Танец тьмы и света

– Они… чувствуют нас, – его голос прозвучал непривычно хрипло, так, словно рождался не в груди, а в глубине веков, проходя сквозь толщу праха. – То, что хранится за этими вратами, не принадлежит ни нашему миру, ни царству теней. Оно старше…

Лекарь с силой сжал древко посоха, ощущая, как оно отзывается – не дружелюбно, а настороженно, зверь, учуявший другого хищника. – Значит, нам пора! – слова прозвучали резко, ударом меча о щит.

Но Элисетра стояла неподвижно, будто вросла в камень.

В расширенных зрачках отражалось больше, чем страх – древнее знание, пробудившееся в глубинах её существа, знание, которое она получила вместе с проклятием. Когда заговорила, голос странно эхом разнёсся по камням, словно говорили не только её уста:

– Нужно переступить порог… Иначе оно выйдет само. И тогда… – её пальцы судорожно сжали подол платья, будто ткань была последней нитью, связывающей её с реальностью, – тогда не останется ни врат, ни нас… ничего, что мы когда-либо знали!

Каменные врата дрогнули и со скрипом начали расходиться, будто невидимые руки раздвигали тысячелетние камни. Глухой скрежет, отдался в костях и заставил сжимать зубы от неприятной, сверлящей вибрации.

За воротами клубилась не просто тьма – живая, пульсирующая масса. Возникало ощущение, что она следит за ними, оценивает, выжидает момент, когда их воля дрогнет.

С каждым шагом атмосфера становилась гуще. Вдыхать было всё труднее— лёгкие наполнялись не кислородом, а ледяной жижей из запахов разложившейся плоти и ржавого металла. Сладковато-гнилостный смрад обволакивал всё, проникал в поры и въедался в одежду, становясь частью них.

Лекарь почувствовал, как по спине скатываются капли холодного пота, а в груди затягивается тугим узлом первобытный страх. Тот самый страх, что заставляет сердце бешено колотиться даже у самых храбрых, когда они понимают, что стоят перед чем-то, что не должно существовать. Он крепче обхватил свой посох, понимая: обратной дороги нет.

Азгар сделал шаг вперёд, массивное тело напряглось тетивой лука. В глазах мерцал тусклый отсвет, будто последний уголь в угасающем костре. Там, где раньше играли блики расплавленного золота, теперь плелась блёклая дымка – будто сама тьма выдыхала на него свою испорченную позолоту.

– Не расслабляйтесь ни на миг… – его голос, обычно громоподобный, теперь звучал как шелест высохших листьев под сапогом, но каждое слово било по нервам ледяным молотом. – Тьма здесь – не отсутствие света. Она дышит. Она хочет… и помнит.

Элисетра молча сжала руку Лекаря. Её пальцы были холодны как лёд, но взгляд горел такой решимостью, что казалось, она одна может отогнать эту тьму. Никаких слов не понадобилось. Мосты были сожжены. За спиной остался только пепел.

И в тот же миг пространство позади них сжалось, заколебалось и свернулось – ровно так, как сворачивается и чернеет пергамент в пламени. Осталась лишь дрожащая, ненадёжная пелена, отделявшая их от всего, что было прежде. Не стена. Занавес. И за ним – ничего.

Глухой удар захлопнувшихся ворот похоронным звоном прокатился по залу, отзываясь в их черепах болезненной пульсацией.

Оказавшись в огромном чертоге, они увидели стены, покрытые странными органическими узорами – не вырезанными, а будто растущими прямо из камня. Узоры медленно пульсировали, переливаясь синевато-багровыми оттенками, временами складываясь в искажённые лики с пустыми глазницами. Те смотрели сквозь них, прежде чем снова расплыться, как кровавые пятна на воде.

Воздух был пропитан шёпотом – не единым голосом, а множеством. Они сливались в жутковатую полифонию. Казалось, бормотали сами стены, перешептываясь на древнем наречии. Смысл слов был недоступен, но в их звучании слышался первобытный ужас – не смерти, а вечного, бесцельного существования.

Сознание Лекаря теряло чёткость. Мысли мутнели, будто кто-то подливал в них чернила, поднимая со дна давно забытые кошмары. Он судорожно сжал посох – и слабый золотистый свет, едва пробивавшийся сквозь тьму, стал его единственным якорем в этом безумии. Точкой отсчёта, которая говорила: «Ты ещё здесь».

– Не вслушивайтесь! – голос Азгара прозвучал резко, нарушая гипнотический шёпот. Дракон казался меньше, будто тьма сжимала его, впитывая пространство вокруг. – Эти голоса – всего лишь отражения былых кошмаров. Они цепляются за ваши слабости, как пиявки, высасывая волю!

Лекарь с трудом кивнул, голова налилась свинцовой тяжестью. Кивок вышел резким, почти судорожным.

Внезапно он ощутил противное прикосновение – что-то холодное и вязкое обвивало его сапоги. Опустив взгляд, он увидел: весь пол покрыла чёрная маслянистая масса, которая, пульсируя, медленно поднималась. Тёплая, почти живая, она уже обволакивала его икры, пытаясь затянуть глубже.

– Не смотри! – Элисетра схватила его за руку, её пальцы дрожали, но хватка была стальной, как тиски. – Это мираж… только мираж…

Но видение казалось чересчур реальным. Лекарь почувствовал, как липкие волны добрались до пояса, их мерзкие щупальца ползли выше, к груди, угрожая заполнить лёгкие. Сжав веки, он изо всех сил сосредоточился на посохе – на его весе, на шершавости дерева, на слабом тепле, что шло изнутри. И свет внезапно загорелся ярче, отбрасывая жадную тьму назад с тихим шипением.

––

Кожа Лекаря заныла, будто её пронзили сотнями ледяных игл. Перед ним возникла фигура. Отец. Но не тот, каким он его помнил – уставшим, но добрым. Лицо искажала гримаса боли и предательства, а глаза полыхали ненавистью, которую он никогда не видел в живом взгляде.

Отец дышал хрипло, и с каждым выдохом из его рта вырывались чёрные лепестки, словно он выкашливал цветы адского растения. Они падали на пол, шевелились, а затем раскрывались, обнажая крошечные зубастые рты, которые тут же начинали щёлкать, пытаясь укусить воздух.

– Предатель! – завопил призрак, и голос звенел, как разбитое стекло, царапая слух. – Ты распахнул двери для тьмы! Как ты смеешь называть себя Лекарем?

Уверенность уходила из него, как вода сквозь пальцы, унося с собой почву под ногами. Но перед глазами всплыл образ – не мысленный, а ощущаемый всеми органами чувств. Тёплая улыбка Элисетры. Дрожащие ресницы, когда она смеялась. Округлившийся живот под его ладонью, в котором билась их новая жизнь. Это было не воспоминание. Это был факт.

– Я сделал свой выбор! —выговорил он ровно и холодно, и каждый звук был выкован из этой мысли. – Ради них. И тебе меня не сломить…

Призрак издал животный рык, его фигура поплыла, превращаясь в клубящийся чёрный дым, который обвил Лекаря мёртвыми объятиями. Страх сжал сердце ледяной перчаткой, а в ушах звучал знакомый, его собственный, но изменённый голос: – Слабак! Никчёмный! Всегда был таким!

Посох в руках Лекаря вспыхнул яростью защитника – ослепительной, чистой, белой. Призрак завизжал и рассыпался, как пепел на ветру. Но на его месте возникли другие – десятки, сотни теней. Лица тех, кого он не сумел защитить. Их рты искривились в беззвучных криках, пальцы-когти тянулись к нему, жаждая утащить в свою бездну.

– Ты ничего не значишь! – их голоса слились в оглушительный хор, рвущий сознание на клочья. – Ты не спасёшь никого!

Лекарь посмотрел на Элисетру – не глазами, а всем существом. И вспомнил, как она тогда, разрывая оковы проклятия, провозгласила своё имя. Теперь он понял, что значила её ярость. И что значило её спокойствие потом. Это была одна клятва, разорванная на две части, – оставаться собой. Любой ценой.

– Я не слаб, – прошептал он, и в этом шёпоте была сила урагана, сконцентрированная в точке. – Я – Лекарь! И буду стоять до конца!

Яркая вспышка озарила зал, не молнией, а тихим и безжалостным рассветом в подземелье. Тени закричали и начали таять, растворяясь с шипением. Но их проклятия, как чёрный дым, ещё долго висели в воздухе и звучали в его сознании, пытаясь найти трещину.

––

Азгар стоял, окружённый тенями былых побратимов. Их чешуя, некогда золотая, как рассвет, теперь была испещрена трещинами, из которых сочилось нечто большее, чем кровь – тьма между мирами, густая и липкая. Крылья висели клочьями, будто их рвал не бой, а сам холод небытия, вымораживающий жизнь до хрупкой оболочки.

– Ты отрёкся от Света! – рёв старшего дракона сотряс воздух, но звук был пустым, как эхо в пещере. Его глаза, два угасающих солнца, отражали лишь пепел былого величия.

– Мы пали, чтобы сжечь тьму! А ты? Ты стал её Тенью!

Древний гнев вскипел в груди Азгара – не пламя, а лава, холодная и тяжёлая. Его когти сомкнулись – в этом жесте читалась клятва, высеченная в камне задолго до появления этих теней, клятва не победить, а держать.

– Я верен долгу! – лапа дрогнула у груди, где под чешуёй билось сердце, отмерявшее века стража. – Вы сражаетесь за победу. Я защищаю Равновесие! Ваш огонь может угаснуть. Мой – вечен!

Тени ринулись вперёд единой массой, беззвучным чёрным приливом. Азгар не стал уклоняться. Расправил крылья – и его чешуя вспыхнула не светом, а пустотой. Абсолютной. Поглощающей даже память о тьме, даже сам принцип противостояния.

– Равновесие? – зашипели тени, уже распадаясь, растворяясь в этой пустоте, как сахар в воде. – Ты – всего лишь Условие Договора…

Голоса растворились, но стены вздрогнули, и с потолка посыпалась каменная пыль. Азгар знал: малейшая его слабость, малейшая уступка жалости или сомнению – и древние стены этого места, этого узла реальности, рухнут, похоронив не их, а равновесие. Тогда исчезнет всё. Останется лишь хаос, который даже тьме не будет домом.

––

Элисетра шагнула в самую гущу тьмы, туда, где тени были плотнее всего. Перед ней стояло её отражение – такое, каким оно было до проклятия. Призрак сиял неземной красотой, но глаза пылали холодной, безличной ненавистью, которую не может испытывать живое существо.

– Ты отреклась от всего, что мы защищали, – голос двойника звенел, как ледяной осколок, вонзаясь в сознание. – Добровольно стала рабой тьмы. Разве достойна носить имя жрицы Храма?

Боль, острая и жгучая, сжала грудь Элисетры, пытаясь вырвать из неё последние сомнения. Но в этот миг она почувствовала лёгкий, уверенный толчок внутри – их ребёнок. Не испуганный. Настойчивый. По всему её телу разлилась тёплая, успокаивающая волна, исходившая из самой глубины, где жизнь была сильнее любого проклятия.

– Я не отреклась от света в себе! – голос звучал твёрдо, и в нём звенела та сталь, что когда-то резала путы. – И буду бороться, пока есть что защищать!

Призрак закатился леденящим смехом – от которого по коже побежали мурашки.

– Жалкое по…

– Замолчи! – Элисетра вскипела. Не гневом, а холодной яростью отвержения. Её глаза вспыхнули двойным светом – ледяной синевой усмиренной тьмы и тёплым золотом былой, но не забытой веры. – Я знаю, кто я! И мне не нужно твоего одобрения!