Своя чужая боль

Лейла дернулась, как от пощёчины. Она всегда считала, что матери на её учёбу так же наплевать, как и отцу.

— Через неделю ты выйдешь замуж, — продолжил он и, увидев, что дочь собирается возразить, добавил, как отрезал: — Я всё сказал. И мне плевать, что ты там себе придумала.

Отец всегда прикрывался «традициями», когда хотел продавить своё решение. Она ни секунды не сомневалась, что будет так, как он скажет. Возражать не пыталась — как и выяснять личность жениха. Склонив голову, чтобы отец не заметил ярость, которую она едва сдерживала, Лейла развернулась и скрылась в своей комнате.

Она стояла, прислонившись к двери, сжимая кулаки так, что ногти распороли кожу. Слушала и ждала.

И только когда хлопнула входная дверь, а затем взревел мотор, позволила себе выдохнуть.

Тогда она заметалась по комнате. Запихнула в сумку, которая так и стояла неразобранная, старый фотоальбом, бабушкины украшения — все то, что не хотела тут оставлять, — и выскочила из дома на дорогу. Прямо под колёса такси.

Таксист громко и зло орал, с отчаянием, которое бывает у людей, которых сегодня уже достали. А вот его пассажирка — молодая девчонка — сначала испуганно застыла, но быстро взяла себя в руки. Она прошлась по Лейле внимательным взглядом: по ее взъерошенным волосам, покрасневшим глазам, по тому, как та прижимала к груди сумку, словно защищалась. И что‑то в этом взгляде изменилось — настороженность сменилась пониманием.

— Садись, — сказала она коротко, и буквально втолкнула Лейлу на заднее сиденье рядом с собой. — Быстрее.

Таксист открыл рот, чтобы продолжить ругаться, но девчонка резко бросила:

— Заткнитесь и езжайте.

Лейла смотрела на пролетающий мимо пейзаж, изредка смахивая слезу, и была благодарна своей случайной попутчице за то, что та молчит. Молчание сейчас было единственным, что она могла вынести.

Дорога уходила вперёд ровной серой лентой, петляя между полей и перелесков. Такси мчалось быстрее, чем следовало бы по пригородной трассе, но водитель, всё ещё злой, явно хотел поскорее избавиться от пассажиров.

Лейла смотрела в окно, не видя пейзажа. Слёзы подсохли, но внутри всё дрожало от страха, но главное от ярости, что её жизнь снова и снова пытаются прожить за неё.

Солнце уже клонилось к горизонту, и тени от деревьев ложились на дорогу длинными полосами.

Такси вылетело из-за поворота — и в тот же миг из леса на дорогу метнулась косуля. Водитель грубо выругался и дёрнул руль в сторону. Машину занесло. Лейла успела только коротко вдохнуть, а такси уже сорвалось с асфальта. Переднее колесо угодило в мягкую обочину, и автомобиль, потеряв сцепление, развернуло. Их крики смешались с рёвом двигателя. Машина перевернулась и со скрежетом рухнула в кювет.

Ремень, удерживающий Лейлу, врезался в грудь, а голову резко мотнуло на стойку. Боль ослепила мгновенной вспышкой, и сознание, угасая, послало отчётливую мысль: вот и всё.

На секунду вокруг наступила оглушающая и какая-то нереальная тишина.

Потом под капотом вспыхнул и затрещал огонь. Воздух быстро стал горячим, густым от бензина и горящего пластика.

Лейла очнулась не сразу – сначала вернулась боль. Она прорвалась в сознание, вместе с паникой, пронзила каждую клетку. Тело выгнулось, ломаясь. Мир вспыхнул алым. Лейла закричала, но вместо крика из горла вырвался отчаянный хрип. По коже прокатилась обжигающая волна, и вдруг… все прекратилось...

Она не помнила, как избавлялась от ремней и каких‑то тряпок, как билась в дверь, которая не поддавалась, как, отчаявшись, выскочила в разбитое окно и кинулась подальше от огня, пожирающего машину.

Она бежала без оглядки, запинаясь и больно ударяясь о корни деревьев. Трава хлестала ее по лицу. Когда по лесу прокатился глухой раскат, земля коротко дрогнула под ее ногами. И вот тогда она резко остановилась, прижав уши. Рваный треск металла и его запах ударил ей в нос, сухой и острый воздух стал колючим. Она отступила на шаг, фыркнула, замотала головой, пытаясь стряхнуть металлическую горечь. Запах был неправильным, слишком ярким. Она провела по морде лапой, поморщилась.

Лапой.

Когти царапнули чувствительную кожу. Паника толкнулась в груди, и волчица резко закрутилась на месте, пытаясь увидеть себя. Земля под лапами ушла в сторону, как будто центр тяжести оказался не там, где она привыкла. Хвост хлестнул воздух, и она обернулась ещё раз, и ещё — кругами.

Она пыталась поймать взглядом руки, но их не было.

Только сильные, чужие лапы.

Сердце колотилось под ребрами, отзываясь ударами в висках.

Она не понимала, как остановиться — тело продолжало крутиться до тех пор, пока человеческое сознание вдруг не ударило по нервам:

это не я… это не моё…

Она встала, широко расставив лапы, тяжело дыша, и впервые почувствовала вес собственного зверя.

Звериный страх вновь накатил волной. Она не понимала, как дышать этим телом, как держать равновесие, как остановить дрожь в лапах.

Попыталась сделать вдох — и услышала собственное рычание.

Рычание.

Паника вспыхнула снова, еще ярче. Она попятилась, споткнулась о корень, едва не упала. Тело было сильным, гибким, живым, но совершенно чужим.

И где‑то в этой панике мелькнула мысль, такая тихая, что она ее едва не упустила:

Ты же хотела этого. Когда‑то. Мечтала.

Она зажмурилась — если это можно назвать зажмуриванием — и резко выдохнула.

В мечтах все выглядело не так! Не так убийственно больно, среди огня и смерти. Не ценой чужих жизней.

Она снова фыркнула, замотала головой, пытаясь сбросить запахи — бензин, горячий металл, кровь. Они липли к ней, тянули назад, к дороге.

И она подчинилась этому зову и двинулась обратно — осторожно, от куста к кусту, низко пригибаясь к земле и вздрагивая от любого звука.

Чем ближе она подходила к дороге, тем ярче становились запахи — дым, горелая резина и тяжёлый, сладковатый запах обожженного тела.

Сквозь деревья мелькали синие, красные, белые огни. Сирены резали слух.

Она остановилась у кромки леса, прячась в тени.

На дороге стояли машины скорой, пожарной, полиции. Вокруг суетились люди.

Звук тормозов полоснул чувствительные уши. Из подъехавшей машины выскочил мужчина и бросился к ним. Но вдруг остановился, как будто запнулся взглядом об носилки, которые стояли на земле рядом с обгоревшим остовом такси. На них неподвижно лежал чёрный мешок. Только тонкая светлая прядь, зажатая молнией, осталась снаружи и дрожала от ветра. Именно ее он увидел первой, обхватил голову руками, пальцами вцепившись в чёрные, с проседью волосы. Он согнулся, и из груди вырвался горестный вой.

Лейла сжала челюсти, подавляя рвущееся поскуливание, и прижалась к земле, опуская морду так низко, что прелая листва коснулась носа.

Она старалась не дышать, не двигаться, не выдать себя ни звуком, ни дрожью.

И только потом услышала голос отца, полный ярости:

— Добегалась… сучка…