Академия

Она помолчала, и в этой паузе Ардену почудилось, будто он слышит далёкий, глухой звон, будто в комнате начал звонить невидимый колокол.

— За тобой начали охоту, — сказала она. — Не Смотрители — они приходят с приглашением. А те, кто не хочет, чтобы ты стал тем, кем мог бы стать. Те, кому не нужна ещё одна искра, которая может их превзойти. Твои родители узнали об этом. Они спрятали тебя, отдали мне и ушли — ушли, чтобы увести охоту за собой, чтобы ты остался здесь, тихий, спящий, со мной.

— И они… не вернулись, — сказал Арден.

— Не вернулись, — повторила бабушка. — Я ждала их год. Два. Писала письма — их некому было доставить. Пыталась искать, но со мной тогда было не оставить тебя одного. А потом я поняла, что если начну искать — найдут меня. И тебя. И потому я молчала, заперлась здесь и делала вид, что я просто старая женщина у печи. — Она посмотрела на него прямо. — Я не знаю, что с ними. Не знаю, живы ли они. Но я знаю одно: они не случайно исчезли.

Арден сидел, стиснув зубы. Внутри что-то раскачивалось, как маятник тех старых часов в горнице, туда-сюда, туда-сюда, между злостью и горем, между неверием и страхом.

— Почему никто не искал их? — спросил он наконец. — Твоя Академия, твои маги — почему они ничего не сделали?

— Потому что для Совета твои родители — предатели, — сказала бабушка. — Не спрашивай почему, я не знаю всего. Знаю только, что после того, как они забрали тебя и ушли, Совет записал их в изгои. А изгоев в Академии не ищут. Их вычёркивают.

Она снова запустила руку в сундук и вынула свёрток — из тех, должно быть, что лежали тут нетронутыми. Развернула его на коленях. Там оказалась маленькая книга в кожаном переплёте.

— Эта книга, — начала бабушка, — дневник твоей матери. Она писала его, когда была молода, пока училась. Здесь её мысли, её открытия, её страхи. Я читала его много раз. Но сегодня ты прочитаешь его сам.

Она протянула книгу Ардену. Тот взял её. Кожаный переплёт был мягким, потёртым. От книги исходил слабый запах старой бумаги и чего-то ещё, неуловимого, похожего на аромат трав. Арден чувствовал, как внутри него растёт странное, тревожное предвкушение.

— Твоя мать была очень сильной. И очень смелой. Она верила в то, что маги должны служить людям, а не властвовать над ними. Совет же… Совет думает иначе. Они хотят контролировать магию, контролировать тех, кто ею обладает. И они считают, что каждый, кто им не подчиняется, — враг.

Бабушка замолчала, глядя куда-то вдаль. Арден чувствовал, что её слова — это лишь верхушка айсберга, что есть вещи, которые она не может или не хочет ему пока рассказать. Но он также чувствовал, что время настало. Время узнать правду, какой бы горькой она ни была.

— Твоя искра, — продолжила она, — не просто сильная. Она особенная. Именно поэтому твои родители и решили спрятать тебя. Они знали, что Совет не оставит тебя в покое. И они… они сделали всё, что могли, чтобы ты был в безопасности. Чтобы ты мог выбрать свой путь.

Арден сжал книгу в руках. Он чувствовал, как тепло его ладоней передаётся ей, будто они уже были связаны. Он посмотрел на бабушку, и в её глазах увидел отражение собственной решимости. Он был готов. Готов узнать, кто он на самом деле.

Глава 3. Дорога в Академию

Утро, в которое Арден покинул деревню, не было похоже ни на одно утро в его жизни. Оно началось не с привычного крика петуха, который, казалось, остался в какой-то другой, прошлой жизни, и не с запаха дыма из печи. Оно началось с тишины, которая была тяжелее любого одеяла. Бабушка стояла на крыльце, закутанная в шаль, хотя утро было не по-осеннему теплым. Она не плакала. Арден знал свою бабушку: она никогда не плакала при людях, даже когда хоронили деда. Её горе было сухим, как старая зола в печи, и таким же горячим внутри.

— Помни, — сказала она, когда Арден уже забросил на плечо тощий узелок с хлебом, сыром и сменной рубахой. — Твоя искра спит, но она чуткая. Если почувствуешь, что земля под ногами становится слишком легкой или, наоборот, слишком тяжелой — не иди дальше. Остановись. Слушай.

Арден кивнул. Он не совсем понимал, о чем она говорит. Земля — это просто земля. Она твердая, иногда мокрая, иногда пыльная. Но спорить не стал. Он обнял бабушку, чувствуя, как её хрупкие плечи дрожат, несмотря на все её попытки казаться каменной. Она пахла домом, травами и старым деревом. Этот запах он унес с собой, как щит.

Деревня провожала его взглядами. Соседи выглядывали из-за заборов, кто-то крестился вслед. Для них он был просто мальчишкой, которого увозят в большой город учиться какому-то непонятному ремеслу. Никто, кроме старосты, которому бабушка шепнула пару слов на ухо, не знал правды. И слава богу. Ардену хватило того, что он сам едва мог дышать от тяжести этой правды.

Лес встретил его прохладой. Первые полчаса он шел по знакомой тропе, той самой, по которой ходил за хворостом и где искал пропавшую Марту. Следы козы всё ещё виднелись у старого вяза — странные, двуногие отпечатки, уходящие в чащу. Арден старался на них не смотреть. Лес здесь был своим, привычным. Птицы пели так же, как вчера, белка метнулась через дорогу, сердито цокая. Но чем дальше он уходил от околицы, тем сильнее менялся воздух.

Сначала он подумал, что это просто похолодало. Но холод был не снаружи. Он был внутри. Словно кто-то открыл форточку прямо у него в груди. Деревья здесь росли гуще, их кроны смыкались так плотно, что солнце едва пробивалось пятнами, похожими на разлитое молоко. Туман, который в деревне был просто утренней сыростью, здесь казался живым. Он не лежал на земле, а струился между стволами, словно змеи, ощупывая каждый корень.

Арден остановился. Он снял с плеча узелок и прислушался. Птицы замолчали. Не постепенно, не испугавшись чего-то, а просто в одну секунду. Наступила та самая тишина, которую он слышал дома сегодня утром — плотная, осязаемая. Он сделал шаг вперед, и его подошва не встретила сопротивления. Земля под ногой была мягкой, как пуховая перина, хотя он видел перед собой обычную лесную тропу, усыпанную хвоей. Он поднял ногу — след остался, но он медленно, на глазах, начал заполняться серебристым туманом, стирая отпечаток сапога.

— Что за... — прошептал Арден.

Он посмотрел на свои руки. Они были обычными, в цыпках, с обкусанными ногтями. Но когда он поднес ладонь к лицу, ему показалось, что кожа на ней едва заметно светится изнутри бледно-голубым светом. Он моргнул — свечение исчезло. «Искра спит, но она чуткая», — всплыл в голове голос бабушки. Значит, это она? Его магия? Она реагирует на лес?

Он сделал еще один осторожный шаг. На этот раз он закрыл глаза и попытался не думать о тропе. Он попытался почувствовать. И он почувствовал. Лес дышал. Это не было метафорой. Он вдыхал запах прелой листвы, а выдыхал что-то похожее на озон, на запах после грозы. Корни деревьев пульсировали под землей, как вены. Арден присел на корточки и приложил ладонь к земле.

Вибрация ударила по руке. Это был ритм, сложный, многослойный. Сердцебиение леса. И поверх этого ритма, диссонансом, звучало что-то чужое. Как фальшивая нота в идеальном хоре. Арден нахмурился, водя ладонью по мху. Там, чуть левее тропы, под слоем опавших листьев, магия была... изломана. Она не текла плавно, она билась в конвульсиях.

Он разгреб листья носком сапога. Под ними обнажилась земля, но она была не коричневой. Она была черной, спекшейся, как стекло, и от неё шел жар, хотя внешне она казалась холодной. Арден отдернул руку. Он вспомнил слова бабушки: «Если почувствуешь, что земля становится слишком тяжелой — остановись». Здесь земля была тяжелой от горя. Это было место, где кто-то применил магию не для созидания, а для разрушения. Или где магия вырвалась из-под контроля.

Он обошел это место по широкой дуге, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Теперь он понимал. Лес не просто рос. Он помнил всё. Каждое заклинание, каждый всплеск силы оставлял шрам. И его собственная «искра», этот спящий зверь внутри, обнюхивала эти шрамы, как собака обнюхивает следы.

Тропа начала забирать вверх, в холмы. Деревья здесь сменились старыми, узловатыми дубами. Их ветви были так переплетены, что образовывали естественные арки. Арден шел под ними, и ему казалось, что он идет внутри гигантского собора. Свет здесь стал золотым, густым, в нем плясали пылинки, которые не падали вниз, а кружились в медленном танце.

Именно здесь, у огромного дуба, чья крона, казалось, подпирала само небо, Арден увидел её.

Сначала он услышал звук. Не пение птиц, не шелест ветра. Это был звук металла, ритмичный, но сбивающийся с такта. Цок. Цок. Дзынь. Цок. Словно кто-то ехал верхом, но лошадь была подкована неправильно, или всадник был ужасно неуклюжим.

Арден замер за стволом, сжав в руке узелок. Его сердце заколотилось где-то в горле. После всего, что рассказала бабушка, он ожидал встретить чудовище. Смотрителя с горящими глазами или лесного духа.

Из-за поворота тропы выехала девушка.

Она была примерно его возраста, может, на год старше. Её лошадь — крепкая, рыжая кобылка с белой проточкой на лбу — фыркала и косила глазом на кусты. Девушка же выглядела так, словно её нарядили для ярмарки, но забыли сказать, что придется ехать через бурелом. На ней было темно-синее дорожное платье хорошего кроя, из-под которого виднелись добротные кожаные штаны — явно надетые в последний момент и не привыкшие к такому соседству. Дорожный плащ был заколот на плече массивной серебряной брошью в виде книги.

Но самое главное — её лицо. Оно было бледным, но не от природы, а от волнения. Губы были закушены, а в огромных серых глазах плескался такой коктейль из восторга и ужаса, что Арден невольно улыбнулся. Она была похожа на него самого — человека, которого вытряхнули из привычной жизни и бросили в реку, не научив плавать.

Девушка в этот момент пыталась достать что-то из седельной сумки. Её руки дрожали. Она потянулась за флягой, промахнулась, и фляга упала в дорожную пыль.

— Да чтоб тебя! — вырвалось у неё с такой искренней досадой, что Арден не выдержал и вышел из-за дерева.

— Она не кусается, — сказал он. — Пыль.

Девушка вздрогнула так резко, что чуть не свалилась с седла. Её рука метнулась к поясу, где висел короткий кинжал в потертых ножнах. Но, увидев Ардена — обычного мальчишку в застиранной рубахе, с соломой в волосах и узелком за спиной, — она расслабилась. Щеки её залил густой румянец.

— Ты меня напугал! — выдохнула она, спешиваясь и поднимая флягу. — Я думала, это Смотритель. Или... не знаю. Говорят, в Старом лесу водятся гончие тумана.

— Гончие тумана? — переспросил Арден, принимая у неё флягу, чтобы помочь закрутить крышку. Его пальцы случайно коснулись её пальцев — они были горячими. — Бабушка про таких не рассказывала.

— А твоя бабушка... она из Академии? — девушка взяла флягу обратно и сделала большой глоток. Вода плеснула на подбородок, и она раздраженно вытерла его рукавом.

— Нет. Она просто... бабушка, — Арден отвел взгляд, снова вспомнив утреннее лицо старухи. — Я из деревни. Из Лисьей Пади.

— О, — девушка посмотрела на него с новым интересом, в котором смешались легкое презрение городского жителя и любопытство. — Я думала, оттуда только свиней гонят на ярмарку. Меня зовут Кира. Кира Вэнс.

Она произнесла это с гордостью, чуть вскинув подбородок. Имя «Вэнс» явно что-то значило. Арден пожал плечами.

— Арден.

— Просто Арден? — Кира вскинула бровь. — Ни рода, ни дома?

— Просто Арден, — подтвердил он. — А ты... ты не похожа на деревенскую.

Кира фыркнула, запрыгивая обратно в седло. Лошадь переступила с ноги на ногу, недовольная тем, что её дернули за повод.

— Я из торгового квартала Столицы. Мой отец — поставщик специй для кухни Академии. Он говорит, что еда — это единственное, что может смягчить сердце старого магистра Эразмуса. Я еду поступать на факультет Артефакторики. Или Целительства. Я еще не решила. А ты?

— Меня не спросили, — хмыкнул Арден, пристраиваясь рядом и шагая по обочине. — Пришло письмо. Сказали, присутствие обязательно.

Кира резко натянула поводья. Лошадь недовольно всхрапнула.

— Что? Тебя тоже... принудительно? Я думала, я одна такая. У меня отец в Совете не последний человек, но даже он не смог выбить для меня «добровольное» приглашение. Сказал, что моя искра «буйная» и «неконтролируемая», и если я не поеду, они пришлют конвоиров.

Она говорила быстро, глотая слова, словно боялась, что если остановится, то заплачет. Арден смотрел на неё и видел зеркало. Его собственные страхи, которые он утрамбовывал внутрь всю дорогу, вдруг показались на поверхности.

— У меня бабушка плакала, — тихо сказал Арден. — Сказала, что если я не поеду, они придут сами. И она меня не защитит.

Кира помолчала, глядя на уши своей лошади. Рыжая челка кобылки дергалась в такт шагам.

— Они пугают нас, — наконец сказала она, но в голосе не было уверенности. — Чтобы мы знали свое место. Мой отец говорит, что Академия — это порядок. Что магия без дисциплины — это пожар в соломенном сарае. Но я видела, как он сам колдует. Он зажигает свечи щелчком пальцев, и в его глазах... в его глазах в этот момент нет никакого порядка. Там только... голод. Жадность до силы.

Арден слушал её и понимал, что его «искра» внутри, которая до этого просто дремала, сейчас проснулась и начала прислушиваться. Она узнавала родственную душу. Искра Киры была похожа на костер — яркая, трескучая, рвущаяся наружу. Арден чувствовал её тепло даже на расстоянии шага. Его же собственная искра была другой — глубокой, темной, похожей на подземную реку. Она не хотела гореть, она хотела течь.

— Ты боишься? — спросил Арден.

Кира посмотрела на него сверху вниз. Солнце наконец пробилось сквозь кроны и осветило её лицо, заставив серые глаза казаться почти серебряными.

— Я в ужасе, — честно призналась она. — Я боюсь, что я бездарность. Что они дадут мне эти тесты, я ничего не смогу сделать, и меня вышвырнут с позором. Отец тогда... он будет разочарован. Это хуже, чем если бы он злился. А ты? Ты боишься?

Арден пнул попавшийся под ноги камешек. Тот улетел в кусты, но не просто упал, а рассыпался в облачко золотистой пыли, которая медленно осела на папоротник. Арден моргнул. Он даже не пытался этого делать.

— Я боюсь, что я не бездарность, — сказал он, глядя на свои руки. — Бабушка сказала, что моя искра... особенная. Слишком сильная. Она прятала её от Совета десять лет. Заклинаниями и кровью. Я боюсь, что когда я приду туда, эта дверь, которую она держала закрытой, просто сорвет с петель. И я не знаю, что оттуда выйдет.

Кира молчала долго. Так долго, что они успели пройти мимо зарослей дикой малины, ягоды на которой светились в полумраке леса мягким фиолетовым светом. Наконец она остановила лошадь.

— Слезай, — сказала она.

— Что?

— Слезай. Пешком пойдем. Моя Звездочка устала. Да и... так разговор честнее.

Она спрыгнула на землю с неожиданной грацией, похлопала кобылу по шее и привязала её к ветке. Арден молча принял повод. Кира оказалась чуть ниже его ростом, когда стояла рядом. Она развязала свой узелок — куда более богатый, чем у него, с вышитыми инициалами — и достала два яблока.

— Держи, — она протянула одно Ардену. — Из нашего сада. Они с кислинкой, но после дорожной пыли — самое то.

Яблоко было холодным и хрустнуло на зубах с такой силой, что у Ардена свело скулы. Кислый сок потек по подбородку. Это было настолько по-человечески, настолько обыденно, что лед в его животе, который не таял с самого утра, чуть подтаял.

— Мой отец говорит, что страх — это лучший индикатор силы, — сказала Кира, жуя свое яблоко. — Если тебе страшно, значит, есть чего терять. Значит, ты живой. Те, кому всё равно... те и есть настоящие монстры.

— Твой отец мудрый, — заметил Арден.

— Он хитрый, — поправила Кира. — Но я всё равно боюсь. А ты?

— Я тоже, — признался Арден. — Но я боюсь не экзамена. Я боюсь, что узнаю, что с родителями. Бабушка сказала... она сказала, что они не утонули. Что за ними пришли.

Кира перестала жевать. Яблоко замерло в её руке.

— Пришли? Кто?

— Она не знает. Или не говорит. Но она сказала, что мои родители были... изгоями. Что Совет их вычеркнул.

Кира медленно опустилась на поваленное дерево, с которого уже сошел мох. Она смотрела на свои руки, на яблоко, на дорогу.

— Изгои, — повторила она шепотом. — Мой отец никогда не произносит это слово. Он говорит «отрекшиеся». Это те, кто отказался подчиняться Уставу. Кто использовал магию для... для свободы, а не для службы. Их не казнят. Это было бы слишком просто. Их просто стирают. Из архивов, из памяти, из истории. Как будто их никогда не было.

— Значит, мои родители — призраки, — горько усмехнулся Арден, садясь рядом. — Удобно.

— Нет, — Кира вдруг повернулась к нему, и её глаза блеснули сталью. — Призраки — это те, кто сидит в Совете и делает вид, что они святые. А твои родители... они просто ушли в тень. И если твоя искра такая сильная, как говорит твоя бабушка, значит, ты — их продолжение.

Она протянула руку и дотронулась до медальона на груди Ардена. Того самого, что висел на потертой жилке. Бронза была теплой.

— Что это?

— Не знаю. Бабушка сказала, это от матери. Узор такой же, как на печати письма.

Кира наклонилась, рассматривая гравировку. Спираль, ветвь, глаз.

— Это знак Дома Зрящих-в-Тьму, — вдруг сказала она так тихо, что Арден едва расслышал. — Мой отец торгует с ними. Точнее... торговал. Они поставляют редкие реагенты. Но они... они не такие, как мы. Они живут в Северных Пределах. Там, где ночь длится полгода. Говорят, они видят не то, что есть, а то, что будет. Или то, что могло бы быть.

Арден сглотнул. Название Дома ничего ему не говорило, но то, как Кира это произнесла — с придыханием и опаской — заставило его кожу покрыться мурашками.

— Лес меняется, — вдруг сказал Арден, меняя тему. Ему нужно было перевести дух. — Ты не чувствуешь?

Кира огляделась. Она прищурилась, и на мгновение её зрачки вытянулись в вертикальные щели, как у кошки, а радужка полыхнула желтым. Она тут же зажмурилась и потрясла головой, возвращая себе нормальный вид.

— Прости, — пробормотала она, краснея. — Иногда оно само... Да, я чувствую. Мы на Границе.

Тропа в этом месте действительно изменилась. Деревья здесь стояли так ровно, словно их высаживали по линейке. Между стволами висели нити паутины, но они не были серыми. Они были серебряными и тихо гудели, как высоковольтные провода. Воздух здесь пах озоном и чем-то сладковатым, похожим на жженый сахар.

— Здесь Смотрители любят патрулировать, — прошептала Кира, инстинктивно прижимаясь к Ардену. Он почувствовал, как её плечо дрожит. — Если нас увидят...

— Мы просто идем в Академию, — сказал Арден, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — У нас есть письма.

— Письма не спасают от Смотрителей, если те решат, что ты «угроза», — возразила Кира. — Мой отец говорил, что они чувствуют страх. Как акулы чуют кровь.

Арден посмотрел на неё, потом на свои руки. Внутри него ворочалась та самая темная река. Она не боялась. Она была дома в темноте.

— Не смотри на них, — вдруг сказал Арден. — Смотри на меня.

Кира перевела на него испуганный взгляд.

— Что?

— Если они смотрят на нас, мы не должны смотреть на них, — Арден сам не знал, откуда берутся эти слова. Они просто текли, как та река. — Страх — это открытая дверь. А мы закроем двери. Давай... расскажи мне про артефакты. Как они работают? Только по-настоящему, не как в учебниках.

Кира моргнула. Её страх не исчез, но он отступил на второй план, потесненный любопытством. Это было видно по тому, как она выпрямилась.

— Ну... — она задумалась, теребя косу. — По-настоящему... Артефакт — это не просто предмет с заклинанием. Это... это как брак. Между вещью и магом. Ты должен убедить вещь, что она хочет делать то, что хочешь ты. Если вещь сопротивляется — она взорвется. Если ты давишь — она сломается. Нужно... нужно её уговорить.

Она говорила всё быстрее, жестикулируя свободной рукой. Серебряные нити паутины вокруг них, казалось, начали вибрировать в такт её голосу.

— Вот, например, брошь у меня на плече. Это не просто застежка. Внутри неё живет дух-холод. Маленький такой, злой. Он любит тишину. Если я прошу его заморозить воду, я не приказываю. Я прошу его вспомнить, как хорошо спится зимой под снегом. И он делает это, потому что хочет спать. Понимаешь?

Арден кивнул. Он понимал. Его искра понимала. Это было похоже на то, как он уговаривал козу Марту зайти в хлев. Не силой, а лаской.

— А ты? — спросила Кира, внезапно оборвав себя. — Что умеешь ты? Бабушка что-нибудь учила?

Арден посмотрел на свои ладони. Он вспомнил след на земле. Вспомнил, как земля стала мягкой.

— Я могу... слушать, — сказал он неуверенно. — Землю. Лес. Я не знаю, как это назвать. Я чувствую, где магия... болит.

Он протянул руку к ближайшей серебряной нити паутины. Кира дернулась, чтобы его остановить, но он уже коснулся её кончиками пальцев.

Нить не обожгла. Она не была холодной. Она была живой. Под пальцами Ардена она завибрировала, и вибрация передалась в кости руки. Он закрыл глаза.

Паутина была сетью. И эта сеть ловила не мух. Она ловила звуки.

Арден услышал, как далеко-далеко, за много лиг отсюда, в чаще, спит медведь. Он слышал, как бьется сердце совы в дупле. Он слышал, как растет гриб, разрывая мох своими клетками. И поверх всего этого — он услышал шаги.

Далеко впереди, на основной дороге, по которой им предстояло идти, двигались люди. Много людей. Их шаги были слишком ритмичными, слишком тяжелыми для путников.

— Кира, — тихо позвал Арден, не открывая глаз. — Там, впереди. Кто-то есть. Человек десять. Идут в сапогах с железными набойками.

Кира побледнела так, что веснушки на её носу стали черными.

— Смотрители, — выдохнула она. — Сапоги стражи Академии. Они... они ищут нас?

— Они идут нам навстречу, — сказал Арден. Он открыл глаза. Паутина в его руке погасла. — Они знают, что мы здесь.

Кира вскочила. Её лицо исказилось паникой.

— Бежать? В чащу? Звездочка не пройдет...

— Нет, — Арден тоже встал. Его голос звучал странно — низко и спокойно, совсем не так, как он себя чувствовал. — Если побежим — они поймут, что мы боимся. Акиулы чуют кровь, помнишь? Мы просто идем. Мы — ученики. У нас есть письма. Мы идем в Академию. И мы не боимся.

Он сам не верил в то, что говорил. Его сердце колотилось где-то в ушах. Но та темная река внутри него стала спокойной. Она была глубже их страха.

Он взял лошадь под уздцы.

— Пойдем, Кира. Расскажи мне еще про духов-холод. Как их уговаривать.

Они вышли из-под серебряных нитей на широкую просеку. Солнце ударило по глазам. И там, в конце просеки, из-за поворота показались фигуры в серых плащах. На груди каждого мерцал серебряный знак — раскрытая книга, из которой рос терновый венец.

Смотрители.

Их было двенадцать. Они шли молча, и их плащи не шелестели, хотя дул ветер.

Арден почувствовал, как Кира вцепилась в его рукав до побеления костяшек. Но она не издала ни звука. Она смотрела прямо перед собой, высоко подняв подбородок.

Арден шагнул вперед, выходя чуть вровень с лошадью, словно пытаясь загородить девушку. Он не знал, откуда взялась эта смелость. Или глупость. Он просто знал, что если он сейчас дрогнет, та дверь, которую держала бабушка, действительно сорвет с петель, и она сорвет её от ужаса. А он должен был встретить этот ужас спокойно.

Старший из Смотрителей — у него не было волос, а кожа была бледной, как у утопленника — остановился в десяти шагах. Его глаза были цвета застоявшейся воды.

— Путники, — его голос был сухим, как шелест пергамента. — Остановитесь.

Арден остановился. Кира замерла рядом, её лошадь испуганно прижала уши.

— Предъявите свои подорожные грамоты и письма о зачислении, — продолжил Смотритель. Его взгляд скользнул по Ардену, по его простой одежде, и задержался на медальоне. Бровь Смотрителя едва заметно дрогнула.

Кира выступила вперед. Она дрожала, но голос её был звонким.

— Я — Кира Вэнс, дочь поставщика Совета. Вот моё письмо.

Она протянула свиток с такой гордостью, словно это был скипетр. Смотритель взял его двумя пальцами, даже не взглянув на печать, и передал стоящему рядом адепту.