Танец тьмы и света

На ткани его мантии мерцали имена. Когда-то спасённые, а ныне обречённые на вечный шёпот, они вспыхивали в такт его словам.

– Ты считаешь меня чудовищем, Элисетра? – его улыбка обнажила не зубы, а бездонную пустоту. Он медленно повернулся и указал изувеченной рукой на Лекаря. – А ведь это и его кровь течёт в тех, кто сковал меня. Его предки сделали из меня стражу у врат, что нельзя ни открыть, ни закрыть.

Он провёл рукой по мерцающей ткани и на мгновение проступили руны кандалов, впившихся в его запястья – те, что в точности повторяли узор с посоха Лекаря.

– Думаешь, я просто мстил?

Голос его скрипел, как ржавые врата склепа, которые не открывали тысячу лет.

– Я сделал тебя замком на своих цепях.

Лекарь почувствовал, как ледяная пустота разливается под рёбрами. Его взгляд прилип к запястью Элисетры. Шрам. Не шрам – застёжка на ошейнике тюремщика.

– Пока ты носила моё проклятие – я был прикован.

Маг сделал шаг вперёд. Тени вокруг него не сдвинулись. Они вытянулись – чёрные, костлявые стражники, обнажившие очертания забытой камеры.

– Но стоило тебе освободиться…

Он замолчал, и тишина стала гуще дыма. Шрам на руке Элисетры отозвался – не болью. Глухим, подкожным стуком, качнулся маятник вековой темницы.

– …как оковы ослабли.

С каждым его словом рубцовая ткань темнела, наливаясь не цветом, а сущностью – густой, маслянистой чернотой, что сочилась из самых трещин между мирами. Элисетра вскрикнула – не от боли, а от узнавания. Это была не её тьма. Это была его тюрьма.

– Ты хочешь променять вечность на этого жалкого пса Храма?

Вопрос прозвучал не как оскорбление. Обвинение – вынесенное после долгого, холодного изучения – каменным голосом судьи, который уже видел конец всех путей и не понимает, зачем выбирать худший.

Он щёлкнул пальцами.

Звука не было. Было ощущение – будто между ними натянулась последняя, невидимая нить.

Шрам на запястье Элисетры взорвался чернотой.

– Я подарил тебе Вечность!

––

Элисетра задрожала. Тьма шептала, манила…

Но пальцы Лекаря сжимали её руку. И эта боль – острая, живая – была правдой.

– Нет! – Она подняла голову. – Ты ошибся! Я не твоя!

Лекарь и Азгар направили силы на Мага. Свет посоха и древнее пламя столкнулись с изливающейся из него чернотой. Свет и тьма не смешивались. Они пожирали друг друга, выжигая в воздухе клубы ядовитого пара.

Маг расправил руки. Священные руны на его ладонях почернели и поползли, как гниющие нити. Его плоть начала распадаться.

– Вот цена вашего милосердия, – прошипел он.

Из трещин в его теле повалил чёрный дым, складываясь в видения: дети с пустыми глазницами; старики с губами, сшитыми кожей. Все, кого он захватил.

– Уничтожить меня? – его голос множился, сливаясь в жуткий хор. – Я – сама плоть этого мира! В каждом вашем вздохе – частица моей сути. Каждая тень – мой язык. Разорвите эту оболочку – я стану ветром. Сожгите ветер – я стану холодным потом на спинах ваших потомков!

Он не лгал. Элисетра ощутила, как ледяной страх пробежал по её спине. Тьма, что жила в ней, была лишь каплей в океане древнего зла…

Его грудь разверзлась, обнажив печать в виде врат.

– Мы части одного механизма, Лекарь. Твои предки встроили меня в плоть мира, чтобы я сдерживал Бездну. Сорвите последний затвор – и ничто не остановит то, что ждёт за мной.

Он замолк, и в этой паузе было слышно, как стены Храма, эти древние кости мира, тихо стонут в предчувствии.

Его тело и голос теряли сущность.

– Вы не убиваете меня. Вы лишь отпираете дверь.

––

Он не лгал. Он и вправду был частью этого мира – его тёмным балансом, неизбежной платой за равновесие.

Элисетра почувствовала бегущий по спине ледяной страх. Тьма, что жила в ней, оказалась лишь каплей в океане того древнего зла, что существовало веками.

Её пальцы судорожно сжали руку Лекаря. Взгляд, полный смятения, был прикован к распадающейся фигуре Мага. В глазах смешались ужас и яростная ненависть – не к Лекарю, а к цепям, что так долго сковывали её душу.

В ответ его пальцы сомкнулись крепче.

– Ты во мне ошибся! – её голос прозвучал чётко, разрезая мрак. – Ты вложил в меня тьму, но не сумел вытравить свет!

В её взгляде вспыхнуло нечто, от чего даже маг инстинктивно отпрянул, словно от открытого пламени. Не сила заклятья – сила выбора. Непокорная, живая воля.

Лекарь шагнул вперёд, посох горел чистым белым светом. Но вместо уверенности в груди у него сжался холодный ужас. Он чувствовал кожей: любой удар по Магу ослаблял узы, сдерживающие нечто более страшное. Они не могли остановиться, но не могли и победить.

– Мы не сражаемся с тьмой, – его голос прозвучал странно спокойно, словно он читал диагноз. Медленно, превозмогая дрожь, вонзил посох в трещину между мирами. – Мы меняем правила. Пусть тьма знает: отныне за каждый её шаг в наш мир… – Посох вспыхнул, выжигая руны уже на его собственной коже. – …последует её собственный, вечный ожог. Вечный и нестерпимый.

– Не дай ему втянуть нас в свою игру! – в глазах дракона читалось знание, выстраданное за тысячелетия. – Тот, кому некуда отступать, сражается без страха. Без страха – и без жалости.

Маг рассмеялся звуком ломающихся костей. Его тело взорвалось тенями, превратившись в вихрь с кровавыми «глазами».

– Сражайтесь! Каждая ваша рана питает меня!

Но Лекарь уже поднимал посох, и белое пламя начало формировать вокруг них древний узор – не круг защиты, а спираль, затягивающую всё внутрь.

– Элисетра, ты не просто носишь тьму, – прошептал он, – ты знаешь её!

Вонзив посох в трещину между мирами, он выпустил свет. Азгар, рыча, обвил Элисетру крыльями, его чешуя стала зеркалом, умножающим её силу.

– Воспользуйся этим знанием!

Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и в этой боли, в столкновении внутренней тьмы и внешнего света, мелькнуло видение. Не мысль – знание, выстраданное плотью. Её тьма и его свет бились не друг с другом, а вокруг одной оси – её воли.

– Я… не должна выбирать, – выдохнула она, и голос её окреп, наливаясь новым, сплавленным из обоих, начал, металлом. – Я – и есть эта грань. И я стираю её!

Воздух вокруг них вздрогнул кожей после ожога.

Элисетра прижала ладони к вискам. Под кожей будто бились два сердца. Одно – тяжёлое, глухое, отмеряющее такт веками поглощённых судеб. Другое – крошечное, едва уловимое, стучащее в панике заблудившегося зверька.

Где-то в глубине, под толщей льда, отозвался смех.

Не эхо. Призрак. Призрак той, что когда-то бегала босиком по росе и верила, что мир можно исцелить одной лишь добротой в голосе.

Теперь же каждый её рассвет начинался с холодного расчёта: сколько жизней нужно отнять сегодня, чтобы не сойти с ума от голода к закату.

Взгляд упал на Лекаря. Из его ран сочилась жизненная сила – тот самый терпкий, медвяный аромат, что она знала лучше запаха собственной кожи. Аромат сотен поглощённых душ.

Сколько из них, в последний миг, глядя в её синие бездны, успело не проклясть, а прошептать «прощаю»?

Она зажмурилась, пытаясь не видеть, а ощутить. Две бездны бились в её груди. Тьма рвалась наружу, как приливная волна, жаждая снова стать океаном. Но глубже, в самом ядре, под всеми наслоениями боли и ненависти, теплился огонёк.

Не искра. Уголёк. Тот, что остаётся тёплым под тоннами пепла, когда костёр уже давно потух. Одно дуновение – и он погаснет. Но он горел. Сквозь века. Упрямо. Без всякой, казалось бы, причины.

Когда она открыла глаза, в них отразилось небо перед грозой. Не драматическое, а то, что бывает в самые душные летние дни – тяжёлое, налитое сизой мощью, готовое разрешиться либо очищающим ливнем, либо разрушительным ударом.

– Хорошо, – её голос прозвучал не громко, но чётко, ударом резца по священной кости, отсекающей лишнее. – Но не помогать вам…

Она медленно подняла руки. Пальцы дрожали, но движение было твёрдым, как у жреца, извлекающего из раны отравленный наконечник, не задев сердца. – …а завершить то, что начала века назад.

Элисетра закрыла глаза. Её тело содрогалось, будто невидимые великаны рвали плоть изнутри. Чёрные вихри проклятия сталкивались с золотыми нитями её сущности.

– Я больше не жрица Тьмы! – прошептала она, обжигая губы. – Не твоя тень! – взглянула на Лекарю, – И не его спасительница!

Она распрямилась во весь рост.

– Я – Элисетра! – голос разорвал реальность. – И этого достаточно!

Подняла руку, и мир замер. Её тело стало полем битвы – плоть трескалась, обнажая то свет, то бездонную пустоту. Лекарь и Азгар направили на неё свои силы. Свет посоха и пламя дракона вплелись в её магию, создав не поток, а ураган – спираль, что с грохотом обрушилась на Мага.

Тот отпрянул. В глазах, вспыхнул не страх поражения – а ужас перед кощунством.

– Ты разорвёшь ткань бытия! Это не победа – это распад смысла!

Но было поздно. Маг не кричал – он рассыпался, как песочный замок под волной. Это не было поражение. Это был холодный, вековой расчёт.

Тишина.

Элисетра рухнула. Кожа покрывалась то светящимися трещинами, то чёрными пятнами, пульсируя хрупкой, мучительной симметрией. Лекарь, едва живой, прижал её руку к своей груди.

– Он… ушёл, – прошептал он, закашлявшись кровью.

Элисетра слабо покачала головой.

– Нет. Отпустил. Теперь я стану его оружием.

Она с трудом подняла руку – пальцы становились прозрачными.

– Тьма во мне… просыпается, – голос Элисетры сорвался на хрип. – Он не просто ушёл… Он переделал меня под себя. Теперь я – его орудие.

Молчание повисло тяжёлым саваном. «Стать оружием…»

Лекарь перевёл взгляд с её искажённого болью лица на свой посох. На древние руны, что веками служили лишь защитой. Мысль пронзила ледяной струйкой – пугающая и неизбежная.

– Тогда… изменим правила, – голос приобрёл металлическую твёрдость. – Раз ты стала орудием тьмы, мы сделаем это орудие опасным для неё самой.

Он посмотрел на Элисетру, и в этом взгляде не было ни страха, ни отчаяния – только холодная ясность.

– Пусть использует. Но каждый её удар через тебя будет бить и по ней. Ты станешь не её мечом, Элисетра. Ты станешь ловушкой.

Над Храмом кружили последние клубы тьмы. Не побеждённые. Ждущие.

––

Они сидели на стене древнего Храма, залитые последними лучами.

Алое солнце, медленно погружаясь за горизонт, затягивало раны Азгара. Чешуя, ещё недавно покрытая трещинами, теперь переливалась, как расплавленный металл.

Над горизонтом оставалась лишь кровавая полоса. Словно незаживающий шрам на теле неба.

Лекарь сжимал посох, пальцы привычно скользили по резным узорам. Древний артефакт слабо пульсировал в его руках, будто уснувшее после бури сердце.

Последний солнечный луч коснулся трещины в стене. Той, что появилась в день проклятия. Элисетра машинально провела пальцем по шраму на запястье, повторяя его извивы.

Совпадение? Или Храм, как и она, носил отметину той битвы?

– Ты всё ещё веришь, что можно вернуть прошлое? – громыхнул Азгар, и его голос был похож на отдалённый камнепад в горах.

– Нет, – впервые за этот вечер на губах Элисетры появилась улыбка. Лёгкая, усталая, но настоящая. – Но будущее ещё не написано.

Теперь она сидела между ними. И Лекарь, и жрица Храма одновременно.

Её глаза, в которых вспыхивали то синие, то золотые искры, были прикованы к угасающему закату.

Внутри всё ещё клубилась тьма. Притихшая, но живая. Борьба не закончилась. Она только начиналась.

– Каждый свет рождает тень. – уставше проскрипел Азгар. – Равновесие – не застывшее озеро, а вечный поединок. На каждый удар – отзвук, на каждый взлёт – падение. Так устроен мир…

Лекарь взглянул на него, в глазах читалась усталость и понимание. – Значит, наша победа… не была победой? Мы лишь усилили тьму?

Элисетра подняла руку, и между пальцами заплясали разноцветные искры – не магия, а отражение её внутренней борьбы. – Это не битва, а танец. И я, кажется, начинаю вспоминать шаги.

Азгар медленно кивнул. – Тьма не исчезает. Она лишь меняет форму. То, что живёт в тебе, в нас – часть мироздания. Её можно обуздать, но не уничтожить.

– Значит, я навеки в плену? – В её голосе ярость проснулась и тут же сломалась.

Дракон повернул к ней свою исполинскую голову. – Научись жить с ней. Тьма – часть тебя, как и свет. Отрицать её – значит отрицать себя.

Лекарь сжал её руку. Его прикосновение было ответом. – Мы будем рядом! Даже в самой густой тьме. Особенно в ней.

Солнце у горизонта оставило после себя лишь багровые полосы, кровоточащие раны на теле ночи.

В груди знакомо шевельнулась тяжесть. Тьма откликалась, как зверь на запах добычи.

Элисетра не сразу ответила, глотая ком в горле. Когда заговорила, её шёпот был тише шелеста листьев, но в нём слышалась сталь.

– Я попробую… Но не обещаю, что выдержу.

Лекарь улыбнулся – не радостно, а как улыбаются перед бурей. – Этого достаточно. Сама попытка – уже вызов.

– Ты не одна. Это наш общий путь. И ребёнок… – Дракон тяжело вздохнул, чешуя на боках вздыбилась. – Он будет другим. Не светом и не тьмой. А тем, что родится из их борьбы.

Элисетра неосознанно коснулась ладонью живота, и её движение было мгновенно покрыто тёплой, твёрдой ладонью Лекаря. Их руки, сплетённые в этом жесте, легли поверх камня.

Наступила тишина.

Не выжженная и пустая, как после битвы. А густая, тяжёлая – тишина перед рассветом, полная всех несказанных слов.

И в этой тишине… распустился огнецвет. Ровно на стыке двух трещин – в камне и на её запястье. Чёрные лепестки по краям горели золотом, словно рассвет, который не пробивается сквозь ночь, а медленно прожигает её изнутри.

2. ПОСОХ ТЁМНЫХ ВРАТ

Над Храмом Равновесия Тьмы и Света замерло всё. Даже ветер не шевелил листьями вековых деревьев, звёзды перестали мерцать, заворожённые грядущим.

Каждый вдох звучал оглушительно, каждый шорох отдавался набатом. Не тишина – а сгусток затаённой мощи, спрессованный временем.

Воздух застыл – не росой, а стеклом: прозрачным, хрупким, режущим. Реальность затаила дыхание перед решающим мигом.

Лекарь ощущал, как нездешняя тишина ползёт под кожу, в кости, пока не сгустится в навязчивое жужжание. . Его фигура на вершине стены застыла недвижимо, влитая в ночь, – лишь побелевшие суставы пальцев, вцепившихся в посох, выдавали напряжение, далёкое от человеческого.

Внизу, под стеной, темнел лес, поглощённый мраком. Не просто мрак – а плотная, дышащая плоть. Она сжималась и разжималась, готовая вобрать всё вокруг.

Лекарь обернулся на звук шагов – лёгкий, почти невесомый скрежет песка по камню. Элисетра.

Луна серебрила контур её плеч, делая хрупкой и невесомой. Но он-то знал силу, таившуюся в каждом её движении.

Она стояла, прикрыв ладонью живот – там, где рос их ребёнок. И в глазах, всегда твёрдых и ясных, была та же тревога, что сковывала и его.

– Не спишь? – голос был тихим, но в нём звучала напряжённая нота, от которой немели его собственные пальцы. – Снова тени?

Он крепче обхватил древко посоха; старое дерево тихо застонало под хваткой. Не отрывая взгляда от густой черноты леса, он ответил:

– Это не сны. – Ладонь легла на холодный камень парапета, скользнув по трещине – будто считывая старую боль. – Храм помнит. Камни стонут от её приближения.

Элисетра шагнула ближе. Лбом коснулась его плеча – холодная тяжесть, напоминавшая: он не один.

– Мы побеждали её и прежде.

– И едва выжили, – отрезал он, и его голос, всегда ровный, сорвался на хрип. – А теперь… теперь на кону не две жизни, а три.

Её рука вжалась в ткань платья, будто пытаясь закрыть ребенка от его слов, стать живым щитом.

– Именно поэтому мы не можем отступить, – прошептала она, и в тишине это прозвучало громче крика. – Я не отдам ей нашего ребёнка.

Гул, идущий из самых недр мира, заставил их поднять головы. Не звук, а вибрация, пробежавшая по каменным плитам и впившаяся в подошвы.

Азгар опустился на стену Храма, массивное тело едва умещалось на узком уступе. Лунный свет выхватывал пластины чёрной чешуи, каждая – как осколок ночного неба. В темноте парили два огромных золотых глаза, безразличных и древних.

– Чувствуете? – голос, низкий и густой, заставил дрогнуть камень под ногами. – Не просто возвращение тьмы. Она ищет слабину. Любую трещину в душе, любую забытую боль.

Лекарь сжал кулаки. Тишину разорвал сухой хруст костяшек.

– Должен быть способ… – проговорил он, стиснув зубы. – Мы уже ломали её ритуалы, выжигали гнёзда. А она возвращается. Снова.

Азгар медленно склонил массивную голову, и в глубине огненных глаз отозвались отголоски забытых эпох – не образы, а ощущения: вкус пепла древних битв, холод каменных гробниц.

– Есть… одна возможность. – Голос его стал глубже, обретая тональность, затерянную в веках. – Посох Тёмных Врат… Его создавали не для уничтожения тьмы, а чтобы научиться ходить с ней рука об руку. Но те, кто дерзал им владеть… – Чешуя на загривке со скрежетом приподнялась, словно каменные плиты. – Они либо исчезали, либо их разум не выдерживал.

По спине Лекаря пробежали ледяные мурашки – не от страха, а от предчувствия. Такого же, как перед шагом в жертвенный огонь.

– Где он? – вырвалось у него хриплым от напряжения голосом.

Дракон медленно развернул крыло, указывая в сторону зловещего горного хребта, что на горизонте впитал в себя все тени ночи.

– Там… В месте, где даже тени замирают в страхе. Но если нам удастся его найти… – Глаза Азгара загорелись ярче, но в этом блеске была не надежда, а холодная решимость. – У нас появится шанс восстановить хрупкое равновесие.

Элисетра сжала руки в кулаки, брови сдвинулись.

– А если Посох окажется проклятым? – голос дрогнул, как ледяной луч. – Что, если за его силу нужно будет… отдать наши жизни?

Азгар тяжело вздохнул, его дыхание пахнуло пеплом и древностью, как воздух из вскрытой гробницы.

– Всё, что связано с тьмой опасно, но, – прорычал он, и в рычании слышался скрежет валунов. – бездействие – верная гибель. Только так у нас остаётся хоть капля надежды.

Лекарь резко поднялся. Вся неуверенность будто обуглилась и осыпалась пеплом, обнажив стальной стержень воли.

– Тогда мы найдём этот Посох, – его голос был ровным и спокойным, как поверхность воды перед водоворотом. – Пусть тьма попробует нас остановить.

––

– Собрались? – Гулкий, как подземный гром, голос Азгара прокатился по округе. Горячее дыхание клубилось паром в холодном воздухе, рисуя призрачные узоры.

Лекарь лишь молча кивнул, не отрывая взгляда от темнеющего горизонта. Сжатые зубы и застывшая поза говорили красноречивее любых слов.

– В путь! – бросил он коротко.

Огромный дракон спрыгнул со стены на землю. Лекарь чувствовал дрожь – не страх, а мощь, пульсирующая внутри, как сжатая пружина.

Он бережно помог Элисетре устроиться между костяными пластинами на спине Азгара. Пальцы на мгновение задержались на её руке – молчаливый вопрос, повисший в воздухе. Ответом было сжатие ладони, холодное и сильное.

– Держитесь крепче, – предупредил Азгар. – Летим… но может быть больно.

Мышцы напряглись для толчка – земля содрогнулась, когда его тело оторвалось от плит. Глухой хлопок кожистых крыльев, огромных, как паруса корабля призраков, ударил по воздуху, отбросив клубы пыли.

С каждым взмахом они набирали высоту. Холодный ветер резал лицо, впиваясь в глаза раскалёнными иглами.

Лекарь вцепился в чешую, чувствуя, как тело напрягается, будто противостоя невидимому давлению, что стремилось размазать его по грубой, покрытой броней спине.

Элисетра сидела, сгорбившись, пальцы судорожно впились в драконью спину.

Лекарь видел, как напряжены её плечи под тонкой тканью плаща – она вела свою бессловесную битву с тьмой, что пульсировала в её венах. Он чувствовал её дрожь сквозь слои одежды.

Когда его ладонь легла на её плечо, вздрогнула, но тут же приникла к теплу руки, словно это прикосновение на миг прогнало внутренний холод.

– Держись, – слова едва пробивались сквозь вой ветра. Тёплые губы коснулись её виска, оставив мимолётное пятно тепла на ледяной коже.

В ответ она лишь сильнее сжала его пальцы – этого было достаточно. В одном этом жесте читалось всё: и страх за нерождённого ребёнка, и решимость сражаться, и благодарность за то, что он рядом.

Азгар мощно взмахнул крыльями, и чешуя заискрилась на солнце. Солнечная энергия впитывалась в него, но была бессильна против ледяного дыхания тьмы, что ползла по миру. Дракон чувствовал её, как чувствуют сквозняк – по внезапному холоду, что просачивается сквозь старые шрамы и заставляет чешую на загривке непроизвольно ёжиться.

– Забытые земли впереди, – глубокий голос, чётко донёсся до них сквозь шум полёта, как будто звучал прямо в костях. – Готовьтесь. Законы реальности там… иные.

––

С каждым часом мир терял привычные очертания. Тени ложились под неверным углом, скрывая намерения. А в голове собственные мысли начинали вести себя как чужие голоса.

Время текло неровно: то смолой, то обрывалось короткими, резкими толчками, от которых сводило желудок и подкашивались ноги. Солнце поблекло, превратившись в бледное пятно за пеленой мутных облаков.

Холодные мурашки побежали по спине Лекаря, а в груди защемило, будто невидимая рука сжала сердце. Так вот они каковы, Забытые земли. От каждого камня, от каждого склона веяло немым, враждебным вниманием. Даже воздух был другим на вкус – густым, с привкусом ржавого металла и старой кости.

С громким шорохом крыльев Азгар начал снижаться, пробиваясь сквозь внезапно сгустившийся туман. Вязкая мгла облепила крылья, тянула вниз, как сотни липких рук.

– Здесь, – его голос, всегда ровный, теперь сорвался на хрип, будто прошёл сквозь толщу пепла. – В этом месте всё предаст. И воздух, и земля, даже собственные мысли!

Элисетра резко вжалась в него, пальцы впились в чешую. Взгляд, остекленевший от концентрации, не отрывался от клубящегося впереди тумана.

– Она здесь… – шёпот был едва слышен, но Лекарь видел, как по спине пробежала дрожь. – Кожей чувствую её дыхание. Как тогда… в Храме…

Лекарь крепче обхватил её плечи, прижимая к себе, пытаясь своим телом создать хоть какую-то преграду между ней и невидимой угрозой.

– Мы уже прошли через ад и обратно, – сказал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул, хотя холодный ком страха уже сжимал ему горло. – Что бы там ни было, мы встретим это вместе!

С глухим ударом, похожим на падение мешка с камнями, Азгар опустился на край пропасти, когти впились в иссохшую, потрескавшуюся землю. Пыль взметнулась столбом и медленно осела пеплом.

Воздух висел тяжёлой, неподвижной массой, пропитанный запахом тлена и древней пыли. Казалось, они вошли в распечатанную гробницу самого мира.

Лекарь первым соскользнул на землю, и ноги его подкосились – будто сама почва в этом месте тянула вниз с удвоенной, враждебной силой.

Туман вокруг двигался странно, неестественно, вдали мелькали тени – слишком быстрые, чтобы быть игрой света, слишком чёткие, чтобы быть случайностью.

– Где мы? – голос Лекаря стал глухим, растворившись в пустоте, будто звук здесь глох, не долетев до стен.

Азгар склонил голову, и его чешуя издала сухой скрежет древних доспехов, которые не снимали тысячу лет.

– Слышите? – голос приобрёл странный резонанс, став глубже, отдаваясь эхом из-под земли. – Камни… они поют. Шепчут предостережения. – Дракон развернул крылья, складывая их за спиной со звуком рвущегося полотна. – Дальше – только пешком. В этих местах небо лжёт, а ветер сбивает с пути. Один неверный взмах – и мы окажемся в вечности.

Элисетра подошла к самому краю пропасти. Пальцы непроизвольно сжали край плаща, побелев от напряжения.

– А там… внизу? – голос сорвался на полуслове, став тонким, почти детским. Она не отрывала взгляда от клубящегося мрака, где, казалось, двигались смутные очертания – то ли скалы, то ли спящие великаны.

Из ноздрей дракона вырвался клуб дыма, на мгновение принявший в призрачном свете форму черепа, который тут же развеял ветер.

– То, что было до нас, и что останется после, – прорычал он, и в этих словах чувствовалась тяжесть веков, давящая на плечи. – Эти тени помнят наши имена ещё до нашего рождения. И они… не склонны к гостеприимству.

––

Когда последние клочья тумана рассеялись, перед ними возникли исполинские каменные врата. Их поверхность была сплошь покрыта символами; в свете факелов те шевелились, будто живые – древние письмена, не читанные веками, просыпались от долгого сна.

Именно здесь, за этим порогом, должен был находиться легендарный посох.

Азгар двинулся к воротам. С каждым шагом его чешуя теряла блеск, словно её заволакивала незримая сажа, поглощающая не только свет, но и суть сияния.