Разорванный контракт. Искра

T. Ash

Разорванный контракт. Искра

Глава 1. Полночь в чужой постели

Горячая вода хлещет по плечам, почти обжигая, но я не делаю её холоднее. Стою под душем, смотрю, как вода стекает в слив. Я намылила шею, и пальцы скользнули по голой коже. Там, где обычно висела тонкая цепочка, было пусто. Я всегда снимала кулон перед работой. И каждый раз, касаясь этого места, вспоминала маму. Она бы не осудила. Она бы просто обняла меня и ничего не сказала. Но её здесь не было. Запах его геля для душа — древесный, с ноткой сандала — прилип ко мне и никак не хочет вымываться. Я пытаюсь смыть Лекси — ту, кем я была последние часы. Я тру кожу так, будто пытаюсь стереть само прикосновение его рук. Следы от его пальцев на талии уже исчезли, но мои руки помнят грубую фактуру его халата. Ноющая боль в пояснице наконец утихает под горячими струями. Моё тело — мой инструмент, сегодня оно работало на износ, и теперь наступает расплата — глухая, вязкая усталость. Я провожу мочалкой по внутренней стороне бедра и думаю о том, что завтра на этой коже не останется ни следа от чужой ночи. Только пустота, которую не смыть никакой водой.

За дверью ванной — тишина. Он уже спит, пожилой бизнесмен с усталыми глазами и печальной складкой у рта. Я оставила его в постели двадцать минут назад, когда убедилась, что дыхание стало ровным и глубоким. Контракт на эту ночь был выполнен. Я чувствовала это физически — тупой болью в пояснице и липким ощущением чужого присутствия на коже Ужин в закрытом ресторане с видом на городские огни, разговоры о его покойной жене, о том, как трудно быть одному в шестьдесят, когда дети выросли и разлетелись по миру. Моя рука в его руке. Мой смех — ровно той громкости, чтобы звучать искренне, но не вульгарно. Мои глаза смотрели на него с пониманием и теплотой.

В моей памяти моментально всплывает его лицо — обветренное, с неглубокими, но уже заметными морщинами у глаз и тяжелыми мешками под ними. Он пах терпким вином и старой бумагой. Когда мы танцевали, его крупная ладонь, сухая и горячая, лежала на моей пояснице чуть ниже, чем следовало, но я не отстранилась. Я даже слегка прижалась к нему, делая вид, что ищу защиты, и услышала, как его дыхание участилось. Это были мои инвестиции. Вложение в то, чтобы он чувствовал себя мужчиной, а не стариком, и чтобы завтра утром на тумбочке оказался конверт с той суммой, которую я заранее выторговала у Марго.

После ужина — эта спальня. Механический танец, в котором я знаю каждое движение наперёд. Он хотел не столько секса, сколько иллюзии близости, возможности снова почувствовать себя нужным. Я дала ему эту иллюзию. Я умею. В этом, собственно, и заключается моя работа — быть зеркалом, в котором клиент видит то, что хочет видеть. Умную собеседницу. Внимательную слушательницу. Женщину, которая восхищается его опытом и не осуждает его слабостей.

Выключаю воду. Капли ещё какое-то время барабанят по мраморному полу, потом стихают. Заворачиваюсь в белый халат, висящий на крючке, — слишком большой, пахнущий кондиционером для белья, а не человеком. Халат, который надевали до меня десятки других. Такая же униформа, как моё чёрное платье на тонких бретелях.

Подхожу к зеркалу. С запотевшей глади на меня смотрит незнакомка с влажными волосами, прилипшими к щекам, и тенями под глазами. Я знаю, что красива, — это мой актив, моя валюта, мой пропуск в мир, где можно заработать достаточно, чтобы не считать мелочь на проезд. Высокие скулы, доставшиеся от мамы, и разрез глаз, который клиенты часто называют «загадочным» или «восточным», хотя во мне нет азиатской крови. Просто удлинённый разрез, придающий лицу выражение спокойной отстранённости. Удобная маска.

Но сейчас, в зеркале чужой ванной, под безжалостным светом ламп, я вижу не маску. Я вижу пустоту. Так легче. Если не вглядываться в собственное отражение, можно не вспоминать, кто ты на самом деле. Можно не думать о том, что где-то там, под слоем грима и отработанных жестов, всё ещё живёт Элис Дюваль — девушка, которая когда-то мечтала создавать красивые дома для счастливых семей.

Я отворачиваюсь от зеркала и выхожу в спальню. Мужчина спит, отвернувшись к стене, его дыхание ровное, почти неслышное. Моё платье лежит на кресле — чёрное, с тонкими бретелями, слишком откровенное, чтобы носить его куда-то, кроме работы. Я одеваюсь быстро, привычными движениями, отработанными до автоматизма. Чёрный шёлк скользит по коже, облегает фигуру. Туфли на высоком каблуке, которые я ненавижу, но которые добавляют мне роста и уверенности.

На прикроватной тумбочке — конверт. Мой гонорар. Я не пересчитываю: сумма оговорена заранее, он платит щедро, не торгуясь. Прячу конверт в сумку — в специальный внутренний карман, который Кира посоветовала сделать на случай, если сумку вырвут из рук на улице. Она всегда думает о таких вещах, Кира. Она вообще мыслит практично, в отличие от меня.

Проверяю телефон. Два пропущенных вызова от Киры и одно сообщение: «Как всё прошло?». Отвечу позже, когда выйду на улицу, когда вдохну ночной воздух, пахнущий бензином и мокрым асфальтом. Сейчас я хочу только одного — поскорее уйти отсюда.

В прихожей задерживаюсь у высокого напольного зеркала в тяжёлой золочёной раме. Вижу себя целиком — высокая, стройная, в чёрном платье, с идеально уложенными волосами, которые, впрочем, уже растрепались. Достаю из сумки маленький золотой медальон на тонкой цепочке. Перед выходом на работу я всегда его снимаю. Это единственное, к чему мне страшно прикасаться грязными руками. Единственное, что осталось от мамы. Я не хочу, чтобы энергия этого места, этих ночей, этих чужих рук касалась его.

Я сжала кулон в кулаке, и перед глазами встал холодный свет больничной лампы — безжалостный, как чертёж, на котором не осталось места для надежды

Перед внутренним взором — мамина улыбка, её мягкий голос: «Ты будешь дизайнером, Элис. Ты создашь такие дома, что люди будут плакать от счастья». Она говорила это в больничной палате, подключённая к капельнице, когда мы обе знали, что шансов почти нет. Я держала её за руку — тонкую, почти невесомую — и кивала, глотая слёзы. Я обещала ей. Я держу обещание. Просто способ оказался не совсем тот, который она бы одобрила.

Флешбек накрывает внезапно, как всегда, когда я беру в руки кулон. Я не успеваю поставить блок.

В тот момент, когда холодный металл касается моей ладони, воздух в прихожей становится густым и удушливым, пропахшим карболкой и увядшими хризантемами. Мне снова восемнадцать. Больничная палата — узкая, с выцветшими от времени стенами цвета слоновой кости. Мама лежит на жесткой, накрахмаленной до состояния картона простыне, и её рука, когда-то уверенно державшая кисть и смешивавшая акварель, теперь выглядит как прозрачная, тонкая ветка. Я смотрю на её осунувшееся лицо, на котором заострились скулы, и чувствую, как внутри меня закипает тоска.

— Ты не волнуйся, малышка, — шепчет она, сжимая мои пальцы с неожиданной, почти болезненной силой. — Генри позаботится о тебе. Он обещал.

В её глазах — лихорадочный блеск. Она верит в это обещание так же свято, как я когда-то верила в Деда Мороза. Отчим стоит в дверях, скрестив руки на груди. На нём его рабочий костюм — темно-синий, с небрежно расстегнутым воротом. Я смотрю на его сжатые челюсти и на то, как он переминается с ноги на ногу, не глядя на маму. Он пахнет табаком и чем-то металлическим. Я слишком молода, чтобы понять этот взгляд — взгляд человека, который ждёт, когда наступит его час, но я чувствую его кожей. Как холодок, пробегающий по спине.

— Обещай, что получишь образование, — мама приподнимается на локте, превозмогая боль. — Ты такая талантливая, Элис. Не позволяй никому тебя остановить. Ты будешь создавать такие дома, что люди будут плакать от счастья...

— Обещаю, мам. Обещаю.

Её улыбка — последняя, которую я вижу на её лице — обжигает меня. Она снимает с шеи кулон, и тонкая цепочка тихо звенит в тишине палаты. Она надевает его на меня, и я чувствую, как от металла исходит тепло, которого уже почти нет в её теле.

Она улыбается и откидывается на подушку. А потом просит меня наклониться и снимает с себя кулон — тот самый маленький золотой медальон.

— Носи его. Помни — ты сильнее, чем думаешь. Я всегда буду с тобой.

Через три дня мама закрыла глаза навсегда. А спустя три недели после похорон я вернулась из университета и нашла свои вещи сложенными в картонные коробки у входа.

— Это дом моей матери, — сказала я Генри, всё ещё не веря, всё ещё надеясь, что это какая-то ошибка.

Он даже не поднял глаз от бумаг.

— Он был записан на неё, а после смерти перешёл ко мне как к супругу. Ты совершеннолетняя, Элис. Я не обязан тебя содержать.

— Но мама сказала...

— Твоя мать оставила долги. Лечение, кредиты — всё это теперь моя головная боль. Скажи спасибо, что я не требую с тебя компенсации.

Я стояла в прихожей дома, где выросла, и смотрела на человека, которого мама любила. Человека, который клялся ей в верности. И понимала: он ждал. Всё это время он просто ждал, когда она умрёт, чтобы получить дом и избавиться от меня.

Я сжала в руке кулон и ушла. С одной спортивной сумкой, в которой поместилась вся моя прежняя жизнь, и с чувством, что земля уходит из-под ног.

В тот день я в последний раз смотрела на входную дверь, обитую потертым дерматином. Генри стоял на пороге, опираясь плечом о дверной косяк, и не сказал мне ни слова. Только когда я уже начала спускаться по лестнице, он окликнул меня:

— Забери свой мусор из гаража. Он мне не нужен.

Мусор. Он назвал вещи моей матери — её этюдники, её книги по искусству, её эскизы — мусором. Я не обернулась. Спустилась на первый этаж, вышла на улицу, и ноябрьский ветер ударил мне в лицо, обжигая щеки. Я стояла на крыльце, прижимая к груди спортивную сумку, и смотрела, как он запирает за собой дверь. Звук поворота ключа в замке эхом отозвался где-то внутри меня — там, где жила надежда.

Теперь я знаю, что чувствуешь ты, мам. Эта мысль промелькнула тогда и застряла в сердце на долгие годы. Ощущение, что родной дом стал чужим, а тёплый очаг превратился в ледяную, запертую крепость. И с этим чувством я пошла вперёд, сжимая в ладони маленький золотой медальон.

В этом кулоне, который мама сняла с себя на смертном одре, для меня хранился не только её образ. Хранился её голос, когда она, перебирая мои детские наброски домов, говорила: "Ты видишь пространство, Элис. Ты чувствуешь, где человеку будет тепло, а где — холодно. Ты создаёшь не просто комнаты, ты создаёшь судьбы". Она брала мою детскую ладонь, обводила моим пальцем свои чернильные линии, и я слышала её смех. В тот момент, стоя в чужой прихожей, я поняла: я строю убежища для других не просто потому, что умею, а потому что обещала маме продолжать её работу. В каждой стене я пытаюсь найти тепло, которое она вкладывала в свои картины

Я открываю глаза. В зеркале прихожей снова я — с кулоном в руке и усталым взглядом. Прошлое отступает, прячется обратно в тёмный угол, где я держу его запертым большую часть времени. Застёгиваю цепочку на шее, прячу медальон под блузку. Туда, где его никто не увидит. Туда, где он будет в безопасности.

Я вызываю такси, стараясь не шуметь. Лифт плавно спускает меня с двадцатого этажа в холл. Ночной портье провожает меня равнодушным взглядом — он привык, что из этого отеля женщины выходят в разное время суток.

На улице меня встречает прохладный воздух и мелкий дождь. Город спит, но не совсем — где-то шумят машины, светятся окна небоскребов, мерцают вывески круглосуточных заведений. Я сажусь в такси, называю адрес, откидываюсь на сиденье.

Телефон снова вибрирует. Кира: «Ты долго. Я волнуюсь».

Набираю ответ: «Еду. Всё ок».

Я откидываюсь на влажное, чуть пахнущее бензином кожаное сиденье, и холодок от ткани проникает сквозь тонкую ткань чёрного платья. На улице мелкий, колючий дождь — он стучит по стеклу, размывая огни в тёплые, расплывающиеся пятна. Мои пальцы, всё ещё сжимающие экран телефона, дрожат. Не от холода — от нервного напряжения, которое, как струна, натянута до предела.

Завтра я буду сидеть в аудитории, а потом поеду на выставку. Студенты с горящими глазами будут обсуждать свои проекты — их светлые, искренние мечты о красивых домах. А я буду стоять рядом с макетом «Убежища» и улыбаться, притворяясь, что мы с ними — из одного мира. Что я не провела только что ночь в чужой постели, не успокаивала чужую душу своими прикосновениями и не держала в кармане плату за то, чтобы выжить. Мой макет станет моим доказательством. Моим алиби.

И я смотрю на своё отражение в запотевшем стекле такси. Там — чужая, уставшая женщина. Завтра, когда утренний свет пробьётся сквозь шторы, я сотру эту маску, надену белую блузку, зачешу волосы в тугой пучок и снова стану Элис. Но сейчас, в этом такси, я чувствую, как Лекси всё ещё сидит у меня на плечах, тяжело, как груз. И мне страшно, что завтра у меня не хватит сил сбросить её.

За окном проплывают огни ночного города — жёлтые, красные, синие. Я смотрю на них и думаю о том, что завтра важный день. Студенческая выставка. Мой проект. Мой шанс напомнить себе, кто я на самом деле.

Если бы я только знала, кого встречу на этой выставке, я бы, наверное, не спала всю ночь от ужаса. Или от предчувствия. Но я не знала. Поэтому просто закрыла глаза и позволила себе несколько минут тишины, прежде чем вернуться в свою другую жизнь.

Глава 2. Текстура долга

Я просыпаюсь от того, что солнечный луч пробивается сквозь неплотно задёрнутые шторы и падает прямо на лицо. На несколько секунд замираю, не открывая глаз, пытаясь удержать остатки сна — там было что-то хорошее, что-то про маму и про море, на котором мы были, когда мне было десять. Но сон тает, как туман над водой, и реальность возвращается.

Я открываю глаза. Первое, что вижу, — пыльное пятно на потолке от старого протекания. В нос бьёт кисловатый запах немытой посуды и горьковатый аромат кофе — Кира уже встала. Я пробую пошевелиться, позвоночник издаёт тихий хруст. Шейные мышцы забиты камнем от неудобной позы, плечо затекло. Это плата за иллюзию мягкости. Я медленно сажусь, опираясь на локоть, и чувствую, как ломит поясницу. Ритм жизни на этом диване — это ритм боли, чередующийся с короткими периодами забытья.

Реальность — это продавленный диван, на котором я сплю, потому что кровать сломалась полгода назад, а на новую нет денег. Это звуки просыпающегося города за окном — гул машин, крики чаек (мы живём недалеко от набережной, это единственный плюс этого района). Это ноющая боль в пояснице после сна в неудобной позе.

Я сажусь и оглядываю комнату. Она маленькая, но уютная — я постаралась сделать её такой. Стены выкрашены в тёплый кремовый, на окнах — шторы, которые я сшила сама из уценённой ткани. На столе — стопки книг по архитектуре и дизайну, ноутбук с треснувшим уголком экрана, образцы тканей и красок. Стены увешаны эскизами — моими и чужими, которые я собираю для вдохновения.

Мой взгляд падает на макет «Убежища», стоящий на подоконнике. Утренний свет уже начал пробиваться сквозь неплотно задёрнутые шторы, и его лучи скользят по картонной крыше, по крошечному световому колодцу, который я с таким трудом вырезала. Этот макет — не просто проект. Это моя икона. Мой якорь, который держит меня на плаву в этом море грязи, долгов и лжи. Когда я смотрю на него, я вижу не клей и картон, я вижу себя — ту, которая ещё не сдалась. Я провожу пальцем по краю подоконника, собирая пыль, и чувствую шероховатость дерева. Мне нужно запомнить это ощущение, чтобы не забыть, кто я на самом деле. Не Лекси. Элис. Та, которая создаёт убежища, даже если сама в них не живёт.

Я накидываю халат и выхожу в общую зону. Наша квартира — это две крошечные комнаты, кухня, совмещённая с гостиной, и ванная с вечно капающим краном. Мебель старая, доставшаяся от предыдущих жильцов, но мы с Кирой постарались придать ей вид: пледы, подушки, пара постеров на стенах. Кира говорит, что это «богемный шик». Я говорю, что это «бедность с претензией». Но в любом случае это наш дом.

Кира сидит за маленьким кухонным столом с чашкой кофе и листает что-то в телефоне. При моём появлении она поднимает глаза — ярко-голубые, подведённые чёрной подводкой, с длинными нарощенными ресницами. Кира вообще яркая: платиновые волосы, татуировка-змея на предплечье, красная помада. Но сегодня, под этой идеальной подводкой, я заметила тени, которых не было вчера. Взгляд расфокусирован. Она листала ленту, но явно думала о чём-то своём — Кира тоже пряталась, просто лучше меня. В нашей серой реальности она казалась экзотической птицей, которая забыла, как петь.

— Выспалась? — спрашивает она вместо приветствия.

— Более-менее.

Я наливаю себе кофе из турки (Кира варит его по-восточному, густой и сладкий) и сажусь напротив.

Она сидит на табурете, поджав под себя ногу, и её утренний вид, несмотря на идеальный макияж, кажется немного уставшим. Её искусственные ресницы отбрасывают маленькие тени на щеки, когда она щурится от яркого света экрана телефона. Я делаю глоток горячего, терпкого кофе, и обжигающий горький вкус разливается по языку, оставляя сладкое послевкусие. Я смотрю на её пальцы с идеальным маникюром — она называет это «инвестицией в боевой вид».

На столе, помимо чашек, разложены счета. Квитанции за квартиру, электричество, интернет. И главный — счёт из университета за следующий семестр. Я стараюсь на него не смотреть, но он, как магнит, притягивает взгляд.

— Я вчера заплатила за свет и интернет, — говорит Кира, проследив мой взгляд. — Осталась квартплата и твой универ.

Я киваю и вынимаю из сумки конверт, который вчера дал клиент. Отсчитываю купюры. Половину откладываю — это на учёбу. Вторую половину оставляю на жизнь. Денег всё равно не хватает, но уже лучше, чем было неделю назад.

— Надо ещё оплатить материалы для макета, — говорю я, прикидывая в уме бюджет. — Я задолжала в мастерской.

— Сколько?

— Сто пятьдесят.

Кира морщится, но ничего не говорит. Мы обе знаем, что сто пятьдесят — это не та сумма, которую можно просто достать из кармана.

— У меня есть заказ на выходные — говорит она после паузы. — Если хочешь, могу попросить, чтобы тебя тоже взяли. Там корпоратив, нужно сопровождать двух партнёров. Платят хорошо.

Я отпиваю кофе. Он обжигает язык, но я почти не чувствую вкуса.

— Я подумаю.

— Думай быстрее, пока место не заняли.

Кира допивает кофе и встаёт. Она идёт в ванную, а я остаюсь за столом, глядя на разложенные счета. Цифры скачут перед глазами. Я достаю телефон, открываю приложение банка. Баланс: минус четыреста двадцать долларов. Задолженность по кредитной карте. Общий долг за обучение: тридцать две тысячи.. Я смотрю на эту цифру и чувствую, как внутри всё сжимается в тугой узел.

Тридцать две тысячи долларов. Это стоимость моей мечты.

Но чья это мечта? Эта цифра пульсирует на экране, отражаясь в запотевшем стекле моего старого ноутбука. Я создаю убежища для других. Я проектирую дома, где люди будут чувствовать себя в безопасности, потому что сама не знаю этого чувства. Я впускаю в свои проекты чужие жизни, чужие слёзы, чужие надежды. А мои собственные стены — это всего лишь декорации из дешёвого картона и пары слоёв краски, под которыми проступает старая, шершавая правда.

Впервые за три года я спросила себя: а кто построит дом для меня? Кто рассчитает угол падения света для моей гостиной? И могу ли я, девушка, которая продаёт свои прикосновения по ночам, считать себя достойной собственного светового колодца?

Мои пальцы, всё ещё хранящие тепло его рук, касаются маминого кулона. Металл холодный, гладкий. «Ты сильнее, чем думаешь». Но мама не знала, что иногда сильная — это та, которая может признаться себе в слабости. И я боюсь, что в этом мире, где всё продаётся и покупается, моя мечта — это просто роскошь, которую я не могу себе позволить. Но я всё равно хочу за неё бороться. Просто сейчас я ещё не знаю как.

Я помню, как поступала в университет. Мне было девятнадцать, я жила у Киры и работала в кафе. Денег катастрофически не хватало, но я верила, что справлюсь. Что возьму кредит на образование, а потом, когда стану успешным дизайнером, выплачу его за пару лет. Тогда это казалось простым и понятным планом.

Но жизнь внесла коррективы. Кредит на образование — это не просто сумма, которую ты берёшь и возвращаешь. Это проценты, которые растут, как снежный ком. Это необходимость платить каждый семестр, иначе тебя отчислят. Это постоянный страх, что однажды ты не сможешь внести очередной платёж — и всё, мечта разобьётся.

Я помню, как Кира впервые рассказала мне об агентстве. Мы сидели на этой самой кухне, и я плакала над очередным счётом.

— Послушай, — сказала она тогда. — Я понимаю, это не то, о чём ты мечтала. Но это способ выжить. Способ остаться в университете. Ты же хочешь закончить?

Я хотела. Я хочу до сих пор. Потому что, если я не закончу университет, всё это будет зря. Все эти ночи в чужих постелях, все эти улыбки, которые я ненавижу. Если я не получу диплом, значит, я продавала себя просто так. А это я не смогу себе простить.

Звонок телефона вырывает меня из размышлений. Номер незнакомый, но я знаю, кто это. Агентство.

— Алло?

— Лекси, привет, это Марго, — голос администратора звучит бодро, как всегда. — У нас есть предложение на выходные...

Голос ударил в ухо, и меня мгновенно затошнило. От одного её "Лекси" желчь подступила к горлу. Я смотрела на эскиз "Убежища" и невидящим взглядом считала палочки светового колодца, пока она диктовала условия. Её слова "клиент щедрый" я слышала десятки раз, но сейчас они отдают особенной горечью. За спиной встаёт весь мой долг, я почти физически вижу его в отражении чайной ложки. Воздух на кухне становится тяжёлым, пропитанным запахом старого кофе и вязкой тишины.

— Сколько?

— Восемь тысяч за три дня плюс подарки.

Восемь тысяч. Это даст мне передышку на какое-то время.

— Я согласна, — слышу я свой голос, будто он принадлежит кому-то другому. В этом слове, в этом согласии, я снова делаю шаг в ту сторону, от которой отчаянно пыталась убежать, закрывая за собой дверь в мир Элис.

— Отлично. Скину детали в сообщении.

Марго отключается. Я кладу телефон на стол и смотрю на свои эскизы на стене. Пространство, которое я придумала, — светлое, чистое, безопасное. Там нет места грязным деньгам и чужим прикосновениям. Там есть только гармония и покой.

Смогу ли я когда-нибудь жить в таком пространстве? Или я навсегда останусь здесь — в мире, где за всё нужно платить собой?

Кира возвращается из ванной. Она уже при полном макияже, волосы уложены, на ней короткий топ и джинсы. Выглядит как фотомодель в выходной день.

— Что сказала Марго?

— Заказ на выходные Три дня.

— Хорошо. Справимся.

Она говорит это легко, без тени сомнения. Для неё эскорт — действительно просто работа. Кира умеет отделять себя от того, что делает. Она не рефлексирует, не терзается чувством вины, не плачет по ночам. Я иногда завидую ей. Иногда — жалею. Потому что, когда ты так долго притворяешься, что тебе всё равно, однажды ты действительно перестаёшь чувствовать. А это, наверное, страшнее всего.

Я допиваю кофе и иду собираться. Сегодня важный день. Сегодня я снова буду Элис Дюваль, студенткой-дизайнером, которая верит в своё будущее.

Смотрю на себя в зеркало. Да, так лучше. Так я похожа на человека, которым хочу стать.

Я провожу пальцами по своим волосам, туго стягивая их в гладкий пучок на затылке. Белая блузка — жёсткая, накрахмаленная, пахнущая дешёвым порошком — скрывает мои плечи и ключицы. Мамин кулон я убираю под ткань, чтобы он согревал кожу у самого сердца, оставаясь невидимым для чужих глаз. Я смотрю на своё отражение в треснувшем зеркале. Никакой красной помады. Никакого блеска. Только бледный, собранный взгляд и плотно сжатые губы. Студентка Элис. Мне почти удалось убедить себя, что я именно она и есть. Что Лекси осталась в такси, в чужой постели, в ночных клубах. Я беру в руки папку с эскизами, и на мгновение задерживаю дыхание. Мне нужно запомнить это ощущение — твёрдый картон, шершавый край бумаги, надежду, которую я вложила в эти листы. Потому что завтра, когда я снова стану Лекси, мне будет за что зацепиться.