переехала к тётке, на юг. Другая умерла ещё в интернате, от пневмонии, я её в журнале видела. — Она помолчала. — Которая вам нужна?

— Пока никакая, — сказала Вера. — Мне нужно проверить.

Нина Павловна кивнула, но в её кивке было что-то осторожное, как у человека, который понял, что вопрос задан не ради ответа.

— Если в журнале что найду, скажу. Только журнал у нас старый, там всё по почерку писали, половину не разобрать.

— Спасибо.

Вера вышла, не оглядываясь. Она понимала, что вопрос уже ушёл дальше, чем ей хотелось бы. Теперь Нина Павловна будет помнить, что её спрашивали о Тихоновой, и если завтра кто-то спросит её о том же, она ответит, не задумываясь, и её ответ будет уже чужим на вкус.

У двери малой комнаты Вера остановилась и поправила сумку на плече. Папка давила на бок, тяжёлая, с магнитным замком, который она сама же и закрыла. Она подумала о том, что блокнот не должен лежать у неё в сумке во время сеанса, но и оставить его в служебной комнате тоже было нельзя. Оставить значило передать. Кому именно, она не знала, и от этого незнания становилось неудобно, как от мокрой одежды.

Из-за двери слышался голос Алины. Ровный, спокойный, почти как при чтении инструкции. Она называла по порядку, что было на столе в прачечной, сколько шагов от лестницы до двери и какого цвета были стены. Вера узнала эту манеру. Так говорят люди, которые много лет жили по расписанию и привыкли, что каждое слово должно стоять на своём месте.

Вера открыла дверь.

Алина сидела у окна, в той же куртке, с руками, сложенными на коленях. Рядом стояли ещё два стула, пустой и занятый пальто, которое кто-то забыл убрать. Двое из группы уже пришли. Они переглянулись, когда Вера вошла, и один из них, мужчина в сером свитере, быстро отвёл глаза к окну, в котором не было ничего, кроме серого дыма над крышами.

— Доброе утро, — сказала Вера.

Она села за стол напротив Алины, поставила папку рядом с собой, но не открыла её. Замок щёлкнул бы слишком громко. Вера положила ладонь на крышку и почувствовала, как под пальцами остывает пластик.

— Начнём, когда все придут, — сказала она. — Мы никуда не торопимся.

Алина подняла на неё взгляд. Он был сухой и внимательный, без лишнего.

— Я уже здесь, — тихо сказала она.

Вера кивнула и не стала спорить.

* * *

Диктофон стоял на краю стола, между её блокнотом и стаканом воды, которого никто не пил. Вера включила запись и назвала дату, время и место. Потом по очереди назвала присутствующих, как делала на каждом сеансе, и спросила, все ли согласны на запись. Мужчина в сером свитере, которого звали Павлом, кивнул first и сразу отвернулся к окну. Женщина по имени Марина ответила «да» почти шёпотом. Алина сказала «да» последней, и это слово прозвучало так же ровно, как всё, что она говорила раньше.

— Спасибо, — сказала Вера. — Мы начнём с того, с чего начинали в прошлый раз. Вы расскажете, как проходил ваш день в интернате, в любой момент, который вам запомнился. Можно по порядку, можно без него.

Алина помолчала и заговорила. Голос у неё был ровный, без подъёмов и провалов, как у человека, который читает вслух инструкцию к прибору.

— Подъём в семь. Умывальник в семь двадцать, очередь на второй кран. Завтрак в восемь, каша, чай, хлеб через день. Потом занятия. После обеда прогулка, если не было дождя. В пятнадцать ноль-ноль дежурные раздают бельё. Я в тот год ходила в прачечную с Людмилой Ивановной. Она носила тяжёлое, я носила лёгкое.

Вера записала время и слова. Она не перебивала. Иногда такой порядок был единственным, что удерживало человека на поверхности, и любой вопрос, заданный не вовремя, мог разорвать его, как нитку.

— Прачечная была в цокольном этаже, — продолжала Алина. — Вход справа от котельной. Ступеней двенадцать. Я считала, когда спускалась с корзиной. Одиннадцать бетонных, последняя железная, она звенела. Стены были зелёные снизу, белые сверху. Пахло мылом и ещё чем-то, чем-то сладким. Краской, наверное. Её тогда красили. Может, в том же месяце.

Марина подняла голову и посмотрела на Алину, потом на Веру. Её взгляд задержался на папке, стоявшей у локтя Веры, и тут же ушёл в сторону.

— Продолжайте, — сказала Вера.

— Внутри было два стола, большая ванна, машина. Корзины стояли у стены. Людмила Ивановна ушла за мылом, а я осталась у двери. Дверь была…

Алина замолчала.

Молчание было не длинным, секунд пять, может быть, шесть. Но в комнате, где были только стулья, стол и тихий шум радиатора, оно стало заметным. Вера видела, как Алина смотрит в одну точку на столешнице, и как её пальцы сжимают край стола. Костяшки побелели. Ногти, аккуратно подстриженные, легли на пластик почти параллельно друг другу.

Вера не стала спрашивать «какая дверь». Этот вопрос был бы наводящим, и он мог вложить в ответ то, чего Алина не видела. Она сказала себе, что сейчас важнее не слово, а то, как его держат.

— Ничего не нужно говорить сразу, — сказала Вера. — Можно просто посидеть.

Павел повернулся от окна. Он смотрел не на Алину, а на папку, и Вера поймала этот взгляд, как ловят мяч, который летит мимо. Павел быстро опустил глаза и потёр ладонью колено.

— Давайте про что-нибудь другое, — сказал он глухо. — Ей плохо становится, когда про это.

— Ей? — спокойно спросила Вера. — Или вам?

Павел не ответил. Марина тихо вздохнула и сказала:

— Он всегда так. Мы все так.

— Тогда давайте про другое, — сказала Вера и повернулась к Алине. — Алина, расскажите, как вы сейчас проводите утро. Не в интернате. Сейчас.

Алина медленно перевела взгляд с столешницы на её лицо. Потом выпрямила спину, и руки разжались.

— В шесть тридцать будильник, — сказала она. — Душ, кофе без сахара. В семь двадцать выхожу, пешком до остановки, если не льёт. На смену в отделение к восьми. Я работаю с лекарствами, считаю ампулы. Каждая ампула записана в журнале, у каждой есть номер партии. Если цифра не сходится, я перепроверяю. Всегда перепроверяю.

— Почему?

— Потому что если не сходится, значит, кто-то ошибся. Лучше найти раньше, чем потом.

Вера записала и это. Она заметила, что Алина говорит теперь быстрее и короче, как человек, который выбирается из воды на твёрдый берег и не смотрит, что там под ногами.

— Денис сегодня не придёт? — вдруг спросила Марина.

В комнате стало тихо иначе. Не так, как было, когда Алина замолчала. Сейчас тишина была плотной, и каждый в ней что-то переставил, не глядя.

Вера знала, что вопрос будет задан. Она думала, что ответит спокойно, и сейчас поняла, что спокойствие ей не понадобится. Нужна была правда, но в том объёме, какой можно сказать вслух.

— Денис сегодня не придёт, — сказала она. — Сегодня мы работаем без него.

Марина посмотрела на неё долго. Потом кивнула, медленно, как кивают, когда ответ уже понятен, но вслух его произносить не хочется. Павел закрыл глаза. Алина не шевельнулась, только её взгляд на мгновение вернулся к папке, которая лежала у локтя Веры, и снова ушёл в пустоту.

Вера подумала о схеме. Карандашный рисунок двери с тяжёлым засовом лежал в блокноте, который сейчас был прямо перед ней, в закрытой синей папке. Если бы кто-то из них увидел этот рисунок, он узнал бы его не по памяти, а по линиям. Узнал бы, что дверь нарисована так, как её закрывали изнутри. Или снаружи. Вера ещё не знала, что именно говорит рисунок, но понимала, что его нельзя показывать тем, кто помнит эту дверь. Слишком легко было бы подписать его чужим именем.

— Мы сделаем перерыв, — сказала она. — Потом вернёмся к тому, на чём остановились. Или не будем возвращаться, если никто не захочет.

Она взглянула на часы. До конца сеанса оставалось почти полчаса. Вера выключила диктофон, и красный огонёк погас. В комнате стало слышно, как шуршит пальто, которое Павел наконец забрал со стула.

— Спасибо, — сказала она. — Вы хорошо поработали. Все.

Павел встал первым и вышел, не попрощавшись. Марина задержалась у двери и сказала, не оборачиваясь:

— Вы сохраните то, что записали? Про дверь.

— Сохраню, — ответила Вера. — Ровно то, что было сказано.

Марина кивнула и вышла. Алина сидела дольше всех. Она смотрела на свои руки, сложенные на коленях, и Вера подумала, что сейчас та снова начнёт считать ступени, но Алина поднялась, одёрнула куртку и сказала:

— Двенадцать. Я посчитала. Одиннадцать и одна железная.

— Я запомнила, — сказала Вера.

Алина кивнула и вышла в коридор, где пахло клеем от свежего линолеума и тем горьковатым запахом, который, казалось, уже въелся во всё здание.

Вера осталась одна. Она открыла синюю папку, не глядя на страницы, достала блокнот Ломова и посмотрела на рисунок двери. Линии были тонкими, почти стёртыми на углах, и только засов внизу был проведён нажимом, в два прохода карандаша. Вера закрыла блокнот, положила его обратно в папку и защёлкнула магнитный замок. Звук снова был тихим.

Она убрала папку в сумку, в её внутренний карман, и застегнула молнию. Потом положила ладонь на сумку сверху, там, где лежала папка, и подержала так несколько секунд, пока не почувствовала, что рука больше не дрожит.