
Полная версия:
VIP
– Чего ждать? – спросила Ирина.
– Пока ситуация не прояснится, – ответил адвокат и поспешил её успокоить. – Вам не о чем волноваться. С этой доказательной базой прокуратура не рискнёт снова выйти на суд. Кончится тем, что дело закроют. Не могу сказать, когда это произойдет, но произойдёт обязательно, у них просто нет другого выхода. А пока наберитесь терпения.
– Спасибо за ценный совет, – съязвила Ирина и повесила трубку.
Ждать. Это нарушало все её планы. Она ожидала решения Верховного суда, чтобы вернуться в Москву и заняться делами медиахолдинга. После дополнительной эмиссии, которую она успела провести до ареста в Риме, у неё было 75 процентов акций. Они стоили не меньше трёхсот миллионов долларов. Она решила продать эти активы. Наигралась в бизнес-вумен, хватит. Руководство холдингом требовало слишком много времени, а времени было жалко. Ирине было уже двадцать восемь лет, она остро чувствовала, что кончается молодость. С неё довольно и радиостанции «Весна», чтобы быть в центре светской жизни Москвы. А покупатели найдутся. Ей и раньше предлагали продать сеть кабельных телеканалов, занимавших всё больший сектор рекламного рынка.
Но придётся ждать. Самое противное – неизвестно сколько. В другом телефонном разговоре адвокат Захаров намекнул, что её, возможно, объявили в международный розыск. Это оставило её равнодушной. Пусть ищут. Ирины Керженцевой нет, есть Ирэн де Бюсси, о которой никто не знает. Она спокойно жила в своей студии на Елисейских полях. Студия была куплена Григорием Вознюком на имя де Бюсси по её французскому паспорту, так было удобнее, меньше формальностей. Сейчас это оказалось очень кстати. Когда она уезжала отдохнуть на море или, как недавно, по делам в Марсель, за порядком в студии присматривала дочь интенданта дома, студентка Сорбонны Мишель. Ирина хорошо ей платила, она была рада всячески ей услужить.
В один из вечеров, когда Ирина возвратилась со скучнейшего приёма в аристократическом доме Парижа, куда её когда-то ввёл первый муж, Мишель перехватила её в холле у лифта. Вид у неё был очень встревоженный.
– Мадам, это, возможно, не моё дело, но хочу предупредить, что приходили два полицейских, спрашивали вас.
– Чего они хотели?
– Не сказали. Спросили, когда вы бываете дома. Я ответила: когда как. Они обещали придти завтра.
– Как они назвали меня?
– Ирэн де Бюсси.
Ирина насторожилась:
– Ты уверена?
– Да, они повторили несколько раз, что им нужна мадам де Бюсси. Я правильно сделала, что предупредила вас?
– Спасибо, Мишель. Очень правильно. Я уеду на несколько дней, присмотри за квартирой.
– Конечно, мадам. Если они снова придут, что сказать?
– Что я уехала. Куда, ты не знаешь.
Де Бюссе. Это было очень опасно. Полиция не могла знать этого имени. И всё-таки знала. Откуда? Но думать об этом было некогда.
Ирина поднялась в студию, поспешно собрала в спортивную сумку самое необходимое, документы, деньги и лэптоп, по которому она всегда смотрела новости из России, и спустилась в гараж. Но машину решила не брать. Она тоже была оформлена на де Бюсси. Случайно остановит дорожная полиция, и это может плохо кончиться. В её памяти были еще слишком свежи воспоминания об аресте в Риме, унизительные подробности экстрадиции и гнетущее ощущение безнадежности, которое она испытала в СИЗО «Лефортово». Будто попала в шестерни бездушной машины, перемалывающей людей, как дрова. Ей очень повезло встретить трогательного Сержа, который помог ей вырваться из этой машины. Странно, что он исчез сразу после суда. Она была бы искренне рада его увидеть, его самоотверженность заслуживала награды. Пыталась ему позвонить, его мобильник не ответил. Послала ему два письма по электронной почте, адрес которой он дал ей в Лефортово, они остались без ответа. Ирина понимала, что в эту страшную машину попала сама, недооценила опасность. Больше такой ошибки она не повторит.
На Елисейских полях она остановила такси и велела ехать в селение в тридцати километрах от Парижа, где у неё был знакомый фермер-винодел, у которого она останавливалась, когда хотела отдохнуть от города. Возле уличного таксофона попросила тормознуть и набрала номер адвоката Захарова.
В Париже было около десяти вечера, в Москве полночь. Но адвокат не выразил никакого неудовольствия неурочным звонком.
– Очень хорошо, что вы позвонили, – сказал он. – Есть важные новости.
– Какие?
– Не по телефону. Нужно встретиться. Я смогу прилететь в Париж завтра вечерним рейсом.
– Вы прилетите в Париж? – поразилась Ирина. – Это так серьезно?
– Боюсь, что да. Как мне вас найти?
– Я встречу вас в аэропорту.
– Будьте внимательны, – попросил адвокат. – Будет крайне досадно, если мы разминёмся.
– Не разминёмся, – заверила его Ирина.
Всю дорогу до фермы она пыталась понять, что всё это значит. Чтобы адвокат Захаров, у которого каждый день расписан до минуты, бросил все дела и прилетел в Париж встретиться с нею – для этого должно было произойти что-то чрезвычайное. Что же случилось в Москве, в этом холодном опасном городе? Какая цепочка событий привела к тому, к чему привела?
У неё появилось ощущение, что и Париж стал опасен. Она сидела, вжавшись в угол такси и напрягаясь, когда по пути попадались машины полиции. И только в гостевом доме, который фермер сдавал знакомым, успокоилась. Никто не знает, где она. Она исчезла, её нет. Здесь она в безопасности.
III
Первым, кто понял, что в деле Ирины Керженцевой происходит что-то не то, был красногорский следователь Молчанов. Второй месяц он ездил в СИЗО «Лефортово» и допрашивал Лежнёва. Тот был откровенным и ничего не скрывал. Протоколы допросов наполнялись подробностями, которые могли убедить любой состав присяжных в обоснованности обвинения. В деле появилась судебная перспектива. Не беда, что Ирина Керженцева не арестована, она будет осуждена заочно, что успешно практиковалось последние годы. Главное, что решение Верховного суда выполнено, дело доследовано и доведено до логического завершения. О ходе допросов Молчанов регулярно информировал прокурора, тот воспринимал доклады благожелательно и даже с некоторым воодушевлением. Успешное завершение этого дела, которое началось с позорного провала обвинения, реабилитировало красногорскую прокуратуру в глазах начальства. За этим могли последовать карьерные изменения и для прокурора, и для молодого следователя.
И вдруг, когда всё шло к завершению, поступило распоряжение сверху: передать дело в Следственный комитет. Молчанов почувствовал себя ограбленным, у него отнимали его тяжело выстраданный успех. Прокурор тоже был недоволен решением, но прореагировал сдержанней: имеют право, на то они и начальство. Он высказал осторожное предположение, что кто-то там, наверху, увидел в деле Ирины Керженцевой возможность укрепить своё положение и продвинуться по службе. Не исключено, что это следствие ведомственной борьбы, которая как началась с решения выделить Следственный комитет из Генпрокуратуры, так и не прекращалась, иногда выплескиваясь в СМИ, но больше проходила невидимо для посторонних, под ковром. Так было на самых верхах, внизу же прокуратура и следователи работали как и раньше, согласовывая свои действия.
Молчанов выполнил приказ, отослал с курьером все материалы дела в Следственный комитет в Техническом переулке, но с обидой не смирился. Голос его срывался от возмущения, когда он рассказывал о решении начальства Панкратову, который регулярно звонил, интересуясь ходом расследования. Панкратова сообщение Молчанова очень заинтересовало. Он приехал в Красногорск и подробно расспросил следователя о том, как всё происходило: в какой форме поступил приказ, кто его подписал. Подумав, согласился с предположением прокурора о том, что это может быть результатом борьбы между Генпрокуратурой и Следственным комитетом, но чувствовалось, что это объяснение его не устроило.
– Кому передано дело? – спросил он.
– Полковнику юстиции Маркову, – ответил Молчанов. – Знаете его?
– Когда-то знал. Но тогда он еще не был полковником.
– Что он за человек?
– Исполнитель. Ничего никогда не делает по собственной инициативе, только по приказу начальства. Он продолжает допросы Лежнёва?
– Откуда я знаю? Дело у нас забрали. Продолжает. А что ему остаётся? Михаил Юрьевич, что за блядство у нас творится? Если с людьми обращаться как с пешками, они и будут пешками. Чего от них ждать?
– Это смотря какие люди. Некоторым удобно быть пешками. Другим не очень. Других всегда мало. Но ими движется жизнь. Банальность, конечно. Но ничего другого сказать не могу. Потому что не знаю.
– А кто знает? – запальчиво спросил Молчанов.
– Никто. Это знание не получают из книг. Только из наблюдений за жизнью. Чем мы и занимаемся. Получая от этого очень сомнительное удовольствие.
Попрощавшись со следователем, Панкратов позвонил Игорю Касаеву:
– Когда ты заканчиваешь?
– В шесть.
– Подъезжай, жду…
Полковник юстиции Марков. Последний раз Панкратов видел его лет пятнадцать назад, когда выручал знакомого водкозаводчика, который неудачно попытался минимизировать налоги. Марков был помощником тогдашнего Генерального прокурора Скуратова и считался надежным, исполнительным работником. После того как на федеральном телеканале показали видеопленку, на которой человек, похожий на Генерального прокурора, развлекался с двумя проститутками, Панкратов ожидал, что карьера Маркова на этом прервётся. Он ошибся. После отставки Скуратова Марков стал главным специалистом Генпрокуратуры, из чего Панкратов сделал вывод, что к появлению видеопленки Марков имел, возможно, какое-то отношение. Он всегда выполнял волю начальства, но Скуратов просчитался, решив, что начальник для Маркова он. Оказалось, не он.
И вот – полковник юстиции, следователь по особо важным делам Следственного комитета. То, что именно ему поручили доследовать дело Ирины Керженцевой, говорило о многом. О том, что делу придаётся особое значение. В чём это значение, Панкратов не понимал, но нутром чувствовал, что в деле появилась какая-то новая сильная сторона. Быстро понять, что это за сторона, было очень важно, если он хотел довести дело до конца. А он этого хотел. И когда желание слабело, затираясь мелочами быта, вспоминал овальную фотографию майора Сергея Старостина, укрепленную на дубовом кресте на Троекуровском кладбище.
Когда Игорь Касаев выслушал, какой оборот приняло дело Ирины Керженцевой, Панкратов напомнил давний их разговор:
– Ты говорил, что сотрудники Интерпола имеют право вмешиваться в уголовные дела на любой стадии. Можешь затребовать в Следственном комитете проколы допросов Лежнёва, которые ведёт Марков? О чём его допрашивал Молчанов, мы знаем. А чего добивается Марков, нужно узнать.
Игорь с сомнением покачал головой.
– Затребовать-то могу, но без толку, пошлют. Не тот уровень. Будут они разговаривать с каким-то капитаном полиции!
– А если подключить Сибирцева?
– И его пошлют. Следственный комитет и Генпрокуратура никого не подпускают к своим делам. Сибирцев, конечно, может настоять, но придётся действовать через замминистра МВД. Сразу пойдут вопросы: а зачем вам это надо, а что вы хотите узнать? Не пойдёт на это Сибирцев. Он хоть и генерал-лейтенант, но прежде всего чиновник, лишняя головная боль ему ни к чему. А что мы хотим узнать, Михаил Юрьевич?
– Понятия не имею, – признался Панкратов. – Но чувствую, что это может быть важным. В дело вмешалась какая-то третья сила. Если наши цели совпадают, всё в порядке. А если нет?
– Сколь времени Марков допрашивает Лежнёва?
– Недели две.
– Нам нужны все протоколы допросов?
– Хватит и одного. Я вижу, у тебя родилась какая-то мысль. Не стесняйся, выкладывай.
– Мысль вот какая, – проговорил Игорь. – Камеры для допросов в Лефортово оборудованы звукозаписью. На предмет пресечь злоупотребления следователей, если они вдруг начнут силой выбивать признания из подследственных. Записи хранятся недели три, потом стираются. У меня хорошие отношения с заместителем начальника СИЗО, мне приходилось там бывать по работе. Нормальный мужик, с ним можно договориться. Даст переписать плёнку. Не даром, конечно. Но это, как вы понимаете, незаконно.
– С каких пор ты стал таким законопослушным? – удивился Панкратов.
– Тлетворное влияние Запада, – буркнул Игорь. – Побыл в Марселе и сразу зауважал закон. Вам не нравится?
– Очень нравится. Но закон тогда закон, когда он закон для всех. Когда одни поступают по закону, а другие как выгодней, это уже не закон, а российская реальность. В которой нам приходится выживать. Договаривайся. Сколько нужно заплатить твоему кадру?
– Думаю, штуки две баксов хватит.
Панкратов достал пачку долларов из ящика письменного стола, отсчитал две тысячи. Напутствовал Игоря:
– Действуй. Жду с хорошими новостями.
– Это уж какие получатся…
Новости, которые они получили через неделю, были не плохие, а очень плохие.
IV
Расшифровка допроса Павла Лежнёва следователем по особо важным делам Следственного комитета РФ полковником юстиции Марковым:
«МАРКОВ. Что-то не пойму я тебя, Лежнёв. Третью неделю мы толчём с тобой воду в ступе. Ты упорно суёшь голову в петлю, а я никак не могу понять почему.
ЛЕЖНЁВ. Я говорю что было. Правду.
МАРКОВ. Что было и правда – разные вещи. Всё зависит от трактовки. Ты что, не понимаешь, к чему приведёт тебя твоя правда?
ЛЕЖНЁВ. Я сотрудничаю со следствием. Следователь Молчанов объяснил мне, что только так я могу рассчитывать на смягчение наказания.
МАРКОВ. И ты ему поверил? Это всегда говорят. У нас в ходу другая поговорка: чистосердечное признание облегчает совесть, но увеличивает срок. Ты уже наговорил себе на пожизненное.
ЛЕЖНЁВ. Значит, Молчанов соврал?
МАРКОВ. Не соврал. Тактический приём, на некоторых действует. На таких, как ты. Здесь не Франция, здесь Россия. Не стоило тебе сюда приезжать. Попал, как кур в ощип.
ЛЕЖНЁВ. Это я уже понял.
МАРКОВ. Раз понял, давай разбираться. С самого начала. Ты утверждаешь, что Ирина Керженцева наняла тебя водителем к мужу, заранее зная, что ты согласишься на преднамеренное убийство Григория Вознюка. Так?
ЛЕЖНЁВ. Так. Она мне это предложила. Прямым текстом.
МАРКОВ. Не спеши, мы до этого дойдём. Почему ты решил, что она сделает тебе это предложение?
ЛЕЖНЁВ. Она знала об аварии, в которой погибла Люсьена Дюруа. В то время она жила в Париже и читала газеты, в них об этом случае много писали.
МАРКОВ. Она прямо сказала об этом?
ЛЕЖНЁВ. Не совсем. Намекнула.
МАРКОВ. Значит, это не факт, а только твои догадки? Правильно?
ЛЕЖНЁВ. Они подтвердились.
МАРКОВ. Опять спешишь. Зафиксируем сказанное. Тебе показалось, что Ирина Керженцева имеет на тебя какие-то планы, но утверждать этого ты не можешь. Так и запишем в протокол. Нет возражений?
ЛЕЖНЁВ. Пишите.
МАРКОВ. Мы начинаем лучше понимать друг друга. Идём дальше. Ты утверждаешь, что Ирина Керженцева предложила тебе устроить аварию на Ново-Рижском шоссе. Кто может подтвердить, что такой разговор действительно был, а не является плодом твоей фантазии?
ЛЕЖНЁВ. Никто. Разговор был без свидетелей. Такие разговоры всегда без свидетелей.
МАРКОВ. Значит, и это твоё заявление ничем не подкрепляется, кроме твоих слов? В протоколах допроса, проведенных следователем Молчановым, ты сказал, что этот предполагаемый разговор произошел наутро после бурной ночи в баре и ты был не вполне трезв? Сказал?
ЛЕЖНЁВ. Сказал. Так и было.
МАРКОВ. Записываю: «Находясь в то утро в состоянии не совсем адекватном из-за неумеренного употребления алкоголя, я допускаю, что никакого разговора вообще не было, а он был порождён моим нетрезвым сознанием».
ЛЕЖНЁВ. К чему вы ведёте?
МАРКОВ. А ты еще не понял? Вытаскиваю твою голову из петли. Твоя судьба меня не очень волнует, но я хочу уберечь наш суд от серьезной ошибки. Самооговор довольно часто встречается среди психически неуравновешенных натур. Таких, как ты.
ЛЕЖНЁВ. Вы считаете меня психопатом?
МАРКОВ. Ты и есть психопат. Живёшь в мире, рожденном твоим больным воображением. То, о чём мы сейчас говорим, это доказывает. Продолжим. Ты утверждаешь, что за некоторое время до аварии на Ново-Рижском шоссе ты обсудил с Ириной Керженцевой план намеченного преступления. Ты подробно изучил место происшествия, а она взялась организовать срочный вызов мужа.
ЛЕЖНЁВ. Так и было.
МАРКОВ. Кто может подтвердить, что такой разговор был? Никто, правильно?
ЛЕЖНЁВ. Почему никто? Есть такой человек. Ирина Керженцева.
МАРКОВ. Она сейчас вне пределов нашей досягаемости. Когда она окажется в России, мы её обязательно допросим. Ты уверен, что на очной ставке она подтвердит твои слова?
ЛЕЖНЁВ. Она не сумасшедшая. Будет всё отрицать.
МАРКОВ. Значит, что? Твоё слово против её слова. Кому поверит суд? Тебе? Очень сомневаюсь. Ты кто? Никто. А она дама с положением в обществе, хозяйка крупного медиахолдинга. Суд присяжных уже однажды полностью её оправдал. То же будет и на этот раз, если дело дойдёт до суда. Ты, Лежнёв, думай о себе. А она о себе сумеет позаботиться.
ЛЕЖНЁВ. Что же, по-вашему, произошло на Ново-Рижском шоссе?
МАРКОВ. Скажу. Следователь Молчанов консультировался с опытными водителями-испытателями на Дмитровском полигоне НАМИ. Они заявили, что специально такую аварию не может устроить никто. Разве что Шумахер. А ты не Шумахер. С этим, надеюсь, не будешь спорить? А произошло вот что. Ирина Керженцева почувствовала себя плохо и позвонила мужу. Он приказал тебе ехать в поселок как можно быстрее. На темном шоссе ты не справился с управлением и врезался в бульдозер. Сам не погиб только по счастливой случайности. Вот это и произошло. А про сговор забудь. Не было никакого сговора.
ЛЕЖНЁВ. Есть протоколы допросов, которые вёл следователь Молчанов. Там я подробно обо всём рассказал.
МАРКОВ. Следователь Молчанов увидел в твоём деле возможность сделать карьеру и вынудил тебя дать признательные показания. Он понесёт за это ответственность.
ЛЕЖНЁВ. Всё равно не проходит. Из Марселя я послал заявление в Генеральную прокуратуру России. В нём всё рассказал.
МАРКОВ. Я читал заявление. Твоё чистосердечное признание только на первый взгляд выглядит убедительно. Когда начинаешь разбираться, всё оказывается бредом. Почему ты его написал?
ЛЕЖНЁВ. Она знает. У нас с ней свои счёты.
МАРКОВ. Вот и объяснение. Ты оклеветал Ирину Керженцеву на почве личных неприязненных отношений. Ты с ней спал?
ЛЕЖНЁВ. Нет.
МАРКОВ. Не дала? Такому красавцу? Это очень обидно, как я тебя понимаю!
ЛЕЖНЁВ. Вы забыли еще об одном. За это дело она заплатила мне восемьсот тысяч евро. Как я объясню эти деньги?
МАРКОВ. Никак. Это твои коммерческие дела. Сумел кинуть неопытную женщину на бабки – радуйся. К нашему делу это никакого отношения не имеет. Ты всё понял, Лежнёв?
ЛЕЖНЁВ. Не всё. Чем это для меня кончится?
МАРКОВ. Ничем. Если будешь себя разумно вести. Дело закроют из-за отсутствия состава преступления, а тебя депортируют во Францию как нежелательного иностранца. Наконец-то мы сдвинулись с мертвой точки. Запомни то, о чём мы сегодня говорили. И стой на этом. На следующих допросах мы подробно пройдемся по каждому эпизоду. Будь здоров, Лежнёв. Контролер, уведите подследственного!..»
– Что же это такое, Михаил Юрьевич? – возмущенно спросил Игорь, когда Панкратов дочитал расшифровку. – Он же отмазывает Лежнёва! Самым нахальным образом!
– Не Лежнёва, – возразил Панкратов. – Он отмазывает Ирину Керженцеву. Почему? Пока не знаю, нужно разбираться.
Их разговор прервал телефонный звонок.
– Михаил Юрьевич, это Файберг, – прозвучал в трубке мужской голос. – Помните меня?
– Конечно, помню. Здравствуйте, Ефим Маркович.
– Нужно встретиться. По делу, которое вас интересовало. Интерес не пропал?
– Наоборот, возрос.
– Подходите через час в кафе на Тверской, где мы с вами разговаривали прошлый раз. Успеете?
– Вполне.
– До встречи!..
– Это кто? – спросил Игорь.
– Бывший финансовый директор медиахолдинга Григория Вознюка. Он может знать то, чего мы не знаем.
Звонок Файнберга Панкратова не удивил. Ни в какую эзотерику он не верил, но допускал, что где-то в ноосфере существует некое информационное поле, в котором, как в Интернете, есть всё. И когда плотно занимаешься каким-то делом, нужные сведения притягиваются из этого поля как бы сами собой. Сейчас, похоже, это и произошло.
V
Панкратов не видел Файберга месяца три, но за это время он заметно изменился. Исчезла озабоченность, даже затравленность, вполне понятная для человека, который в немолодые годы потерял работу, в лице и манере поведения появилась некоторая начальственная вальяжность. Он подъехал к кафе в черной «Ауди А8», приказал водителю отогнать машину на парковку и ждать звонка. Войдя в кафе и увидев Панкратова, подсел к его столику, спросил:
– Вы за рулем?
– Нет, мне от дома досюда двадцать минут пешком.
– Значит, мы можем выпить? Отлично. Два коньяка, двойных, – сделал он заказ подоспевшей официантке. Пожаловался: – Когда нет работы, плохо. Когда есть, тоже ничего хорошего, некогда голову поднять.
– Я вижу, вы нашли неплохую работу, – заметил Панкратов. – Машина с водителем и правительственными номерами. Как вам удалось?
– Хорошие специалисты всегда в цене. Знаете, как говорят артисты? Сначала ты работаешь на имя, а потом имя работает на тебя. Хотите спросить, куда я устроился?
– Любопытно. Но если не хотите, не говорите.
– Вам скажу. Я навёл о вас справки. Вы человек, заслуживающий доверия.
– Вы навели обо мне справки? – удивился Панкратов. – Где?
– У меня широкие информационные возможности. Я работаю советником президента очень серьезной фирмы. Фирма «Союз». Она считается частной, но связана с госструктурами. На очень высоком уровне. Я потому об этом говорю, что это имеет прямое отношения к нашему разговору. Будьте здоровы, Михаил Юрьевич! – поднял он бокал и выпил, не чокаясь.
– Будьте здоровы, Ефим Маркович! – отозвался Панкратов и пригубил свой коньяк.
– Есть какие-нибудь изменения в деле Ирины Керженцевой? – перешёл Файнберг к делу.
– Есть. И они мне очень не нравятся.
– Чем?
– У меня создалось впечатление, что её отмазывают. И силы задействованы очень серьезные.
– Примерно этого я и ожидал. Вы уже поняли, в чём дело?
– Нет.
– Медиахолдинг. То, что я вам сейчас скажу, может быть расценено как должностное преступление с моей стороны. Но не сказать не могу. Меня трясёт, когда я вспоминаю о том, что мой друг на кладбище, а эта гадина раскатывает по заграницам и наслаждается жизнью. Дело вот в чём. Моя фирма хочет прибрать к рукам холдинг Григория. У мадам пакет в 75 процентов акций. Это и есть цель.
Сейчас для этого очень удобный момент. Верховный суд, как вы знаете, отменил оправдательный приговор. У мадам небольшой выбор: скрываться всю жизнь за границей или принять наши условия.
– Вашей фирме нужен весь холдинг?
– Нет. Бумажные таблоиды нас не интересуют, их век проходит. А кабельное телевидение очень интересует. Здесь уже начинается политика. Наверху поняли, что бесцензурное ТВ представляет большую опасность, подогревает общественное недовольство. Все эти белые ленточки, протестные гуляния. Не говоря уже о митингах на Болотной площади и проспекте Сахарова.
– Мне не кажется это серьезным, – заметил Панкратов. – Народ в массе инертен, а интеллигенция погоды не делает.
– Вам не кажется, а им кажется, – возразил Файнберг. – События этой зимы перепугали Кремль до икоты. С Интернетом пока ничего нельзя сделать, а все кабельные сети нужно поставить под контроль, пока не поздно. Это и поручено нашей фирме. Завтра я встречаюсь с адвокатом Захаровым и через него передам мадам предложение, от которого она не сможет отказаться. У него какая-то связь с мадам есть. Не знаю, что вы сможете сделать в этой ситуации, но должен был вам это рассказать. Чтобы вы понимали что к чему.
– Спасибо, Ефим Маркович. Ценю ваше доверие.
Файнберг допил коньяк и посмотрел на часы.
– Моё время истекло.
Бросил в мобильник:
– Подъезжайте.
Потом обратился к Панкратову:
– Держите меня в курсе. Мой телефон вы знаете. Счёт, пожалуйста! – попросил официантку. Дал ей тысячерублевую купюру. – Сдачи не нужно.
– Вы уж совсем держите меня за бедного родственника, – усмехнулся Панкратов. – Я в состоянии заплатить за выпивку.
– Платит фирма. Не разорится. Представительские расходы. Рад был поговорить с вами. Надеюсь, что в следующий раз новости будут лучше. Хоть и не очень в это верю.
Файберг пожал Панкратову руку и вышел из кафе. «Ауди» уже ждала его. Панкратов проводил взглядом машину и набрал на мобильнике номер, по которому звонил только в крайних случаях. Сейчас и был такой случай.