Танец тьмы и света

Светлана Ворожейкина

Танец тьмы и света

Глава

1. ШРАМ ЭЛИСЕТРЫ

Лекарь стоял перед жертвенным огнём Храма Равновесия, сжимая в пальцах добытый в подземелье свиток. Холодный ветер обвивал его, липкий и тягучий, как само сожаление.

Пламя костра притаилось, а тени, словно волосы спящего идола, поползли к стенам, вплетаясь в руны. Свет скользил по ним, и воздух гудел от молчания – того, что хранилось в камне так долго, что стало его плотью. Немым вопросом ко всякому, кто осмеливался здесь дышать.

Из трещин между плитами просочился звук:

– Ты уверен, наследник? Путь отца вёл в пламя. Твой – во тьму…

В груди бушевала чужая, но знакомая буря. Сердце сжимал страх, а сквозь страх вонзалась надежда – острой, холодной сталью. Решимость же была той единственной искрой, что могла разжечь костёр из пепла.

Он зажмурился. Веки стали тяжелее каменных плит.

Перед ним встали два образа:

Элисетра – какой она была до проклятия, с глазами, полными ослепительного света.

Их ребёнок – ещё не рождённый, но уже обречённый носить в себе семя тьмы.

Пальцы сами сжали посох. Древний артефакт отозвался не пульсом, а низким гулом. Спящая древесина на миг ожила, узнав прикосновение крови, что была ей роднее всякого заклинания.

«Он примет твоё прикосновение, – когда-то сказал Азгар. – Но ты последний. После тебя – никого».

Лекарь провёл пальцем по резным рунам, которые спали, но ответили дрожью изнутри. Дрожь, тонкая, как паутина трещины, вела к одному: когда придётся выбрать между долгом и тем, что стало дороже долга.

Пламя костра внезапно позеленело, залив всё вокруг призрачным сиянием. Лекарь увидел в нём отражение – не своё, а то, каким Храм был при Элисетре. Белые колонны, живые цветы, детский смех в залах… Видение ударило болью раскалённого железа в грудь. А затем рассыпалось, оставив после себя лишь горький запах пепла.

– Он помнит тебя, – прошептал Лекарь. – Даже камни хранят память о твоём свете.

– Ты уверен, что готов на эту жертву? – раздался низкий, громоподобный голос Азгара.

Дракон выступил из тени, чёрная чешуя поглощала свет, отражая лишь алые блики огня. Глаза – два ярких солнца, в их глубине, за мгновенной яростью, таилась тень бесконечного дозора.

Он медленно приблизился, огромная тень накрыла Лекаря. В голосе звучала не просто тревога, а явная агрессия.

– Ты играешь с силами, которых не понимаешь! Равновесие – не просто слово. Это то, что удерживает мир от хаоса. И ты, как потомственный Лекарь, должен это знать!

Лекарь молчал. Он не мог объяснить Азгару, что чувствовал. Любовь к Элисетре, страх за их ребёнка, ответственность за будущее – всё это смешалось в нём в единый клубок, который он не мог распутать. Знал, что Азгар прав, но разве можно было просто стоять в стороне?

– Я не оставлю её, – наконец произнёс Лекарь тихим, твёрдым голосом. – Ты сам говорил, что тьма растёт в ней из-за беременности. Что, если она не выдержит? Что, если…

Он не договорил. Закончить эту мысль было страшнее, чем встретить любое чудовище из бездны.

Азгар резко шагнул вперёд, когти впились в каменный пол, оставляя глубокие царапины.

– Думаешь, что любовь и сила предков помогут тебе победить тьму? – зарычал он. – Ты слеп, Лекарь! Ты не видишь, что твои действия уничтожат всё, что мы защищали веками? Готов принять на себя ношу палача своего мира? Нести эту тяжесть – знать, что от твоего слова рухнет последний оплот?

Лекарь посмотрел на свиток в своих руках. Текст, написанный на нём, казался живым, буквы переливались, словно призывая его действовать. Он знал, что там написано.

Правда, от которой стыла кровь.

Пальцы немели, будто свиток высасывал из них последнее тепло. Чтобы спасти Элисетру, нужно освободить того, кто её проклял. И заплатить за это собственной душой. Пергамент обжигал пальцы этим знанием: нет света, что освободит Мага без последствий.

– Я должен попробовать! – голос сорвался, став хриплым и чужим. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из клетки груди и остаться здесь, рядом с долгом. – Если я не попробую… я никогда не прощу себя…

Азгар замер, глаза сузились, а из ноздрей вырвался клуб дыма. – Тогда ты один! – прошипел он. – Я не стану частью твоего безумия. Продолжишь этот путь, остановлю тебя. Даже если придётся отнять твою жизнь!

Холод пробежал по спине Лекаря, как лезвие по точилу. Быстрым, точным, оставляющим ощущение тонкой, смертельной линии. Азгар всегда был его союзником, его защитником.

Без него он был обречён. Но он … уже сделал свой выбор.

––

Лекарь вышел из Храма. Холодный ночной воздух обжёг лицо. Небо, затянутое тяжёлыми тучами, скрывало звёзды, и только бледный свет луны пробивался сквозь них. Он шёл по узкой тропе, ведущей вглубь далёкого леса, где, как гласили древние легенды, находился вход в место заточения Мага.

Свиток давил на ладони мертвецкой тяжестью. Не пергамент и чернила. Сгусток памяти, окаменевшей боли. Цена истины, ожидавшей своей уплаты. Внезапно он услышал шаги за спиной. Лекарь с надеждой обернулся, ожидая увидеть Азгара, но вместо этого перед ним стояла Элисетра.

Лёгкой дымкой была окутана ёё фигура, глаза светились странным, почти зловещим блеском. Она выглядела одновременно прекрасной и пугающей, точь-в-точь сама тьма, воплощённая в человеческом облике.

– Уходишь, не попрощавшись? – голос дрожал, но не только от гнева. В нём что-то надломилось, будто она кричала сквозь сон.

Сердце Лекаря на миг остановилось, затерявшись между приступом дикой радости и леденящего ужаса. Он не ожидал, что она последует за ним.

– Элисетра… – начал он, но она перебила его.

– Я знаю, что ты задумал! – сказала она, приближаясь. Шаги были бесшумными, словно она парила над землёй. – Ты хочешь освободить меня от тьмы, но не понимаешь, что это значит для меня! Для нас!

Лекарь почувствовал, как грудь пронзила острая боль.

– Я не хочу, чтобы наш ребёнок родился под её влиянием! – выдохнул он. – И не хочу, чтобы ты страдала!

Элисетра засмеялась, но в этом смехе не было радости.

– Страдаю? – голос стал холодным, как лёд. – Ты всё ещё не понимаешь, Лекарь… Я не страдаю. Я – эта тьма! И наш ребёнок… он станет тем, что разорвёт последнюю печать. Чувствуешь, дрожь Храма? Он знает. И он боится.

Её пальцы сомкнулись вокруг невидимого объекта в воздухе, и полумрак вокруг застыл, будто прислушиваясь. По спине Лекаря пробежал холод.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он, хотя в глубине души уже начал догадываться.

Элисетра улыбнулась; что-то хищное было в этой улыбке.

– Посох, дракон, Храм… всё это будет нашим, – прошептала она. – Думаешь, я случайно выбрала тебя? Ты – наследственный Лекарь, хранитель равновесия. Наш ребёнок… он будет тем зеркалом, в котором мир увидит своё истинное лицо. И знаешь что? Оно станет чернее этих стен!

Лекарь отступил на шаг. Пятка нащупала край тропы, рыхлую землю обрыва. Пальцы судорожно впились в древко посоха, цепляясь за последнюю надежду. Кожа на костяшках побелела от напряжения.

– Ты… ты использовала меня! – голос его треснул, как лёд под тяжестью правды. И в этой трещине зазвучала вся накопленная боль. Каждое слово обжигало горло, будто он глотал раскалённые угли. – Всё это время…

Элисетра покачала головой. Движение вышло неестественным – слишком плавным, слишком жидким, будто шея на миг лишилась костей.

– Не будь наивным, Лекарь! – смех её звенел, как треск замерзающего воздуха, вытягивая тепло из всего вокруг. – Любовь, страсть, ребёнок… разве ты не чувствовал, как твоя радость утекает в меня? Как с каждым поцелуем я забирала твои воспоминания о солнце?

Пустота в груди Лекаря вынула рёбра, оставив ледяную скорлупу. И он вспомнил! В последние месяцы мир вокруг потускнел. Цвета выцветали. Запахи угасали. Думал – усталость. Оказалось – она.

– Ты… забирала мою жизнь?

– Нет, дорогой, – в её глазах плясали ядовитые искры. – Я просто… забирала лишнее. Твой свет. Твои надежды. Ты сам отдавал их так охотно…

В её глазах отразилось его лицо. Но не настоящее. Старое, высохшее, с потухшими глазами. Видение того, кем он стал бы через год. Через месяц. Завтра.

– Ты не понимаешь, что делаешь! – Лекарь вскинул посох, и древний артефакт воспылал. Но это свечение не достигало её, растворяясь в чёрном ореоле вокруг. – Если тьма вырвется наружу, она уничтожит всё! Даже тебя!

– Может быть… – она шагнула ближе, и тени поползли за ней, как голодные щупальца. – Но какая разница? Ты ведь и так уже почти… пустой.

Ладонь коснулась его груди. Последнее тепло уходило, втягивалось в неё, как вода в песок.

– Я не дам… – его голос ослаб, но посох в руках заполыхал ярче. – Я больше не позволю тебе использовать меня!

Элисетра улыбнулась. Губы растянулись в неестественно широкой гримасе, обнажая слишком острые, слишком белые зубы, будто выточенные из кости временем.

– Ты думаешь, вера в свет и руны на лбу остановят меня? – Её пальцы изогнулись, ломая невидимую преграду, и пространство вокруг затрещало. Тёмные энергии струились к ней, как рои чёрных ос, сплетаясь в вихрь мерцающего мрака.

– Ты слеп, Лекарь! Тьма – не просто моя стихия. Это – моя плоть. Мое дыхание. И сейчас… – Голос её расслоился, низкие обертоны скрежетали, будто камень по стеклу, – …я покажу тебе её истинное лицо!

––

Лекарь рванулся вперед – посох загорелся. Не светом, а ослепительной болью, прожигающей кожу змеящимися трещинами. Но… Элисетра лишь взмахнула ладонью – и тьма ударила. Беззвучным лезвием абсолютного холода прямо в сердце. И всё внутри отозвалось глухим, рокочущим гулом, словно рушилась гора где-то в самой глубине его существа.

Он рухнул на колени, кости хрустнули о камень. Физическая боль была, но страшнее оказалось другое. Внутри что-то ломалось. Не плоть, а связь с миром. Воздух стал тягучим, липким, чужим. Дышалось так, будто легкие наполнялись не кислородом, а холодным пеплом. Он задыхался. Тело отказывалось принимать этот новый, искаженный ею мир.

Силуэт Элисетры колебался перед ним, расплываясь. Синие озёра её глаз не отражали света. Они поглощали его, оставляя на лице бывшей любви лишь два бездонных провала в ничто.

– Видишь? – голос обжег изнутри, хотя губы не шевельнулись. – Это не просто сила. Это – я сама.

И в этот миг пространство разверзлось. Не грохотом, не треском. Тишиной, что оказалась глубже любого рёва. И из этой тишины вырвался Азгар.

Раскалённые швы между чешуйками светились, как трещины в перегретом камне. В золотых глазах кипели целые эпохи – свитки ненависти, отчаяния, бесконечных войн с тем, что нельзя уничтожить. Можно лишь сдерживать.

– ХВАТИТ! – Его рёв не просто сотряс камни.

Они вздыбились, поползли по стенам, словно живые, сливаясь в арки и рассыпаясь в прах. Голос дракона грыз разум, выжигая всё, кроме одного приказа. – Вы рвёте последние нити!

Каждое слово опаляло, будто капли расплавленного металла падали на кожу. – Уничтожив друг друга – вы погубите ВСЁ!

Элисетра медленно развернулась. Не так, как поворачиваются живые. Её тело скользнуло, словно тень, наконец оторвавшаяся от света. Синие глаза – не вспыхнули молниями. Они взорвались изнутри ледяным адом.

– Слуга света… – Её голос просочился в сознание, тяжёлый и ядовитый. – Ты веками сторожил равновесие.

Воздух вокруг кристаллизировался, осыпаясь мелкой чёрной изморозью. – Но сегодня узнаешь… никакой баланс не устоит перед тем, что я несу!

Она подняла руку. И тело Азгара, веками бывшее воплощением несокрушимой воли Храма, отреагировало раньше разума. Мускулы, закалённые в вечной готовности, судорожно сжались. Шаг назад оказался рефлекторным, животным – как вздрагивание от прикосновения к абсолютному холоду. В этом движении был не страх, а всесокрушающий шок от столкновения с чем-то, чего не могло быть в его вселенной.

Но шок – лишь миг. Следом, из самой глубины его сущности, поднялась ярость. Не пламя и не рёв. Чистая, первородная воля, отрицающая самую возможность такого вторжения.

Азгар изверг ослепительное сияние и ринулся вперёд…

Когти, отточенные веками, сверкали в отражённом свете, целясь прямо в сердце Элисетры. Но она лишь усмехнулась. Резким жестом выпустила вихрь чёрных теней. Те, будто острия копий, впились в грудь дракона, отшвырнув его прочь. Азгар не рухнул – откатился на могучих лапах, прочертив в камне борозды, и тут же ответил сокрушительным потоком пламени. Огонь выжег щупальца тьмы, но не достиг самой Элисетры. Дракон стоял, пар клубился из ноздрей, в глазах горела непокорённая злость.

И в эту короткую передышку Лекарь – превозмогая боль, раздиравшую изнутри – поднялся во весь рост.

Сияние посоха лилось расплавленным золотом, заставляя мрак корчиться в агонии. Но эта сила выжигалась из его плоти, оставляя на руках кровавые ожоги в форме древних рун.

– Элисетра… – Голос Лекаря потрескался, как высохшая земля, но не сломался. В нём звучала не мольба, а решение судьбы. – Я держал в руках свитки Храма…

Воздух вокруг застыл, будто само пространство затаило дыхание, слушая последний шёпот наследника.

– Сам видел, – он сжал древко, и дерево застонало, как раненый зверь. – Как ты улыбалась детям. Не этой… ледяной маской. А по-настоящему.

Шаг вперёд. Камень под ногами вздыбился, покрылся паутиной трещин. Не от силы, а от сопротивления – словно земля не желала пускать его ближе.

– Видел, как твои руки… – Он замолчал. Не от нехватки слов. А потому что в этих синих, мёртвых озёрах мелькнуло нечто. Не сомнение. Не гнев. Отсвет. Отсвет той, что когда-то стояла у жертвенного огня, дрожащими пальцами прикасаясь к рунам равновесия. Клялась защищать – не свет, не тьму, а хрупкую грань между ними.

Всего миг. Но Лекарю хватило.

– Это всё ещё в тебе, – выдохнул он, и это не была надежда. Это был выбор. – Даже сейчас!

Тишина. Густая, давящая, как перед ударом молнии. Элисетра замерла. Не от сомнений. Оттого что внутри что-то резко и болезненно сдвинулось с места.

Но момент прошёл.

Её смех разорвал безмолвие. Не звуком, а ощущением – будто всё вокруг затянулось тонким льдом, и она разбила его одним движением.

– Настоящую? – Каждое слово вонзалось, как раскалённая игла. – Ты держал в руках лишь пепел того, кем я была! – Пауза, наступившая после, была страшнее крика. Зрачки потемнели, стали абсолютно чёрными, обугленными окнами в пустоту. – Слепец! Ты и сейчас не видишь! Я – не та, кем была давным-давно! Я – то, во что меня превратили!

Взмах руки – и пространство содрогнулось не от удара, а от чистого ужаса. Тёмная энергия сгустилась в вихрь, который не просто кружил обломки, а втягивал и дробил их в чёрную пыль. Пыль оседала на её руках, стекая живой, тяжёлой мантией.

Незримые пальцы сжали горло Лекаря, но он сделал шаг вперёд – сквозь эту пытку. Древко полыхало болью – последней тонкой нитью, связывавшей его с реальностью. Он чувствовал её. Значит, всё ещё боролся.

На миг – всего на миг – ледяная гладь её взора помутнела. В глубине что-то шевельнулось, словно на дне глухого колодца проснулось забытое чувство.

Но затем её губы искривились. Не в улыбку. В оскал.

– И для чего всё это? Хочешь спасти меня? – Её смех пронёсся вокруг, колючий и сухой. – Глупец!

Каждая фраза падала отточенным клинком, вонзаясь в самое больное.

– Ты не спас отца… Не спас тех, чьи имена вырезаны на этих стенах… – Она двинулась вперёд, и тени у её ног зашевелились, сливаясь в щупальца, жаждущие приказа. – Что даёт тебе право думать, что спасёшь ту, кто ушла во тьму? – Рука поднялась, указующе. – Посмотри на себя!

Алая струйка пробилась между его пальцев, смешиваясь с золотыми искрами, – будто магия покидала его, вытекая вместе с жизнью. – Ты истекаешь светом, как зверь кровью!

Тишина, в которой слышалось только его хриплое, прерывистое дыхание.

– Ты не спаситель! – Её голос стал тише, и от этого – только страшнее. – Ты просто следующая жертва!

И тени за её спиной потянулись к нему, медленно, неотвратимо, как прилив роковой воды.

––

Спины Лекаря и Азгара соприкоснулись – и их воля, их магия сплелись не в атаку, а в щит. В последний барьер между безумием Элисетры и миром. Свет посоха и древняя мощь дракона, два разных потока, слились в узкой точке отчаяния в одно целое.

Земля стонала под тяжестью столкновения. Каменные плиты Храма, помнившие тысячелетия, трескались с глухим стоном.

Небо разорвали чёрные тучи, изрыгающие не дождь, а кипящую магию. Каждая капля прожигала плоть.

Лекарь едва держался на ногах. Посох пылал в его руках, древняя древесина жгла ладони до мяса. Но он не отступал. Не мог. Это был уже не бой. Это был вопль, обращённый к той, что осталась под личиной тьмы.

Рядом Азгар тяжело дышал, каждый вздох давался с хрипом. Очи дракона, полные вековой скорби, неотрывно следили за Элисетрой. Они сражались не против неё. Они отдавали свои силы, чтобы напомнить ей – о ней самой. И это было страшнее и благороднее любой битвы.

Элисетра стояла в центре бури. Холодная пустота обвивала её, словно живые доспехи. Во взгляде горел холодный, чужой огонь. И всё же, когда её внимание скользнуло по Лекарю, в нём что-то на миг замерло. Почти человеческое. Исчезло, не успев оформиться. Но искра уже упала в порох.

Она видела, как он, истекая силой, продолжает стоять. Не чтобы поразить её. А чтобы доказать: даже теперь, когда она стала этой тьмой, он готов отдать всё – ради неё, ради призрачного будущего, ради самой возможности «после».

И в глубине, во тьме, что стала её новой сутью, сдвинулась титаническая плита.

––

– Лекарь… – Её голос прозвучал странно тихо среди рёва битвы, но каждое слово вонзалось в сердце ледяным лезвием. – Ты цепляешься за то, чего уже нет… Неужели ты действительно не видишь? Или не хочешь видеть?

Лекарь поднял искажённое болью лицо. По запылённой коже текли слёзы, смешиваясь с кровью и сажей, но в его глазах, помимо изнеможения, жил неистовый, неугасимый свет. Он поднял посох и шагнул навстречу бушующей тьме. Изнутри древнего артефакта хлынуло тёплое, живое сияние – точь-в-точь как луч солнца, пробивающийся сквозь толщу туч.

– Нет? – голос звучал спокойно… – Ты ошибаешься. Вижу. Я вижу ту, что несла свет… в самую глухую тьму! Вижу ту, чьи руки исцеляли, а не портили. Ту, чьё сердце… чьё сердце билось в такт с этим проклятым миром! И ты назовёшь это бессмысленным? Любовь к этому – единственное, что имеет смысл! Её не выжечь из меня.

Он протянул руку – пальцы дрожали от напряжения, кожа обгорела до мяса, но в ладони, в самой её середине, теплился крошечный огонёк. Не магический свет, не боевое заклинание – просто искра. Едва живая, как первый росток, пробивающийся сквозь пепелище.

– Эта часть тебя жива… – прошептал он, и в голосе не было силы, только уверенность. – Я чувствую её биение… Пока она есть – мы не проиграли эту битву!

Элисетра замерла. Её пальцы, только что готовые разорвать мир на части, вдруг бессильно разжались. Сгустившаяся мгла заволновалась. Ближайшие к ней вихри схлопнулись с сухим шелестом, обратившись в пепел. Остальная тьма отступила на шаг, замерла в зловещем, нестабильном покое.

Вдруг она увидела: детские ладони, тянущиеся к её подолу… старика, целующего край её плаща после исцеления… собственные пальцы, сплетающие светящиеся нити жизни над смертельной раной…

– Я… – голос её разбился на тысячи осколков. Губы онемели, будто впервые пробуя забытый вкус человеческих слов.

– Столько веков я носила эту тьму… – её голос рассыпался, как сухие осенние листья. – А если… если под ней… – глаза, полные первобытного ужаса, встретились с взглядом Лекаря. Не вызов, не ненависть – лишь обнажённый ужас перед истиной. – Что, если там уже ничего не осталось?

Лекарь сделал шаг сквозь бушующий вихрь. Преодолевая ощущение, будто его тело пыталось разорваться на волокна, он сделал этот шаг.

Он коснулся Элисетры дрожащей рукой. По коже пробежали последние искры – не магия, а воля, ставшая светом. Тьма отпрянула. Лишь на миг – но этого хватило.

– Ты ошибаешься, шёпот перерезал вой стихий, как нож пергамент. Каждое слово падало точно в сердце. – Я видел твой свет, когда ты сама в него уже не верила. Он жив. Как уголёк под пеплом. Дай ему воздух… и он вспыхнет.

– Выбирай сейчас, – рычание дракона смягчилось, став похожим на гул далёкого грома. – Не для нашего прощения. Для той, что носила в руках солнечные нити. Для той, чей смех заставлял цвести мёртвые земли. Разве она не заслужила вернуться домой?

В воздухе повисла тишина. Даже тени, казалось, затаили дыхание. В этот момент всё – судьба Храма, равновесие между светом и тьмой, будущее мира – зависело от одного выбора. Одного слова. Одного проблеска памяти в глубине затерянной души.

––

Тьма вокруг Элисетры преобразилась.

Не рассеялась. Она перевернулась.

Голубоватое пламя окутало её фигуру – не холодное, как прежняя магия, а тёплое, отблеск забытого неба.

В глазах, сиявших ледяным светом столько веков, выступили слёзы. Настоящие. Солёные. Человеческие.

Она закрыла глаза, и всё тело затряслось в мучительной борьбе. Казалось, внутри схлестнулись две стихии – бездна и искра. Чёрная энергия, ещё недавно послушная её воле, распадалась на части, уносимые невидимым ветром.

Сквозь трещины в проклятии пробивались тонкие золотые нити. Хрупкие, но неукротимые.

– Я… – Голос её звучал хрипло, будто ржавые цепи наконец разорвались. – Больше… не могу… – Каждое слово обжигало раскалённым металлом, но она продолжала: – Не хочу… разрушать… то, что… – Губы дрогнули, – то, что любила…

В этот миг золотые нити вспыхнули ярче, сплетаясь в сияющую паутину. Тьма отступала, не в силах противостоять этой внезапной вспышке памяти. Памяти о той, кем она была. О тех, кого исцеляла. О клятвах, данных у священного огня.

Лекарь, не сдерживая слёз, сделал шаг вперёд. Азгар опустил голову, крылья дрогнули. Они оба стали свидетелями величия чуда, на которое не смели надеяться.

Начало искупления.

И вот Лекарь приблизился вплотную. Израненные руки дрожали, но ладонь, покрытая священными рунами, излучала ровное тепло. Не слепящее пламя битвы, а мягкий свет домашнего очага. Свет, в котором угадывалось дыхание самого Храма, согревающее и прощающее.

– Выбирай! – произнёс он.

Все молитвы, все клятвы, все слёзы долгих лет слились в этом слове.

Элисетра протянула руку.

Тьма не взревела – она захрипела, будто рваная ткань мироздания. Щупальца, чёрные и липкие, судорожно сжались вокруг Элисетры, но уже не могли удержать.

В первый миг касания не было ни тепла, ни света. Лишь ощущение целостности – внезапное, оглушительное. А уже потом по коже пробежали золотые трещины – словно по древнему фарфору, в который наконец вернулась жизнь.

И в самой глубине тишины, под этот хрип, раздался один-единственный звук. Чистый, как лопнувшая струна. То ли ломались оковы веков, то ли трескалось проклятие, не выдержав силы этого простого жеста…

Тишина. Настоящая, чистая, как первый миг творения.

Элисетра рухнула на колени, тело сотрясали рыдания.

Лекарь присел перед ней, взгляд был на уровне её заплаканного лица. Сжав руку, он сплёл их пальцы. На миг граница между ними исчезла: кожа в месте касания стала холодной и гладкой, как отполированный камень, мерцающей изнутри собственным, приглушённым светом. Не союз света и тьмы, а нечто третье. Новое.

Азгар, наблюдая за ними, издал не рык и не вздох, а вибрирующий звук, похожий на отзвук далёкого колокола. В этом звуке было и одобрение, и скорбь.

И в этот миг Храм ответил.

Стены более не были ни белыми, ни чёрными. Они стали серыми, как пепел. По ним медленно потекли потоки сущностей: один – светящийся, другой – поглощающий свет.

Трещины, оставленные битвой, не исчезли. Они затянулись, как шрамы, но теперь из них сочился не мрак, а тот же мерцающий пепельный свет.

Жертвенный огонь больше не пылал жаром. Он колыхался холодным, сине-золотым сполохом.

Воздух изменился: стал густым и вязким, затрудняя дыхание. Исчезли запахи смолы и пыли – словно пространство вокруг кристаллизовалось, превращаясь в стекло.

Где-то вдалеке, на треснувшей стене Храма, появился первый цветок.

––

Воздух разорвался. Камни Храма застонали, как живые, когда между мирами прорвался Он – фигура в плаще из сплетённых проклятий, каждое движение которого заставляло время истекать чёрной смолой. Элисетра вскрикнула – старый шрам на её запястье вспыхнул кровавым рубином, выжигая в коже те самые слова, что маг выкрикнул в день проклятия: – БУДЬ ПРОКЛЯТА ВО ВЕКИ ВЕКОВ!

– О, как… по-человечески трогательно!