скачать книгу бесплатно
32. Холодов Борис («Вот еще одно наказание на мою голову! Интересно, за что? И грехов-то таких нет!»);
33. Янченко Владимир («Тюлень!»);
34. Ярославцева Марина («Что бы я без нее делала со всеми этими?.. Впрочем, я все это терплю ради нее – а кто еще ей поможет?»)».
Список закончился. Хочешь – не хочешь, а за характеристики надо браться. Лариса Антоновна положила перед собой чистый лист бумаги, но не успела написать ни единой строчки. Коротко скрипнул стул под Городецким: учитель физкультуры всем туловищем повернулся к ней.
– Что ты там своей Калининой настряпала? – спросил он непривычно жестко.
– Что за тон, Игорь Алексеевич? – попыталась возмутиться Лариса Антоновна, но прозвучал ее голос не так уверенно, как обычно, и она принялась внимательно разглядывать список.
– Что ты ей написала? – требовательно повторил Городецкий. – Ее же затрясло, когда она в эту бумажку глянула!
– А что я могу написать? Что есть, то и написала… Ничего не прибавила и не убавила.
– А что за девочка? – робко поинтересовалась Алиса Александровна. – Не та, случайно?..
Она замолчала: продолжения не требовалось, поскольку дикая история, случившаяся с Элей Калининой, была известна всей школе.
– Именно! – подтвердил Игорь Алексеевич. – А ну-ка, ну-ка!.. – он поднялся с места и, прежде чем Лариса Антоновна успела опомниться, бесцеремонно цапнул у нее из-под носа верхнюю папку, достал оттуда второй экземпляр характеристики и быстро просмотрел. – Угу-у… «Училась значительно хуже своих возможностей»… А почему – ты знаешь, классный руководитель? Что у нее дома творится – знаешь? Почему ж ты не написала, что обстановка для занятий – неблагоприятная?
– Семья неблагополучная? – так же несмело спросила Алиса Александровна.
– Более чем!.. – Городецкий смерил Ларису Антоновну уничтожающим взглядом. – Мать умерла от рака, отец женился второй раз, у мачехи своих двое, да еще один родился. Отец у мачехи под каблуком, а мачеха – гадюка.
– На редкость культурная женщина, – возразила Лариса Антоновна, по-прежнему не поднимая глаз.
– С нами – возможно! – ядовито согласился Игорь Алексеевич. – А как она с девочкой обращается – это ж волосы дыбом, когда послушаешь! Да и детки ее не лучше – познакомился, когда замещал Валентину однажды… Погодите, они как раз в седьмой класс перешли, с сентября химию учить начнут – так что ваша любовь еще впереди, как у Стругацких один персонаж выразился… Антон и Антонина, запомните… двойняшки… Они же эту Элю несчастную сгрызли заживо! Просто так, что ли, ребенок к шестому классу седеть начал?.. Я, когда пришел к ним на первый урок, в шоке был: стоит козявка (иначе не назовешь), предпоследняя в шеренге, мне по пояс – и уже с сединой, причем, заметной!.. А в конце восьмого – вон, сами видели: чуть не наполовину!.. Про мачеху мне не она рассказывала – ребята и из твоего класса, и из моего. Хотя, я так думаю, они тоже всего не знают… У нее же друзей в классе нет, поделиться не с кем… – Городецкий вложил в эти слова максимум сарказма. – Ну, если только Юрик Филимонов что-нибудь из-за стенки услышит и в классе расскажет. Хотя он много чего слышал, уже этого вполне хватит… Да еще из моего класса двое… Дальше вот… – он снова заглянул в характеристику. – «С мнением родителей не считается». Это, я так понимаю, мачехе не нравится то, что она музыкой занимается, да еще и в музыкальное училище решила поступать… Но для человека непосвященного это может означать все, что угодно… Дальше… «Часто отсутствует дома в вечернее время»… А? Неплохо? Прочитаешь – и все ясно: потаскушка растет! Точнее, почти выросла… Да?.. Что же ты не пишешь, что она по вечерам ходила в музыкальную школу уроки учить? Хотя у нее инструмент есть, от матери остался! Что ж ты не написала, что мачеха ей не разрешала дома заниматься?.. То малыш спит, то ей Элькино брыньканье, видите ли, надоело… это ее слово, она про Элину игру иначе не говорит, даже я знаю… А Эля за это «брыньканье», между прочим, диплом на международном конкурсе в прошлом году получила! Пусть на юниорском, пусть не первое место – но конкурс-то все-таки международный! Это сколько же там пианистов было – да из разных стран? Да попробуй еще до третьего тура дойти – половина уже на первом вылетает! А диплом, знаешь ли, это как бы четвертое-пятое место. Для ее прошлогодних четырнадцати лет – очень неплохая заявка. А ты про какую-то несчастную школьную самодеятельность тут чего-то… Вместо того, чтобы девчонку похвалить, с грязью мешаешь! Лариса, скажи честно: ты и в милицию такую же характеристику написала? Поэтому она сама оказалась виновата во всем?
– Господи! – по-детски беспомощно пискнула Алиса Александровна, которая вдруг по-новому увидела ЧП, случившееся полтора месяца назад. – Это, значит, она из школы возвращалась?
– А откуда же? С танцев, что ли? Или из ресторана? Так ей туда не с чем идти: ей мачеха пяти копеек на пирожок ни разу не дала, все время девчонки подкармливают… которые как бы «не друзья». Да и одета она так, что в ресторан не пустят – даже на порог! – учитель физкультуры швырнул Элину характеристику на стол перед Ярославцевой и заходил туда-сюда, как челнок. – Школа рядом, поэтому девчонку никто не встречал. А один раз не повезло – наскочила на мальчиков, которым было скучно. Или наоборот – слишком весело… А мальчики, я тебе скажу, Алиса, – один лучше другого. Точнее, родители их: у одного мама в горкоме партии, у второго – папа какая-то торговая шишка, а у третьего папа – заместитель областного прокурора, Кольцов… Слышала про такого?.. Вот и кинулись наши добрые дяди и тети заминать эту историю. А чтобы замять, сама понимаешь, надо было все повернуть так, будто Калинина сама во всем виновата: вот если бы она занималась общественной работой и в самодеятельности участвовала, то на музыкальную у нее не было бы времени, по вечерам она сидела бы дома и учила уроки, и ничего с ней не случилось бы!.. – от злости физкультурник аж взвизгнул. – Это еще не все… Потом отец ее за что-то избил так, что она попала в больницу – селезенка лопнула. Я думаю, это в связи все с той же историей… Сама понимаешь – долг платежом красен, поэтому на этот раз Кольцов помог замять дело… Ларисин одноклассник, участковый, рассказывал… он тут часто заходит – почему-то любит школу до сих пор… Вот… рассказывал, как на них давили, чтобы дело до суда не дошло – ну, дескать, папа, конечно, перегнул малость, но с ТАКОЙ дочерью у него терпение, видите ли, кончилось, потому сорвался. Дело, мол, семейное, с отцом разъяснительную беседу провели: девочка у вас, мол, сложная, никто не спорит, но битье – не метод воспитания, тем более, вон какой результат получился… Угу… он все учел, исправится, больше так не будет… Прямо детсад!.. А она почти месяц в больнице провалялась, даже экзамены не сдавала, ей итоговые оценки по текущим выставили, – Игорь Алексеевич мельком взглянул в окно. – Ой, она, оказывается, еще не ушла! Лариса, я догоню ее! Перепиши ей эту характеристику – не добивай девчонку!
И, не дожидаясь ответа, выбежал из учительской. Лариса Антоновна тоже посмотрела в окно. Отсюда, из окна учительской, были видны три неширокие аллеи, ведущие к выходам на разные улицы. По одной из аллеек брела маленькая фигурка в белой безрукавной кофточке и светло-серой короткой юбке. Наверное, Эля все это время плакала в каком-нибудь пустом классе – вот только сейчас ушла…
Когда Городецкий выскочил на порог школы, девочки уже не было видно. Игорь Алексеевич прибавил шагу.
– Калинина! Подожди! – крикнул он, выбегая на улицу.
И растерянно остановился. Ученица исчезла: то ли свернула в проходной двор, то ли села в троллейбус, который только что отошел от остановки, находившейся возле школы. Он не поленился – пробежал до проходного, но девочки там не оказалось. Значит, уехала. Раздосадованный учитель повернул обратно.
Обе химички сидели, уткнувшись в свои бумажки. На скрип двери обернулась одна Алиса Александровна; Ярославцева сделала вид, будто всецело поглощена работой над характеристиками. Городецкий сел за свой стол и взял авторучку. Некоторое время все молчали.
– Что это у вас так тихо? – поинтересовалась, входя, учительница русского языка и литературы Любовь Михайловна Антипова, невысокая крепенькая девушка, круглолицая, с чуть вздернутым носиком, с короткими волнистыми волосами.
– Сейчас исправим, – мрачно пообещал Игорь Алексеевич. – Громко будет…
Любовь Михайловна разложила на соседнем столе огромную толстенную тетрадищу, сшитую и склеенную из нескольких «амбарных» книг, – сводную ведомость успеваемости школы – и, усевшись поудобнее, с интересом посмотрела на учителя физкультуры.
– Игорек, тебя невеста бросила? Ты что такой хмурый?
– Да вот… – он в упор посмотрел на Ларису Антоновну. – Эта мама классная Калининой характеристику изгадила, вообще не подумала, КУДА девчонка поступает.
– Серьезно?! – ахнула Любовь Михайловна.
– Я так понимаю, в музыкальное? – спросила Алиса Александровна.
– В музыкальное, – круглое детское лицо Любови Михайловны стало озабоченным. – Но все зависит от того, что в характеристике, – а то и документы могут не принять! Заведение все-таки серьезное – хоть и училище, но вузу не уступит.
– Скорее всего, не примут, – хмуро произнес Игорь Алексеевич. – Она ее там так представила… Да еще, насколько я понял, по поведению «неуд» ей влепила.
– «Неуд»? За что?! – учительница литературы с ужасом смотрела на Ларису Антоновну. – Лариса, что ты сделала?!. Как ты могла?!. Просто так! Ни за что! Кому ты этот «неуд» поставила – ты хоть бы подумала! Сироте беззащитной! Да если бы она в самом деле хоть в чем-нибудь была виновата!.. И то люди стараются в любом случае ребенку помочь – вдруг потом все наладится? А ты… – Любовь Михайловна схватилась за голову. – Боже мой! Куда же она теперь пойдет?
– Ну, в техникум какой-нибудь возьмут, – робко заметила Алиса Александровна. – ПТУ, в крайнем случае… В школе можно остаться. В другую школу перейти… Какой-нибудь выход все равно должен быть!
– Аля, какое ПТУ? О чем ты? – горячо возразила Любовь Михайловна. – Она – талантливая пианистка! – и, видя по лицу Ларисы Антоновны, что та с ней не согласна, с вызовом повторила: – Да, талантливая!
– Несмотря на то, что в школьной самодеятельности не участвовала… – вставил Игорь Алексеевич.
– Да почему – «не участвовала»? Она же часто выступала! В хоре, может, не пела, а на рояле-то играла, ты же знаешь… Почему все считают, что самодеятельность стоит выше профессионализма, и почему думают, что играть легче, чем петь?.. Прямо помешались на этом пении! Если человек в хоре не поет – то прямо уже и не человек!.. А ты попробуй сыграй что-нибудь! Настоящее – не «Мурку» какую-нибудь! И не «Чижика» одним пальцем! И тоже – по-настоящему!.. Да в хоре ты не один, а пианисту прятаться не за кем… Она в конкурсах участвовала, даже уже не городских – республиканские, Всесоюзный, международный – это ни о чем не говорит?!. А на вечере старинной музыки в филармонии я сама ее слышала, она концерт Баха для клавесина с оркестром играла… Правда, тоже на рояле – клавесинов же у нас в филармонии не водится… Нет, ну как же… – Любовь Михайловна перевела взгляд на учителя физкультуры. – Игорь, что теперь делать?
– А что сделаешь? – угрюмо проговорил тот. – Ну, характеристику, допустим, можно переписать. А свидетельство? «Неуд» же остается! Если и свидетельство переоформлять – это же такая волокита!.. Кому-то в гороно идти, акты составлять… что оценка поставлена ошибочно, свидетельство номер такой-то считать недействительным… как-то так… Родители, мне кажется, не пойдут, классный руководитель, насколько я понимаю, тоже… – он снова бросил на Ларису Антоновну недобрый взгляд. – А мы с тобой что сделаем? Просто учителя, молодые, рядовые, неопытные, что-то там о себе возомнили, какую-то там справедливость восстанавливать надумали… а я вообще физкультурник, кто физкультурников да музыкантов всерьез принимает? Был бы кто-то из нас ее классным руководителем… А в таком случае ничего этого и не было бы – ни ты, ни я не допустили бы!
– Просмотрели мы девочку! – с горечью произнесла учительница литературы.
– Просмотрели, – вздохнул Игорь Алексеевич. – Нет, а, если разобраться, что такое – «просмотрели»? – он вдруг снова вскочил из-за стола и заметался по учительской. – Ты могла подумать, что Лариска до такой подлости дойдет?
Любовь Михайловна, закусив губу и по-прежнему глядя на всех расширенными глазами, мотнула головой – нет, дескать, такого даже подумать не могла. Ларису Антоновну затрясло. Тоже поднявшись, она стала нервно собирать документы.
– Вас бы на мое место! – закричала она срывающимся голосом. – Директор с Изольдой постоянно над душой стоят! Из горкома звонят, из треста звонят, из прокуратуры звонят!..
И, прижимая к груди кривую стопку папок, выбежала за дверь. Ее небольшая неприязнь к учителю физкультуры в считанные секунды, многократно увеличившись, почти переросла в ненависть. Легко быть честным и порядочным, имея в резерве такую защиту, как у него! Будь ее папой светило-нейрохирург профессор Городецкий, у которого в неоплатном долгу САМ – Первый секретарь обкома партии Томилин, – она тоже проявила бы принципиальность! И наплевала бы на грозные должности пап и мам, вырастивших подонков! А попробовал бы кто-то на нее надавить – не надо, мол, мальчикам жизнь портить, – она бы со слезами к папе: ах, папочка, меня заставляют поступить непорядочно, как быть? А папочка позвонил бы первому лицу в области – Первому секретарю обкома КПСС, сын которого попал в страшную аварию и мог бы провести в инвалидной коляске всю оставшуюся жизнь (это при условии, если еще жив остался бы) … На неофициальном уровне, наверное, вся область знала, что Томилин ждет-не дождется, чтобы что-нибудь сделать для чудо-врача, который оперировал его сына. А врач только изредка просит помочь кому-то другому, да и то, если у человека поистине тупиковая ситуация – такой вот на удивление скромный врач попался, другой бы на его месте давно уже всю родню обеспечил и квартирами, и должностями, и всех племянников по вузам распихал бы. О той сложнейшей многочасовой операции, блестяще проведенной Городецким-старшим, писали во всех центральных и областных газетах – ведь не о переломанных костях шла речь, а о раскуроченном мозге и изорванных нервах, которые управляют всем человеком, и нужно быть ювелиром, чтобы восстановить их. Да разве Томилин откажет в какой-то просьбе человеку, который его сына на ноги поставил, предварительно в самом прямом смысле поправив мозги и тем самым позволив парню остаться полноценным человеком, а не «овощем»?! Тем более, если в этой просьбе не только не содержится ничего незаконного, а, наоборот, речь идет о соблюдении закона? Вот и в случае с Элей так могло быть: одно бы слово – и прокурор вылетел бы, и секретарь горкома, а уж про торгаша (пусть даже из какого-то там треста!) и говорить-то смешно!.. Но она – не дочь профессора Городецкого, поэтому ей нельзя было восстанавливать против себя ни директора, ни всех прочих: мало ли, что еще в жизни случится, вдруг придется обращаться и к прокурору Кольцову, и к этой бабе из горкома (надо будет фамилию уточнить, какая-то фамилия незапоминающаяся), они все наперебой приглашали ее обращаться к ним «в случае чего»…
Лариса Антоновна ушла в лаборантскую своего родного химического кабинета и занялась характеристиками. Боже, как же она не любила всю эту бумажную работу! А куда денешься? Классный руководитель – стало быть, пиши. Правда, директор немного облегчил «творческую деятельность», он требовал, чтобы характеристики были написаны строго по плану: успеваемость, поведение, общественная работа, занятия в кружках, некоторые особенности характера, обстановка дома, взаимоотношения классного руководителя и родителей ученика, взаимоотношения ученика с одноклассниками… Хотя бы несколько слов по каждому пункту. Конечно, так писать легче. Но слишком уж похожими получаются почему-то характеристики, действительно, под копирку. А, да ладно! Начальству виднее!.. Хорошо еще, что на педсоветах не обсуждают каждую из этих характеристик, пусть даже только восьмиклассников и десятиклассников (это сколько же времени уходит, и сколько длится сам педсовет!!!), – коллеги из других школ о таких случаях вообще какие-то ужасы рассказывают…
«Личные дела» лежали в строго алфавитном порядке, но, чтобы сэкономить время, Лариса Антоновна решила сначала покончить с теми характеристиками, которые в голове у нее всегда были наготове – остается только на бумагу записать. Ну, вот, например, Капралов Валерий… смешно!.. Директор требует точности и краткости, а того не понимает, что не всегда самое точное определение можно записать в документ. Если быть точным и кратким, то вся характеристика Валеры Капралова состоит из одного-единственного слова: «недобитый». Но ведь так не напишешь? Нет, конечно! Вот и высасываешь и пальца: «Неактивный, уклоняется от общественной работы, родители рекомендаций классного руководителя не выполняют…». Умными не в меру считают себя родители Валеры Капралова, особенно мама!.. Артистка погорелого театра!.. Тот самый случай, когда сапожник без сапог: мать – режиссер, постоянно на виду, а сын не то, что сцены, – людей боится, все старается в углу отсидеться. Марина и другие девочки из актива зовут Капралова «Спящей Красавицей». Он и в самом деле красивый: высокий, худенький, стройненький, тонкое бледное лицо с правильными чертами, большие темно-карие, почти черные глаза с длиннющими (на зависть любой девчонке) ресницами, черные волнистые волосы – одним словом, внешность аристократа. Когда-то Лариса Антоновна пыталась вовлечь его в самодеятельность, но красивый Валера, который, по словам преподавателей литературы и пения, неплохо поет и великолепно читает стихи, на сцене больше напоминал истукана. Костенел мгновенно, начинал нервничать, слова забывал. А слов-то – курам на смех: четыре строчки! Ну, в крайнем случае, восемь, если два четверостишья… Действительно (как там дед в «Золотой рыбке» говорил?) «ни ступить, ни молвить не умеет». Дружок Валеры, Алеша Сафьянников, не по годам серьезный ребенок, вполне по-взрослому объяснил проблему: дескать, у Валерки страх перед аудиторией, и ничего не сделаешь – читать стишок в классе на уроке литературы – это одно, а остаться один на один со зрительным залом – совсем другое. Пришлось отказаться от этой безумной затеи…
С характеристикой Капралова было покончено, и Лариса Антоновна взялась за следующую. Рогозин Виктор… Едва взглянула на обложку картонной папки, где были написаны имя и фамилия, в памяти всплыло хмурое лицо Витьки Рогозина: худое, с запавшими щеками, острыми скулами, тонким костистым носом с небольшой горбинкой, острым, упрямо выдвинутым вперед подбородком, тонкими, прямо-таки змеиными, губами и холодными светло-серыми глазами. Умный и способный парень этот Рогозин, но чудовищно упрямый и злой на язык. Каждый разговор с ним – это, без преувеличения, тяжелая моральная травма. Его не останавливает ни разница в возрасте, ни школьные правила, ни субординация: если считает нужным сказать что-то – скажет, будьте уверены! Первая учительница была от него просто в восторге – вот, мол, лидер из лидеров растет! Борец по натуре! Именно на таких общество держится! Резковат немного, но без причины не надерзит. Ага, «не надерзит»! Всегда найдет, к чему придраться, и всенародно раскатает в тонкий блинчик, выставит на посмешище… И вот теперь, параллельно припоминая столкновения с самым нелюбимым учеником и снова, наверное, в тысячный раз, обижаясь и злясь на него за каждый конкретный случай, Лариса Антоновна выводила: «Учебный год окончил в основном с отличными отметками, имеет две «четверки» – по алгебре и физике, и «тройку» по химии. Учеба дается легко. Ярко выражена склонность к гуманитарным предметам, из них – к истории и обществоведению. На областной олимпиаде по истории занял первое место. Школьных кружков и клубов по интересам не посещает. Занимается в спортивной школе фехтованием, имеет первый взрослый разряд. Участвует в школьных спортивных мероприятиях и художественной самодеятельности, но в целом от общественной работы уклоняется. Поведение в первом полугодии неудовлетворительное, во втором – удовлетворительное. Контроль со стороны родителей хороший; родители стараются выполнять все рекомендации классного руководителя относительно воспитания сына, однако положительных результатов не наблюдается…». Может, положительные результаты и наблюдались бы, будь Витька единственным ребенком в семье, но, кроме него, есть еще старший брат, Стас, ныне студент художественного факультета института искусств. Помнит его Лариса Антоновна еще школьником, прекрасно помнит! Лариса Антоновна училась в десятом классе, а Стас в седьмом; столкнулись они в общешкольном комсомольском бюро, когда Стаса приняли в комсомол и выдвинули в школьный актив. Противным был уже тогда и таковым остается по сей день – куда там Витьке до него (даже при всей Витькиной вредности)!.. Вот и теперь он сводит на нет все ее усилия: даже если она нашла общий язык с их родителями, и остается совсем чуть-чуть «дожать», Стас заявляет, что Витька прав, и нечего в угоду кому-то ломать парня. В слюнтяя хотите превратить? Хотите, чтобы он родителей врагами считал?.. Ну, и, поскольку младший брат чувствует мощную поддержку старшего, все остается по-прежнему: «…мальчик дерзок, упрям, отрицательно влияет на некоторых своих одноклассников. Переведен в девятый класс»…
Готово: Витькину характеристику в папку, папку – в стопку с оформленными делами… Теперь дружка его закадычного, Бориса Холодова, охарактеризуем: «Учебный год окончил с хорошими и отличными отметками. Дома благоприятная обстановка для занятий. Контроль со стороны родителей хороший, родители стараются выполнять рекомендации классного руководителя относительно воспитания сына. Поведение мальчика в первой четверти – неудовлетворительное, в дальнейшем – удовлетворительное. Школьных кружков и клубов по интересам не посещает. Учится в музыкальной школе по классу гитары. Участвует в художественной самодеятельности, но в целом от общественной работы уклоняется. Переведен в девятый класс»…
Теперь… теперь… кого бы?.. Под руку попало «личное дело» противной девчонки Русланы Славгородской, избалованной дочки доцента-археолога, характеристика которой тоже была наготове, но Лариса Антоновна не успела даже раскрыть папку. Позади негромко стукнула дверь. Ярославцева обернулась, и у нее захолонуло сердце: у двери – руки за спину – стоял Рогозин. Стоял и молчал. И как-то странно смотрел на учительницу. Вроде вполне обыденная ситуация – подумаешь, ученик в лаборантскую зашел! Но для Ларисы Антоновны эта ситуация выглядела неестественной, и ей стало страшно: почему он пришел в школу, когда уже начались каникулы, да еще к классной руководительнице, с которой он не в ладах? Это не просто так!
– Что… – едва шевельнула она вмиг онемевшими губами.
Витька помолчал еще с полминуты, потом сделал один-единственный широкий шаг (профессиональное движение фехтовальщика) и, оказавшись рядом, вдруг осторожно, словно что-то хрупкое, положил на край стола хорошо знакомый ей летний детский костюмчик – синие шортики и сине-зеленую клетчатую рубашку с синей отделкой. Она все это время была в напряжении: что там у Витьки за спиной? Какой-то многообещающей была эта неизвестность (неприязнь-то была взаимной) … предвестником пакости какой-то… Ожидала, что в лицо вот-вот, пущенная сильной рукой тренированного спортсмена, полетит какая-нибудь лягушка… живая ли зеленая, дрыгающая лапами, или дохлая серая, с раздутым брюхом… состояние лягушки было для нее не важно – противно было бы в равной степени… Даже небольшое оружие типа ножа или пистолета ее не удивило бы (детишки-то у нас расторопные, мало ли чего в старых окопах за городом найти могут!) и, может быть, даже не очень напугало бы: убивать ее, конечно, ученик не стал бы, хотя стоять перед дулом настоящего пистолета было бы неприятно. Но – Димкина одежда?! Почему?..
– Это – все… что осталось… от… вашего сына, Лариса Антоновна… – тихо сказал Витька прерывающимся голосом и тяжело опустился на соседний стул, закрыв лицо руками.
Что-то случилось с Димкой!..
Она кричала что-то невнятное, трясла ученика за плечи, но больше ничего не добилась – Витька был не в силах говорить. Витька Рогозин был не в состоянии вымолвить ни слова! Чтобы в полной мере оценить данный факт, нужно было хорошо знать Витьку! А поскольку Лариса Антоновна Витьку знала хорошо, то в голову полезли предположения одно страшнее другого. Господи, что же случилось?!.
Заранее подвывая, поскуливая и постанывая от ужаса, Лариса Антоновна на подгибающихся ногах побежала (если только это можно было назвать бегом) в учительскую. Притихшие коллеги, бросив все дела, слушали ее разговор с младшей сестрой: на другом конце провода перепуганная Марина, рыдая, кричала, что Димка вышел во двор минут двадцать назад и пообещал, что никуда не пойдет, а будет качаться на качелях. Едва Лариса Антоновна, попросив сестру не отходить от телефона и ждать ее звонка, положила трубку, все трое кинулись к ней с расспросами, но она отмахнулась от них и поспешила назад, в лаборантскую: надо вытянуть из Витьки все, что возможно, может, он хоть немного успокоился. Присутствующие немедленно понеслись следом, и школьный коридор, всего лишь какую-то минуту назад тихий по-летнему, наполнился топотом. Городецкий, как и положено мужчине-спортсмену, быстро обогнал женщин и мчался впереди. За ним, сбросив босоножки на каблучках и подобрав спереди по самое «не балуйся» длинную развевающуюся юбку из какой-то тонкой ткани, вихрем летела миниатюрная, легкая, как девочка-подросток, Алиса Александровна. Только Любовь Михайловна продолжала держаться рядом с отставшей от младших, более резвых коллег Ларисой Антоновной, которую силы уже покидали. Игорь Алексеевич рванул дверь лаборантской и остановился на пороге, удивленно раскрыв глаза. В него с разгона врезалась Алиса Александровна, опустила подол и тоже замерла. Лариса Антоновна, наконец, доковыляв до лаборантской, глянула через их плечи. Рогозина не было. Не было и Димкиного костюмчика. А еще пропала маленькая темно-желтая баночка с остатками натрия, которая совсем недавно находилась на самом видном месте (Лариса Антоновна все собиралась переложить эти остатки в какую-нибудь другую банку, да так руки и не дошли). Отстранив стоящих у нее на пути Игоря Алексеевича и Алису Александровну, Лариса Антоновна буквально вползла в лаборантскую и без сил рухнула на ближайший стул. Коллеги на цыпочках, словно боясь разбудить некие злые силы, вошли следом. Алиса Александровна достала из маленького настенного шкафчика стакан, набрала воды и подала Ярославцевой.
– Я убью его!!! – возопила Лариса Антоновна, когда после нескольких глотков холодной воды к ней вернулся ее обычный уверенный голос. – Пусть только на глаза попадется!.. Нет, вы подумайте! Принес Димкин костюм и говорит: «Это – все, что осталось от вашего сына!» Сел, лицо руками закрыл и трясется весь! Я подумала, что он плачет, перепугалась… мальчик такой, что до слез особо не доведешь – значит, что-то страшное случилось!.. а он, подлец, ржал, значит!!!
Несколько мгновений учителя молчали, осмысливая услышанное. Первым зашелся от хохота Городецкий. Смех у него был на редкость заразительным, и девушки, еще минуту назад полные сочувствия к Ларисе Антоновне и тревоги за ее сына, тоже рассмеялись. Ей стало обидно.
– Ладно уж… посмейтесь пока… Я на вас на всех посмотрю, когда у вас у самих будут дети! – она всхлипнула.
– Извини, но ты противоречишь сама себе, – сухо произнес Игорь Алексеевич, перестав смеяться. – То есть, может, не противоречишь, но выступаешь в двух разных качествах, и-по-ста-сях, так сказать: значит, с чужим ребенком можно было поступить подло, а когда показалось, что с твоим что-то случилось… заметь – только показалось, но ничего не случилось! – ты стала невменяемой! И чем же, прости, твой ребенок лучше Калининой? – и, не ожидая ответа, вышел из лаборантской.
«Ипостасях»… Ишь ты, какие слова он запомнил!.. Посмотрю я на тебя, красавчик, когда тебе самому покажется, что с твоим ребенком что-то случилось!.. В каких «и-по-ста-сях» ты выступишь!.. И будешь ли сравнивать своего ребенка с кем-либо из учеников!..
Обе учительницы вышли вслед за физкультурником, невнятно зазвучал и тут же стих в отдалении негромкий, вполголоса, разговор. Интересно, о чем там они? Наверное, слегка посудачили о ней – ну, да ладно… Теперь она начала рассуждать более спокойно – странно даже, что такие мысли не пришли в голову сразу. Вот прямо первое: интересно, а каким образом у Рогозина оказался Димкин костюм? Не раздел же он его посреди улицы! Наверное, на пляж утащил… живет неподалеку, шел мимо с Холодовым (наибольшая вероятность) в тот момент, когда Димка вышел из дома…. Тот с Димкой остался (небось, в воде плещутся, потому Димка и не заметил исчезновения костюма, иначе воспротивился бы), а Рогозин прогулялся до школы…
Посидев в одиночестве еще минуты две, Лариса Антоновна собралась с силами, сходила к секретарю (в учительскую идти не хотелось), позвонила домой, чтобы успокоить Марину (бедная девчонка уже была на грани помешательства), и вернулась в лаборантскую. Несмотря на потрясение (ох, дождется Рогозин!), надо было быстрее завершать работу над характеристиками, а работа эта, по сути, еще толком и не началась. Лариса Антоновна взялась за очередную папку.
«Характеристика на ученицу восьмого «Б» класса средней школы №83 Славгородскую Руслану.
В минувшем учебном году девочка училась хорошо, хотя снизила успеваемость по некоторым предметам. Поведение удовлетворительное. Воспитывается отцом и бабушкой. Контроль со стороны родных хороший, обстановка для занятий дома благоприятная. Однако взаимопонимание между родными девочки и классным руководителем отсутствует, отец и бабушка ученицы рекомендаций классного руководителя не выполняют. Девочка избалована родными, капризна, упряма, друзей в классе практически не имеет. Категорически отказалась от общественной работы. Школьные кружки и клубы по интересам не посещает, при этом в других учреждениях дополнительного образования также не обучается. Переведена в девятый класс»…
«Характеристика на ученицу восьмого „Б“ класса средней школы №83 Алексееву Веру…»
«Характеристика на ученицу восьмого „Б“ класса средней школы №83 Панину Тамару…»
«Характеристика на ученика восьмого „Б“ класса средней школы №83 Земляного Анатолия…»
«Характеристика на ученицу восьмого „Б“ класса средней школы №83 Новикову Анну…»
Господи, час прошел – а у нее всего треть «дел» оформлена (это с учетом оформленных ранее)! И руки до сих пор дрожат. Ну, Рогозин… ну, додумался… Твое счастье, что некогда, а то получил бы ты… И еще один интересный вопрос: какую именно цель преследовал Витька: над ней немного поиздеваться (а натрий прихватил уже просто так – как нечто «плохо лежащее», в данном случае «плохо стоящее») или был нужен именно натрий, а Димкин костюм послужил отвлекающим фактором? А, в таком случае, натрий зачем? Не настолько увлекаются химией Холодов и Рогозин… Странно… Ну, ладно, натрия там было совсем чуть-чуть, будем надеяться, что ничего не взорвут – просто в воду кинут, покипит немного… Нет, насчет целенаправленного похода Витьки Рогозина за натрием она все же ошибается: не мог Витька предвидеть, что она будет в лаборантской. Да она действительно в учительской сидела бы, если бы не Игорь Алексеевич… Значит, поиздеваться… Ну-ну… Встретимся еще, товарищ Рогозин! Два года тебе еще учиться – «наша любовь еще впереди»!.. Надо же, у самой фраза из Стругацких вылезла (Игорь Алексеевич уже всю школу заразил этим чертовым «Понедельником»! )…
Расставив мысленно все по местам, Лариса Антоновна углубилась в работу. За Димку она уже не беспокоилась: он под надежным присмотром – Рогозин, хоть и вредный, все-таки очень ответственный парень. Вот только не обгорел бы Димка, несмотря на Витькину ответственность, – солнце сегодня жарит нещадно, а он бледный, будто зима только что закончилась. Ну, некогда его выгуливать, некогда! Ни ей, ни маме, ни Маринке! А отправлять в лагерь рановато – семь лет исполнится только в конце июля…
***
Все было именно так: пока в школе царила кратковременная паника, маленький Димка, сын Ларисы Антоновны, блаженствовал на реке. Ему давно уже хотелось и поплескаться в воде (плавать он еще не умел), и позагорать, да все никак не удается попасть на пляж: одного не пускают и говорят, что пока с ним пойти некому. Мама все обещает: «Вот в отпуск уйду…», а сама все работает и работает. Бабушка тоже работает. Папа приходит редко, особенно сейчас, когда сдают экзамены студенты, – он ведь тоже учитель, только в школе для взрослых, «у-ни-вер-си-тет» называется. Маринка (тетей ее Димка, понятное дело, не называет) говорит, что у нее нет купальника, а ничего подходящего она пока в магазинах не видела. Врет она! Купальник у нее есть. Просто Маринка толстая и стесняется этого, потому и на пляж не ходит уже года три – боится встретить кого-нибудь из знакомых, особенно какого-то Витьку Рогозина и Юрку Филимонова (мама говорит, что они бандиты). А куда от этих знакомых денешься? Пляж – один на весь микрорайон, все там, а некоторые даже из других районов приезжают: хорошее здесь место.
Вот и сегодня! Жарища страшная – только бы на речку, но… Одного не пустят – и с ним пойти некому… И с другом Славиком тоже не пускают, боятся, что Дина, старшая сестра Славика, шестиклассница, за ними двумя не усмотрит. Да нормально все было бы! Они со Славкой вместе возились бы возле берега, на глубину никто не полез бы, утонуть никому не хочется – маленькие они, что ли, не понимают?.. А Динка рядом в воде стояла бы, какая ей разница – на одного смотреть или на двух, они же рядом были бы. Нет! Боятся – и все тут!..
Дома душно (квартира на солнечной стороне), скучно (книжки надоели, а по телевизору детских передач пока нет), поговорить не с кем: Маринка все что-то в учительских журналах ищет – активистка же! Тем более, мама сама ее об этом попросила – значит, что-то нужное и важное… важнее, чем его, Димкино, желание побывать на пляже… вышел во двор, начал качаться на качелях, но тут же вышли две вредные сестры из второго подъезда и прогнали его. Димка сел на лавочку и стал ждать, когда же они уйдут. Противные девчонки, правда, качались недолго, что-то тут же случилось у младшей (какая-то мелкая авария с одеждой), и старшая повела ее домой. И вот, когда они скрылись в своем подъезде, а Димка, собираясь вернуться на качели, поднялся с лавочки и начал разминать слегка затекшую ногу, во дворе появились два больших мальчишки. Не из Димкиного двора мальчишки, чужие. Один из них, повыше ростом и светлый, сказал другому, немного пониже и чернявому:
– Украдем?
Тот кивнул и схватил Димку в охапку – только ноги взметнулись в воздух. Димка даже не успел еще испугаться, как первый мальчишка сказал:
– Не бойся, мы шутим. Мы с Маринкой в одном классе учимся, а Лариса Антоновна у нас классный руководитель, поэтому и тебя знаем – с Ларисой Антоновной видели. Я – Рогозин, слышал про меня? Маринка, наверное, каждый день жалуется… А это Холодов.
Теперь Димка набрал воздуху побольше и заорал, дрыгая ногами.
– Ты чего? – удивленно спросил Холодов, опуская трепыхающегося дошколенка на землю и придерживая его возле себя.
Димка, всхлипывая, невнятно забормотал.
– Что-что?.. Да погоди, повтори! Я не понял! – Холодов наклонился к Димке. – Где бандиты? Какие бандиты?
– Вы-ы-ы… – прорыдал Димка. – Думаете, я не знаю?
Бандит Рогозин захохотал на весь двор, хлопая в ладоши, словно был несказанно рад услышанному, а бандит Холодов, присев на корточки перед Димкой, начал успокаивать его:
– Мы хорошие бандиты. Мы хотим тебя на речку взять (хочешь на речку?), а ты кричишь, как с перепугу.
Димка сквозь слезы недоверчиво посмотрел на него. Конечно, на свирепого, заросшего буйной бородищей по самые глаза, вооруженного ножом или пистолетом бандита из кино Холодов похож не был. Обычный мальчишка-старшеклассник – черноволосый, смуглый, с начавшими пробиваться усиками, с двумя маленькими, едва заметными, шрамами на лице: один над бровью, другой на скуле… И одет в самые обычные легкие брюки и рубашку, в карманах которых не заметно никакого оружия. Вот друг его, кажется, строже (не зря же Маринка этого Рогозина боится!), а у Холодова лицо спокойное и глаза добрые и веселые. Глянув в эти глаза, Димка усомнился: а бандит ли это? Конечно, мама знает больше, чем он, Димка, маме Димка верит, и, если она называет Холодова и Рогозина бандитами, значит, так оно и есть… Кто там у них в классе еще бандиты? Гудков какой-то и Филимонов… Мама с Маринкой только про них и говорят. Но, может, бандиты тоже разными бывают?
– Мы идем – видим: ты один, скучаешь, – бандит Рогозин вытер носовым платком слезы с Димкиных щек. – Пойдешь с нами? Мы недолго. А потом мы тебя домой приведем.
Носовой платок совершенно однозначно покончил с Димкиными колебаниями: у плохих бандитов, которые прячутся в лесу и нападают на прохожих из-за куста, носовых платков не бывает. Значит, с этими на речку можно идти. Так Димка и ушел с ними. Хотел, правда, сбегать домой, предупредить Маринку, но раздумал – вдруг не пустит с бандитами, тем более с такими, как страшные Рогозин и Холодов? Если она выйдет во двор и не найдет его, он потом скажет, что к Славику ходил, да она и сама так подумает. Да может, она вообще не выйдет – будет в журналах копаться… А к обеду он вернется, раз ребята говорят, что идут ненадолго.
Бандиты и вправду попались неплохие: Димку они не обижали, из пистолетов в него не стреляли, ножами не резали. Пока бандит Холодов учил Димку плавать, бандит Рогозин сбегал куда-то, принес большой пакет пирожков и еще что-то непонятное в маленькой желтой баночке, похожей на те, которые стояли в шкафах в мамином кабинете и которые трогать нельзя. Когда Димка и Холодов вылезли из воды, Рогозин ждал их, сидя на старом покрывале, которое приятели захватили с собой.
– Натрий? – удивился Холодов, взглянув на баночку. – Откуда?
– Из школы, – спокойно ответил Рогозин и, наклонившись к уху товарища, что-то тихо и быстро рассказал – что именно, Димка не расслышал.
– Витек, ты ненормальный! – с радостным одобрением проговорил Холодов и засмеялся.
– Бандиту положено… – пожал плечами Рогозин. – Мы же бандиты – так или нет?
Он сунул в рот пирожок, взял неизвестно откуда появившуюся (наверное, подобрал где-нибудь тут же, на пляже) грязную банку с отбитым краем, сбегал к реке, принес воды, налил ее в брезентовые тапочки, стоящие под соседним кустом, и бросил в них из желтой баночки то самое «непонятное». Вода в тапках закипела. Когда через очень короткое время, вот буквально тут же (повезло Рогозину – успел провернуть какую-то каверзу!) подошел хозяин, из них валил то ли пар, то ли дым. Мужчина растерянно потоптался рядом, присел на корточки, нерешительно протянул к тапочкам руку, однако не притронулся к ним, потом выпрямился и подозрительно посмотрел на окружающих. Окружающие занимались своими делами: кто-то вытирал полотенцем ребенка, попутно сюсюкая с ним и осыпая поцелуями ненаглядное чадо, кто-то, подставив спину солнцу, читал книгу, кто-то готовился немного закусить – салфетки расстилали, выкладывали какие-то бутерброды, пирожки, компот наливали из бутылок, чай из термосов… Вроде все тихо и мирно, сам он отошел минуты на три, только окунулся, и вроде никто сюда не подходил – но почему в тапках вода появилась, да еще и кипит?.. Димкины бандиты с совершенно равнодушными, ничего не выражающими лицами, жевали пирожки, и Димка, хотя его распирало от смеха, тоже ел и без тени улыбки поглядывал по сторонам. Положительно, день был замечательный!..
***
Машинист Виктор Алексеевич Капралов, отец Валеры-«Недобитого», через пустырь ходил крайне редко, и вовсе не потому, что опасался за свою жизнь – наоборот, запоздавшие прохожие, если и встречались здесь таковые в одиннадцатом часу вечера, на всякий случай, чтобы не столкнуться с высоченным широкоплечим, грозного вида мужиком, поспешно сворачивали с тропинки в сторону, в какие-то бурьяны, лебеду, репейники… Просто он любил вечерний город, любил после рейса неторопливо пройтись по улице, когда мало уже людей и транспорта. Времени это занимало немного – он даже успевал принять душ до одиннадцати часов (известное в их микрорайоне «время икс», когда в старых домах отключают горячую воду). Но если очень уставал (как, например, сегодня), то шел пустырями, напрямую, – приятная вечерняя прогулка откладывалась: быстрее домой, под душ, потом чего-нибудь проглотить (Валерка молодец: к возвращению родителей всегда ужин на столе, и готовит сынишка хорошо!) – и спать, спа-а-ать… Впрочем, сократить дорогу следовало бы в любом случае: надвигалась гроза, подул сырой ветер, черная туча заволокла небо, стало темно, время от времени глухо ворчал гром, упали первые капли дождя. Вдруг сверкнуло почти над головой, и при свете молнии машинист увидел метрах в пятидесяти впереди невысокую девочку. Она брела медленно-медленно, словно не замечая ничего вокруг. Вся ее фигурка выражала полную обреченность, как у человека, которому некуда и незачем идти. Виктор Алексеевич мысленно подосадовал на неосмотрительность маленькой незнакомки – каким бы плохим ни было настроение, не стоит в столь позднее время забираться в безлюдные места, где, в случае чего, и помощи ждать неоткуда. Мгновенно проснулось чисто отцовское желание отругать девчонку за эту неосмотрительность, довести до «цивилизации» в виде крайних домов, может быть, проводить до остановки… Мужчина прибавил шагу, и когда он почти догнал девчушку, она вдруг свернула к путям. При свете очередной молнии Капралов увидел, что девочка лежит поперек рельсов. Ужаснувшись, он подбежал к ней, рывком поднял и оттащил в сторону. Наверное, она хотела закричать, но голос ей не повиновался. Сдавленно хрипя, девчонка рвалась к путям. Рельсы гудели под колесами приближающегося поезда. Дождь размыл грязь на руках девочки, и они выскальзывали из рук Капралова, словно смазанные маслом. Сжав посильнее тоненькое хрупкое запястье («Не дай Бог, сломаю!»), Виктор Алексеевич хлестнул ее по щеке – раз, другой… Черной гигантской змеей проползал мимо товарняк. О том, что могло произойти, запоздай машинист минуты на полторы, думать не хотелось…
Девочка все вырывалась. Тяжелый вещмешок, висевший у Капралова на одном плече, съехал на локоть, потом вокруг руки обвился какой-то тонкий ремешок – наверное, у девочки была сумочка, которая теперь привязала крепко-накрепко хозяйку к вещмешку. Распутать все это в темноте было невозможно, пришлось нести оба груза – живой и неживой – практически в одной руке. Девчонка, хрипя, билась, как пойманная рыбка, хваталась руками за траву и кустики, попадавшиеся по дороге, а потом, уже в подъезде, цеплялась за перила на лестнице до тех пор, пока Капралов не затащил ее на пятый этаж. Здесь он нажал на кнопку звонка и, когда дверь распахнулась, втолкнул девочку в квартиру. Только теперь он немного успокоился: хоть живую довел! А дальше разберемся. Пусть чужой ребенок, и неизвестно, что за ребенок, – но под поезд?!.
– Ни-и фи-га-а-а-а се-бе-е-е!.. – потрясенно протянул сын Валерка, открывший дверь. – Эля, что случилось?! – обратился он к девочке и, не получив ответа, перевел взгляд на отца. – Папа, что с ней?
– Ты ее знаешь? – удивился Виктор Алексеевич.
– Ну, да!.. Калинина. Из нашего класса.
– Это… этих… штукатуров?.. – Капралов-старший, наклонившись, посмотрел сбоку девочке в лицо и снова подергал правой рукой перекрутившиеся вокруг левой кисти ремни. – Помоги, Валерик!.. Из-под поезда я ее вытащил.
Валера, хоть и не сразу, распутал узел на отцовской руке, повесил на крючок Элину сумочку и поставил вещмешок на полку с обувью, чтобы не мешался под ногами.
– А ты далеко собираешься? – поинтересовался Виктор Алексеевич, заметив, что сын обут не в комнатные тапочки, а в кроссовки.