Следы на пепле

Таисия Ветрова

Следы на пепле

Глава 1

Гараж у промзоны

Телефон зазвонил, когда вода в турке ещё не успела закипеть. Вера стояла у плиты в домашнем свитере и смотрела на тёмное пятно на дне джезвы, как будто от этого вода могла закипеть быстрее. Номер был незнакомый, городской.

Она выключила конфорку, вытерла руки о полотенце и только тогда ответила.

— Корф слушает.

— Вера Андреевна, это дежурный Старцев, — голос был сиплый, как у человека, который всю ночь провёл на ногах. — Нужно подъехать на станцию технического обслуживания за промзоной, гараж на задней линии. Мы его вскрыли в шесть утра.

— Что там?

— Мужчина, мёртв. Документы при нём. Ломов Денис Викторович, тридцать лет. — Старцев помолчал, и было слышно, как у него за спиной хлопает дверь и кто-то смеётся в коридоре. — Лапшин сказал, что вы его знаете. По работе.

Вера не ответила сразу. Она смотрела на окно, за которым ничего не было видно, кроме серой пелены. Торфяные пожары тянулись за окраиной уже третью неделю, и дым лежал над городом ровным слоем, без ветра, без просветов.

— Знаю, — сказала она. — Выезжаю.

Она положила трубку на стол рядом с синей папкой и несколько секунд не трогала её. Папка была старая, с потёртыми углами, и на обложке почерком, которым она писала только для себя, было выведено: «Заря. Список». Внутри лежали семь листов с фамилиями. Когда-то их было одиннадцать. Четверо отказались от встреч уже в первые недели, и она оставила их в списке, потому что вычёркивать людей из списка казалось ей неправильным. Против остальных стояли даты, пометки о явке и короткие фразы, которые она писала сразу после сеанса, не перечитывая: «молчал», «просил остановиться», «помнит запах».

Ломов был на третьем листе. Фамилия стояла в середине строки, как и все остальные, но рядом с ней она поставила две галочки, а не одну. Он приходил с осени. Сел тогда у двери, и за два часа не сказал ни слова, кроме «да» и «нет». В следующий раз пришёл раньше остальных и опять сел у двери. Однажды он сказал, что лучше помолчит, и она записала эту фразу, потому что она была честной.

Вчера сеанс был назначен на семнадцать ноль-ноль. В двадцать один четырнадцать на её телефон пришло сообщение: «Сегодня не смогу. Извините. Д. Л.»

Она ответила: «Хорошо. Перенесём на следующую неделю». Ответа не было.

Вера перечитала сообщение, как перечитывала всё, что касалось её работы, и отметила для себя, что оно написано без единой ошибки и без единого лишнего слова. «Не смогу» — не «не приду», не «заболел», не «уехал». Такая формулировка означала, что решение принято заранее, а причина находится не в нём самом.

Обычно пропущенный сеанс ничего не значил. Люди, которые пережили пожар пятнадцать лет назад, пропадали по сотне причин. Они болели, боялись, переставали доверять, уходили в работу, в запой, в тишину. Вера записывала это в протокол без выводов, потому что выводы у неё плохо держались, если опирались на чужую память.

Но теперь Ломов был мёртв. И это меняло не его прошлое, а то, как она будет смотреть на вчерашнее сообщение.

Она переложила папку в сумку, проверила диктофон, лежавший в боковом кармане, и заставила себя проверить его ещё раз. Батарея показывала полную зарядку. Она закрыла сумку, потом открыла снова и вынула из неё блокнот, в котором вела записи только по своим предчувствиям, и убрала его обратно.

В прихожей пахло гарью. Этот запах был в доме уже несколько дней, он проникал через щели в окнах, и его нельзя было проветрить. Вера набросила серое пальто, которое висело у двери, и только в лифте поняла, что оно пахнет точно так же, как шторы в кухне и как её собственные волосы.

На улице было тепло, как бывает в конце марта перед дождём, но дождя не было. Воздух стоял мягкий, влажный, и в нём лежала горечь, которая оседала на языке. Солнце висело над крышами бледным пятном, похожим на монету, которую кто-то уронил в воду. Асфальт темнел от сырости, у бордюров стояли лужи с мутной плёнкой.

Вера шла к машине и смотрела себе под ноги. Машина стояла у подъезда, на два колеса на тротуаре, и на лобовом стекле лежал тонкий слой серой пыли. Она провела по стеклу рукой, и на ладони осталась чёрная полоса.

Она села за руль, не сразу включила зажигание и некоторое время сидела, положив обе руки на руль. Из приёмника шёл глухой голос диктора, который говорил о режиме предупреждения для жителей западных районов. Вера выключила радио.

Потом завела машину и выехала со двора. Миновала квартал, где в глубине прятались корпуса старого интерната. Из-за ограды виднелись леса и свежая кровля, на которой кто-то уже натянул синюю сетку. Вера не повернула голову. Она смотрела на дорогу, на пустые полосы, на мутные силуэты фонарей, которые ещё горели, хотя день был в разгаре.

У светофора на Заводской она остановилась и подождала, пока загорится зелёный. Потом свернула направо, к мосту через пути, где дым был гуще и где впереди уже виднелись ворота промзоны и кирпичная будка с полосатым шлагбаумом.

Она ехала медленно. Ей нужно было время, чтобы сложить в голове то, что она знала о Ломове, и то, чего не знала. Список был в сумке. Сообщение было в телефоне. Гараж был впереди, за станцией, в той части промзоны, куда в последние годы почти никто не заходил.

Вера переключила передачу и поехала к промзоне.

Дорога до промзоны заняла меньше времени, чем она рассчитывала. На пустом участке между складами ей никто не встретился. Слева тянулся бетонный забор с облупившейся краской, справа, за редкими тополями, виднелись ржавые ангары, и над каждым из них висел тот же серый слой, что и над городом. Вера ехала, не включая музыку, и слушала, как шины шуршат по мокрому асфальту.

Она думала о Ломове не как о мёртвом человеке, а как о человеке, который сидел у двери. Это было первое, что она о нём запомнила: он всегда садился так, чтобы видеть выход. Не потому, что боялся, а потому, что ему было важно знать, где выход. Она записала это в протокол осторожно, с оговоркой, что это её наблюдение, а не его слова. Теперь эта оговорка казалась ей почти смешной. Человека, которого она почти не знала, уже невозможно было спросить о том, что он имел в виду.

Вера остановилась у шлагбаума и опустила стекло. Пахло мазутом и тем же дымом, только сильнее, резче, с металлической ноткой, как от горячего железа. Из будки вышел охранник в тёплой куртке, посмотрел на её удостоверение и не стал его брать в руки.

— Вы к Старцеву? — спросил он.

— Я по вызову криминалистов, — сказала Вера. — Ломов Денис Викторович.

Охранник кивнул так, будто услышал не имя, а дату на календаре, и поднял шлагбаум. Он ничего не спросил о гараже и не назвал его по номеру. Вера отметила это и поехала дальше, медленно, по колее, оставленной грузовиками.

Станция технического обслуживания стояла на краю промзоны, за высоким забором из профлиста. Внутри виднелись подъёмники, пустые боксы и несколько машин без колёс, которые кто-то оставил посреди двора. Дальше, за последним боксом, начинались гаражи. Они были старые, кирпичные, с металлическими воротами, покрашенными когда-то в зелёный цвет. Некоторые ворота проржавели почти насквозь. Возле одного из них стояли две машины с мигалками, и мигалки не были включены.

Вера поставила машину у забора и долго не выходила. Она смотрела на ворота гаража, на узкую полосу тени между ними и кирпичной стеной, и думала о том, как люди выбирают места, где можно остаться одному. Ломов не был похож на человека, который ищет уединения. Он работал на людях, шины меняют на виду, у всех на глазах. Но, может быть, именно поэтому ему нужен был закрытый гараж, где стены не смотрят.

Она вынула из сумки папку, открыла третий лист и перечитала строку с двумя галочками. Потом закрыла папку и положила её на сиденье рядом с собой. Записывать здесь было нечего. Всё, что она могла записать, было ещё не фактом, а предположением, и её собственная привычка проверять такие предположения сейчас казалась ей и защитой, и помехой.

За стеклом двигались люди. Высокий мужчина в светлой куртке прошёл от бокса к воротам и остановился, чтобы закурить. Спичка вспыхнула и погасла на ветру, он прикрыл огонь ладонью, и Вера узнала в его осанке Лапшина, хотя лица из машины разглядеть не могла. Он стоял спиной к ней и смотрел в сторону дымного горизонта, туда, где за дорогами тянулись чёрные поля торфа.

Вера взяла сумку, проверила, на месте ли диктофон, и открыла дверь. Воздух ударил в лицо сырым теплом, и первый вдох отозвался в горле сухостью. Она закрыла дверь и пошла по мокрому гравию к воротам, слыша, как под подошвами хрустит мелкий щебень, и понимая, что на куртке у неё уже осел тот же запах, что был в её доме, в шторах и в волосах.

* * *

— Курить будете? — спросил Лапшин, не оборачиваясь.

Он стоял у ворот, опершись плечом о кирпичный столб, и держал сигарету между большим и указательным пальцами, как держат что-то, что вот-вот упадёт. Серый дым уходил вбок и тут же растворялся в общем мареве. Вера подошла ближе и только тогда поняла, что дым у Лапшина не от сигареты, а от всего воздуха вокруг.

— Нет, спасибо.

— Правильно. Оно сейчас и так весь город курит. — Он затянулся, выпустил дым и посмотрел на её сумку. — Вы без папки?

— Папка в машине.

— Хорошо. Здесь её лучше не держать, сыро.

Вера остановилась в двух шагах от него. Лапшин выглядел так же, как в прошлый раз, в лаборатории: светлая куртка, узкие плечи, лицо человека, который давно перестал удивляться тому, что видит. Только сейчас на ботинках у него налипла рыжая грязь, и он то и дело переступал, чтобы её стряхнуть.

— Что у вас? — спросила она.

— Ломов Денис Викторович, тридцать лет, работал здесь шиномонтажником. Нашли его сегодня в семь двадцать. Напарник пришёл открывать бокс и увидел, что ворота гаража заперты изнутри… — Лапшин поправился и сам себе покачал головой. — Нет, снаружи заперты. Замок на накидке, ключ у Ломова в кармане. Напарник позвонил дежурному, дежурный вызвал нас.

— Ключ у него в кармане, — повторила Вера.

— У него в кармане. Я это записал, и вы запишите. Что в этом странного, решать не мне.

Он затушил сигарету о край кирпича и бросил окурок в лужу. Тот зашипел, и на поверхности воды осталась тонкая чёрная плёнка.

— Насилия почти нет, — сказал Лапшин. — Ссадин на руках немного, на шее, скорее всего, от собственных усилий. Следы удушья. Врач был, посмотрел поверхностно и уехал на вызов, сказал, что точнее скажет в морге. Пены и крови на губах не видно, но он этого не исключает.

— Вы сами что думаете?

— Я думаю, что сам я здесь ничего не думаю. — Лапшин посмотрел на неё внимательно, почти с сочувствием. — Вы же знаете, как это бывает. Сначала осмотр, потом выводы. Выводы делает тот, кому они нужны.

Вера не ответила. Она смотрела на его ботинки, на рыжую грязь, которая налипла уже и на край брюк, и думала, что в промзоне всё рыжее: земля, ржавые ворота, гравий, мокрый кирпич. Даже воздух здесь будто подкрашен.

— Проводите меня, — сказала она.

— Я за этим и стою.

Они пошли по гравиевой дорожке, между боксами. Под подошвами хрустел мелкий щебень, и каждый шаг отдавался в ушах чуть громче, чем следовало бы. За открытыми воротами одного из боксов висели старые плакаты с размерами шин, выцветшие от солнца, и кто-то оставил на верстаке пустую банку из-под кофе с торчащими отвёртками. Дым здесь был плотнее, чем у ворот. Он оседал на металле, на стёклах машин, на связках резины, сложенных у стены.

— Вы сказали, ворота были заперты, — сказала Вера. — Кто-нибудь заходил до вас?

— Дежурный и напарник. Напарник зашёл внутрь, посмотрел и вышел. Потом позвонил. Дежурный никого пускать не стал. Нормальная реакция, для вахтёра.

— Напарник заходил внутрь?

— Заходил, и да, я понимаю, что мог наследить. Он говорит, что до ворот и на порог. Вещи не трогал.

— Как его зовут?

— Сергей Андреевич Кулагин. Он сейчас в конторе, с ним работает участковый. — Лапшин поморщился. — Сказал, что Ломов был нормальный, молчаливый. Не пьёт. Не ругался.

Гараж стоял в конце ряда, отдельно от остальных. Кирпичные стены были старые, в трещинах, в белёсых потёках соли. Ворота из листового металла покрасили в зелёный давным-давно, краска облезла полосами, и под ней проступила ржавчина. Накидка висела на проушине, замок был защёлкнут. Возле замка на металле сохранилась чистая полоска, как если бы кто-то недавно его трогал.

— Фотографии сделаны? — спросила Вера.

— Сделаны. Вы же знаете, я без фотографий не работаю.

Она кивнула и надела перчатки. Пальцы в них сразу стали влажными. Вера посмотрела на накидку, на тень от неё, на узкую щель между створкой и бетонной ступенькой, через которую внутрь мог попасть только дым. Потом Лапшин открыл замок ключом, который держал в пакете, и створка пошла вбок с тяжёлым, долгим скрипом.

Внутри пахло моторным маслом, резиной и горелым железом, но всё это перебивал тот же запах, что был на улице, только сгущённый, плотный, как будто его выдавили в закрытое пространство. Вера вошла и остановилась на пороге. Глаза не сразу привыкли к полумраку. Свет шёл только от открытых ворот и от тусклой лампы под потолком, которую кто-то не выключил.

Ломов лежал на бетонном полу между верстаком и стеллажом с покрышками. Его положили аккуратно, на спину, руки вдоль тела. Кто-то накрыл лицо куском серой ветоши, но её уже сдвинули, и Лапшин, видимо, опустил её обратно. Вера видела только темную рабочую куртку, застёгнутую до горла, и пятна масла на брюках. Ботинки стояли рядом, шнурки были завязаны.

Она подошла и опустилась на корточки, не касаясь тела. Колени сразу отозвались холодом.

— Ботинки он снял сам? — спросила она.

— Видимо, нет. Они стояли так, когда мы пришли. Или их поставили.

— Или их поставили, — сказала Вера.

Рядом с телом стоял табурет. Он был повёрнут к воротам, и сиденье смотрело в проём, в серую полосу дня. Вера не стала его трогать. Она просто смотрела на него и думала о том, что Ломов всегда садился у двери. Это было в её записях, в протоколе первого сеанса, и она тогда оговорилась, что это её наблюдение. Теперь табурет стоял здесь и смотрел в ту же сторону, и никакой оговорки в нём не было.

— Он тут сидел? — спросила она.

— Не знаю. Мы ещё не делали полного осмотра. — Лапшин помолчал. — Но да, я видел, что табурет повёрнут. Фотографии уже есть.

Вера наклонилась ниже. На плече у Ломова, там, где куртка подвернулась, была тёмная полоса. Ткань была мокрой, влажной на ощупь, как бывает, если человек долго был на улице или если кто-то проливал воду. Вера протянула руку и коснулась рукава, чтобы понять, насколько он намок. Ткань была холодной и липкой, и от неё шёл запах, который она узнала сразу.

Гарь. Не от костра, не от сигареты. Сухая, въедливая, с кислым привкусом, как от тлеющей ткани. Запах осел в волокнах, в швах, в складках. Вера поднесла пальцы ближе и вдохнула, не отворачиваясь, как учили на первом курсе: сначала ровно, потом короче. Этот запах она уже знала. Он был в её кухне, в шторах, в её пальто, в её волосах.

— Вы чувствуете? — спросила она, не поднимая головы.

— Конечно. Весь город это чувствует. — Лапшин переступил с ноги на ногу. — Торф горит в западных районах, ветер на нас. Вы же в курсе.

— Я не про торф, — сказала Вера. — Здесь не только торф.

Она выпрямилась. Колени снова отозвались болью, и она оперлась ладонью о верстак. Пальцы оставили на краске мутный след. Вера посмотрела на свою куртку, на рукав, и увидела, что на серой ткани уже осела та же пыль, что и на мокрой куртке Ломова, только гуще, потому что её куртка провела в машине и в подъезде больше времени.

Она не стала отряхивать рукав. Вместо этого она опустила руку и снова коснулась ткани Ломова, самым кончиком пальцев, чтобы проверить, не ошиблась ли. Ткань была холодной, пропитанной влагой и тем же запахом. Ни одного слова не пришло ей в голову, только короткое ощущение, что эту ткань она будет помнить долго, дольше, чем следовало бы, и что запах, который осел на её пальцах, теперь будет ходить за ней по всем следующим делам.

Вера убрала руку от куртки. Тонкий, сухой след гари остался на перчатке. Она посмотрела на него, на тусклый свет лампы, на табурет, повёрнутый к выходу, и решила, что этот запах надо запомнить, не как улику и не как вывод, а как то, что нельзя будет проверить, пока кто-то не скажет ей, откуда он взялся.

Глава 2

Ровный пол под ногами

Глеб приехал к промзоне около одиннадцати. Машину он оставил у поворота, там, где асфальт кончался и начинался гравий. Официального вызова у него не было. Приказ о временном отстранении от дела Лесова подписали в понедельник, но в служебной системе он пока числился действующим, и никто не потрудился его снять. Глеб решил, что, пока ему не сказали обратного, он остаётся в строю.

Дым встретил его ещё у машины. Он не клубился, не поднимался столбом, а лежал над землёй ровным слоем, и в этом слое всё казалось серым: ворота, крыши боксов, мокрые ветки тополей за забором. Глеб вдохнул и закашлялся, коротко, в кулак. Левой рукой. Правая висела вдоль тела, как чужая, и только когда он сжал пальцы в кармане пальто, в запястье отозвалась знакомая тянущая боль.

Рука ныла с ночи. Ещё с ночи, когда он лёг на бок, потом перевернулся, потом встал и постоял у окна, не зажигая света. Холод в такие дни всегда шёл от кости, от старого перелома, и никакие таблетки с этим не справлялись. Глеб привык. Он не привык только к тому, что стал избегать ручек. Утром он подписал бумаги с третьей попытки, и подпись вышла кривая, с острым хвостом, как у человека, который расписывается в чужом документе.

У ворот стоял дежурный из отдела, молодой, в форменной куртке с расстёгнутым воротом. Он держал планшет под мышкой и смотрел на Глеба так, будто ждал, что тот сейчас предъявит что-то, чего у него нет.

— Старший следователь Ставицкий, — сказал Глеб. — Вы Старцев?

— Так точно. Вам сюда не положено, товарищ старший следователь. Согласование...

— Я знаю, что мне не положено. Вы ведёте журнал?

— Веду.

— Тогда запишите время. Одиннадцать часов шесть минут. Прибыл на место осмотра по собственной инициативе.

Старцев помедлил, потом всё-таки открыл планшет и поставил отметку. Глеб смотрел, как тот тычет пальцем в экран, и понимал, что мальчишка записывает это не потому, что обязан, а потому, что ему неловко было бы не записать.

— Осмотр уже начат? — спросил Глеб.

— Так точно. Эксперт работает внутри. Корф уехала час назад, в контору, к напарнику ночного смены. Лапшин у гаража.

— Корф уехала, — повторил Глеб.

— Так точно.

Он кивнул и пошёл по гравию. Под подошвами хрустел щебень, и звук отдавался в затылке. Боксы стояли ровным рядом, за открытыми воротами виднелись станки, ящики с крепежом, старые плакаты. Всё было пустым, кроме одного бокса, где горел свет и слышались голоса. Лапшин стоял у последнего гаража, возле зелёных ворот, и курил, пряча сигарету в ладони, как делал всегда, когда не хотел, чтобы его заметили со стороны начальства.

Увидев Глеба, он не удивился. Только выпустил дым в сторону и затушил сигарету о подошву.

— Пришёл, — сказал Лапшин. — Я думал, ты будешь дома лежать с рукой.

— Я лежу дома, когда меня не пускают сюда.

— Тебя не пускают?

— Меня ещё не выгнали, — сказал Глеб. — Это разные вещи.

Лапшин хмыкнул и отступил в сторону, давая дорогу. Внутри гаража было тесно, пахло маслом и гарью, и запах был такой густой, что Глеб на секунду задержал дыхание, прежде чем сделать вдох. Эксперт в белом комбинезоне стоял на коленях возле тела. Глеб узнал его по сутулой спине и по привычке разговаривать сам с собой: Гусев, судмедэксперт, работали вместе лет восемь назад, по делу о подрыве ларька.

— Глеб Андреевич, — сказал Гусев, не поворачиваясь. — Ты тоже без приглашения?

— Я тоже.

— Тогда стой там, где стоишь. Тут и так дышать нечем.

Глеб остановился у порога, там, где проходила граница между светом и полумраком. Он видел тело, видел ботинки, поставленные ровно у стены, и табурет, повёрнутый к проёму. Смотреть на тело было не нужно. Достаточно было знать, что оно лежит на спине, руки вдоль тела, лицо накрыто ветошью, которую уже сдвинули.

Он поднёс правую руку к груди и придержал левой, чтобы не дрожала. Потом достал из внутреннего кармана блокнот и карандаш. Карандаш не удержался в пальцах и упал на бетон. Глеб наклонился, почувствовал, как в колене что-то щёлкнуло, и поднял его левой рукой.

— Старцев, — сказал он в проём. — Подойдите, пожалуйста. Будете записывать.

Дежурный подошёл, остановился рядом, держа планшет на вытянутой руке, и уставился в экран. Глеб понял, что сейчас придётся диктовать, и почувствовал неловкость, которую не выносил в себе с детства. Диктовать было не то же самое, что писать. Диктуя, он говорил вслух то, что ещё не успел осмыслить.

— Записывайте, — сказал он. — Двадцать шестое марта, одиннадцать часов двадцать минут. Осмотр места происшествия: гараж, станция технического обслуживания, промзона за улицей Строителей. Ворота гаража металлические, окрашены в зелёный цвет, заперты на навесной замок, замок защёлкнут. Ключ от замка, по словам дежурного, находился в кармане убитого...

— Ключ был при нём, — сказал Гусев из глубины гаража. — Могу подтвердить, но не сейчас, когда руки в перчатках.

— Ключ при погибшем, — повторил Глеб. — Подтверждение эксперта запланировано. Внутри помещения, на полу, в положении на спине, находится мужчина, по документам Ломов Денис Викторович, тридцать лет. Руки вдоль тела. Лицо накрыто тканью серого цвета. Обувь стоит у стены, шнурки завязаны.

Старцев печатал, медленно, сбиваясь. Глеб подождал, пока тот догонит.

— Табурет повёрнут к воротам, — сказал Глеб. — Фотографии сделаны. Ничего не трогать.

Гусев поднялся с колен, сдёрнул перчатку с одной руки и подошёл к порогу. Лицо у него было усталым, в мелких красных пятнах от жара. Он посмотрел на Глеба, потом на Лапшина, который стоял снаружи, и заговорил тише, как говорят те, кто не хочет, чтобы их слушали посторонние.

— Предварительно, Глеб Андреевич. Никаких выводов, пока не будет вскрытия. Но в дыхательных путях сажевые частицы. Много. В трахее, в бронхах. Кашель он бы не остановил, если бы был в сознании. Значит, дышал дымом, и дышал долго.

— Пожар был здесь? — спросил Глеб.

— Не было пожара, — сказал Гусев. — Гарь на куртке, на волосах, на коже лица. Но верстак не обуглен. Покрышки целые, по стенам копоти нет, потолок чистый. Ветошь тлела, но не горела. Тлеющая тряпка, и больше ничего. Пожар в гараже не начинался. Дым пришёл извне, или его принесли.

Глеб записал это в блокнот левой рукой. Буквы выходили неровными, прыгали, одна легла поверх другой. Он закрыл глаза на секунду, потом открыл и продолжил писать, не глядя.

— Повторите для протокола, — сказал он Старцеву. — Судмедэксперт Гусев предварительно указывает на наличие сажевых частиц в дыхательных путях погибшего. Пожар в помещении гаража не возникал, очагов горения не обнаружено. Копоти на стенах и потолке нет. Тлеющая ветошь найдена на лице погибшего.

— Так точно.

— Вы записываете «так точно» без запятой?

Старцев поднял глаза, покраснел, поправил что-то на экране.

— Нет, — сказал Глеб. — Пишите запятую. Вот здесь.

Гусев усмехнулся, почти беззвучно, и снова присел на корточки.

Глеб смотрел на табурет. Сиденье было серым от пыли, только у края проступало тёмное пятно, похожее на след ладони. Он не знал, чья это ладонь, и не собирался гадать, пока не будут сделаны снимки. Вместо этого он подумал о том, что сказала Корф, когда они говорили по телефону в понедельник. Она говорила тогда о выживших, о том, как они отвечают на вопросы, и о том, что память у них работает избирательно. Он тогда не понял, зачем она это говорила. Теперь понимал чуть лучше.

— Лапшин, — позвал он через плечо.

— Здесь, — отозвался тот из-за ворот.

— Кто вызвал полицию?

— Дежурный станции. Утром. Ворота не открывались, он думал, что рабочий спит внутри. Потом открыл сам, запасным ключом, тот был у мастера. Увидел, что дверь заперта изнутри, и... — Лапшин замолчал. — Нет, не изнутри. Извне. Замок на накидке был защёлкнут снаружи. Ключ у Ломова в кармане, но накидка... Ты понимаешь.

Глеб понимал. Он не стал переспрашивать и повернулся к Старцеву.

— Запишите, что ключ найден в кармане погибшего, — сказал он. — Что замок накидки закрыт снаружи. Что дверь на момент обнаружения была заперта. Кто открыл, когда, каким ключом. Всё, как сказал Лапшин, слово в слово.

Старцев записывал, пальцы его дрожали на экране. Глеб видел, что мальчишка боится ошибиться, и от этого страха строчки выходили короткими и сухими, без лишнего слова.