Своя чужая боль

Сегодня, как никогда, Марии хотелось в это верить.

Брат с сестрой постояли ещё несколько минут, глядя на звездное небо. Их молчание было наполнено одним и тем же ожиданием.

Михаил вертел в руках широкий браслет, следуя пальцем за едва заметным узором и символами, почти стёртыми временем и чужими прикосновениями. Выкованный из неизвестного гибкого металла, он одинаково подходил и крепкому мужскому запястью, и тонкой женской руке, и волчьей лапе. Обе его стороны потемнели, лишь в углублениях на внешней стороне металл всё ещё блестел — так же ярко, как в дни его создания.

— Ты когда‑нибудь спрашивал у родителей, откуда в нашей семье этот браслет? — спросила Мария.

Михаил уловил в её голосе ту тихую грусть, что всегда звучала, когда речь заходила о родителях, и положил украшение в её протянутую руку.

— В то время, когда я мог задать им этот вопрос, меня больше интересовали волчья охота, гонки на мотоциклах и первая влюблённость. Я о многом не успел спросить.

— Не понимаю, почему мама не надела его в тот день. В её положении это стало бы дополнительной защитой.

— Вряд ли он мог помочь, когда на легковую машину перевернулся многотонный грузовик, — сказал он то, к чему они оба не раз возвращались в мыслях.

— Как думаешь, мы когда‑нибудь узнаем, кто подстроил тот «несчастный случай»?

Михаил не ответил. Он слишком много времени потратил на бесплодные поиски охотников, убивших двух оборотней и их ещё не родившегося волчонка.

— Ты готов?

Мария отошла от окна и направилась к центру комнаты, где на белой простыне, в кругу горящих свечей, лежала мёртвая волчица. Её мех высох, стал гладким и блестящим, словно и не было долгого заточения во льдах. Мышцы, ещё недавно скованные холодом, обмякли, и клыки уже не скалились так угрожающе. Марии даже показалось, что вместе с теплом, к ней вернулось то тихое умиротворение, которое она ждала больше тысячи лет.

Михаил неслышно подошел и остановился у сестры за спиной. Она ощутила его тяжелое дыхание на своих волосах, а липовый запах, который всегда был сладким запахом надежды, снова сменился кисловатым, почти чесночным.

— Ты уверена, что ее искра все еще при ней? – он сжал и разжал кулаки и побелевшие костяшки пальцев щелкнули.

Она и сама волновалась не меньше брата.

— Я ни в чём не уверена, Миш. Ни в том, что в волчице есть искрa, ни в том, что ты сможешь ее забрать, — она коснулась его предплечья и мягко погладила напряженные мышцы.

— Знаешь, в той книжке, что ты раздобыл, есть интересная ссылка на средневековый трактат. В нем сказано: если оборотень умирает мгновенно и остаётся в зверином обличье — охотник обязан был его сжечь.

- Знаю, - глухо произнес он. – Предки похищали их; с рыночных площадей, где их выставляли на всеобщее обозрение, вытаскивали из лесных ям…

- Только не ради сохранения тайны, как это делаешь ты, а ради будущего возрождения, - она посмотрела на брата с легким укором. - Они проводили над убитым волком ритуал освобождения искры. Ведь именно она - искра — частичка богини — даёт нам способность к обороту. Иначе… - Мария обошла круг и встала напротив брата, - душа возродится без искры. Волк будет обречен навечно оставаться заточенным в теле человека.

Михаил отвел глаза и привычно потер грудь в том месте, где раньше чувствовал своего зверя.

-Смотри, — сестра опустилась на колени и подняла переднюю лапу волчицы. — Видишь след? На ней был браслет.

Михаил бросил короткий взгляд, но не сдвинулся с места.

- Для тебя он – проводник. В ее случае – служил замком. По каким‑то причинам ритуал не смогли провести сразу. Не знаю — не было времени или человека…

— Ведьмы…

— Именно, — подхватила Мария. — В те времена только они знали письмо и заклинания. Миш, ты точно не хочешь обратиться к одной из них?

— Нет, — резко ответил он, отвернулся и отошел обратно к окну. — Я потратил год, чтобы найти носителя искры и больше ждать не намерен.

Мария видела в отражении стекла как вздрагивают крылья его носа, а меж сведенных бровей появилась хмурая морщина.

Она сидела и водила рукой по простыне, разглаживая несуществующие складки. Новая книга, что раздобыл брат, неожиданно дополняла старый семейный фолиант, который хранился в их доме много поколений. Вместе они складывали цельную картину и заставили её сомневаться.

Она не выдержала и спросила:

- Как ты думаешь, ее душа уже возрождалась? – она затаила дыхание. Тяжелые шаги прозвучали у стола; Мария подняла голову и увидела, как на мужских скулах заиграли желваки.

В этот момент она поняла: он не хочет об этом знать. Он не хочет даже думать о том, есть ли в этом мире человек, который не меньше его самого хочет вернуть свою искру, а главное, имеет на нее больше прав.

Михаил взял со стола браслет и, сгибая края, обвил им запястье. Металл плавно сомкнулся, повторяя линию его руки.

- К чему эти вопросы сейчас? Ты уже согласилась. - Сказал он твердо.

Мария с тихим вздохом склонилась над фолиантом, испещренным бледными затертыми буквами. Взять его в руки она не решилась — слишком хрупкими были страницы. Она осторожно провела дрожащими пальцами по строчке и зашевелила губами, пробуя на язык слова, древние, как сам мир под Луной.

Её шёпот, почти беззвучный и монотонный, проник в тишину, охватившую комнату, и заставил воздух дрогнуть.

Пламя шепчет путь, что скрыт во тьме…

Огонь дрожит, слушая зов Луны…

Мария, не отрывая глаз от текста, протянула руку к свече, чувствуя тепло на коже, и сделала глубокий вдох. Голос осмелел, в нём послышались дуновение ветра и его сила.

Ветер шепчет путь, что забыли…

Ветер несёт имя, что должно вернуться…

Легкая волна воздуха взметнула занавески, а язычки пламени вспыхнули и потянулись в сторону лунной дорожки, что легла на подоконник.

Мария приложила ладонь к своей груди — сердце билось в том же ритме, что и её слова.

Свет богини течёт в крови, что зовёт её…

Искра, что блуждала во тьме, вернись.

Твой путь не окончен…

Девушка закрыла глаза, позволяя словам наполняться силой собственной искры. Они легко слетали с языка, всплывали из глубинной памяти души вместе с другими образами: далекими ударами барабанов и ударами ее сердца.

Душа ждёт, помнит, знает…

Она подалась вперёд всем телом.

От тени — к свету, от света — к крови…

От крови — к искре, от искры — к зверю…

Заключительные слова она произнесла на одном дыхании, а последнее выдохнула, буквально вытолкнув из себя вместе с выброшенной вперед рукой:

- Живи…

… и замерла на несколько мгновений, выравнивая дыхание. И только потом, наконец, подняла глаза на брата и ее сердце испуганно дрогнуло. Он сидел на коленях перед волчицей, высоко задрав голову. Взгляд, прикованный к ослепительному яркому диску Луны, был безжизненным. Пальцы судорожно вцепились в простыню, вторая рука — с браслетом на запястье — лежала на груди волчицы, окутанная лунным светом и дрожала от напряжения.

Шкура зверя серебрилась в перекрестье пламени свечей и лунного света, отбрасывая искры. Они покружили над телом, а затем устремились к браслету, притянутые невидимой силой, а касаясь его опадали и гасли. Письмена на металле вспыхнули, и на миг засияли.

Дрожь от руки прошлась по всему телу и Михаила выгнуло дугой; а из груди вырвался хриплый, болезненный стон.

Пламя свечей всё ещё тянулось к окну, но лунный свет начал бледнеть. Серебристая дорожка, что мгновение назад лежала на подоконнике, потускнела и вскоре истаяла. Высоко над домом не спеша сгущались тучи; Луна, ещё недавно яркая и живая, погружалась в их тень. Ее последний холодный отблеск скользнул по комнате и исчез.

Мария кинулась к брату, который все также неподвижно сидел на полу, лишь рука его, прежде касавшаяся волчицы, теперь упиралась в пол. Но он резко мотнул головой и предостерегающе выставил руку. Его лоб и грудь блестели испариной, а вокруг глаз, уже осмысленных, легли тени.

- Он здесь? – выдохнула Мария. - Ты что-то чувствуешь? - она не решилась прикоснуться к брату, но и молчать не могла.

Михаил тяжело поднялся, опираясь рукой о стол и не поднимая глаз, хрипло ответил:

- Ничего.