Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения

Казалось бы, ничто не предвещало увлечение Лафлина вмешательством в человеческое воспроизводство: в рамках докторской диссертации по биологии в Принстоне предметом его изучения был… лук.

Евгеника в 1920‐х и 1930‐х годах воплотила концепцию романа Гальтона – для многих она стала системой веры, жизненной целью. Личности вроде меня, Бук и Шребера для миллионов людей оказались воплощением чего‐то мучительного и ужасного. Бюро евгенических записей нацелилось в своих файлах родословных на Пайн-Бэрренс – часть Нью-Джерси, где мои родственники провели не одно лето. IBM создала систему архивирования Лафлина и систему евгенического учета для нацистов. Я всегда задавалась вопросом, дотянулся ли Лафлин до нас; возможно, тыкая пальцем в карту на одной из евгенических конференций, он указывал точно на наши дома и их окрестности. То, что в Пайн-Бэрренс живут вырожденцы, – уже часть местного фольклора: человек‐монстр по прозвищу «Дьявол из Джерси» даже появился в одном из эпизодов сериала «Секретные материалы».

Евгенические идеи поддержали послевоенные американские движения в области лоботомии, нейролептиков и психохирургии. Местная евгеника также приняла антисемитизм. Американцы вроде Харримана, Гранта и Лафлина соглашались с куда большей частью нацистского замысла, чем лишь преследование «нейроотличных» и эпилептиков – и делали это несмотря на изобилие сообщений о том, что происходило в гитлеровской Германии. Заголовок The New York Times 1934 года гласил: «Нацисты настаивают, чтобы Рейх был расово мыслящим», с подзаголовком «Никто точно не знает, что это означает, кроме того, что их целью являются евреи». Законы о расе 1935 года в Нюрнберге, которые лишили евреев гражданства и многих других прав, широко освещались. Множество евгенистов отреагировали одобрением и/или жалобами на приток беженцев, созданный фашизмом: одна статья в Eugenical News говорила: «Нас смывает поток из немецких евреев». В 1938 году секретарь Американского евгенического общества жаловался: «Пока мы ходили на цыпочках… немцы называли вещи своими именами».

Со времен Гальтона до конца войны велись широкие, публичные и международные обсуждения предания смерти психиатрических пациентов. Ничего столь же публичного не произошло в отношении идеи уничтожения «расы», в которую нацистская Германия записала евреев. Ни одно загадочное дело Родерика Аллейна не строилось на расистском убийстве. Но за евгеникой, однако, стояла идея «высшей расы».

Все это происходило на фоне идеи – противоречащей самой логике – о том, что низшие расы могли угрожать существованию «естественно» превосходящих.

Для Лафлина угроза требовала иммиграционных квот. Мэдисон Грант, как и его поклонник Гитлер, поддерживал расовые законы. Концепция, что арийцы представляют «высшую расу», что существует явное предназначение этой расы к распространению, уходит далеко в прошлое Германии, Европы и Америки.

Другим мыслителем, оказавшим глубокое влияние на Гитлера, стал родившийся в Британии философ Хьюстон Стюарт Чемберлен. Он переехал в Германию уже во взрослом возрасте и принял германское подданство. Его привлекала одержимость превосходством тевтонских народов и музыкой Рихарда Вагнера – в этом он, к слову, совпадал с Гитлером. Чемберлен в итоге женился на дочери Вагнера Еве. Он писал, что арийские народы создали все величие западных цивилизаций, а евреи угрожали их «чистоте» и силе.

Книга «Разрешение на уничтожение жизни, недостойной жизни» имела особый фокус на уничтожении детей. Немецкий врач по имени Эвальд Мельцер нашел книгу отвратительной: сам он работал с детьми‐инвалидами и верил, что они наслаждаются жизнью и приносят ценность миру. И то, и другое отрицалось Биндингом и Хохе. В 1920 году Мельцер провел опрос, полагая, что натолкнется на сопротивление немецких родителей идее лишения их ребенка жизни. Но на главный вопрос Мельцера: «Согласились бы вы на безболезненное прекращение жизни вашего ребенка, если было бы установлено, что он страдает неизлечимой идиотией?» – около трех четвертей родителей ответили утвердительно. Эти родители не хотели сами давать санкцию на убийство. Они хотели, чтобы смерть ребенка‐инвалида произошла без того, чтобы им приходилось об этом просить. Некоторые родители сказали, что никто не может ожидать от них принятия решения – врачи сами должны делать все, что по их суждению, нужно. После войны врачи, столкнувшиеся с преследованием, ссылались на опрос Мельцера, выступая в свою защиту.

Я не могу сказать, насколько евгеническое мышление просочилось в умы родителей, которых опрашивал Мельцер. Большинство из них, вероятно, были хотя бы знакомы с евгенической теорией. Послевоенная экономика Германии лежала в руинах, а дети с потребностями стоили денег. Я бы, однако, не была уверена в результатах того же опроса сегодня.

Гарри Лафлин, пионер расовой науки, страдал эпилепсией. Нацистская стерилизация и Программа «Т-4» была направлена на эпилептиков, таких как Лафлин, и коллеги в Бюро евгенических записей были свидетелями его припадков. Что бы ни сказал на это психотерапевт, Лафлин приравнивал эпилепсию к «умственной неполноценности» и добивался ее искоренения.

Он отправил диаграмму, иллюстрирующую родословную стерилизованной калифорнийской женщины, на нацистскую евгеническую конференцию, которую не мог посетить. Схема показывала ее генеалогическое древо с условными обозначениями: «Б» для «Безумных», «С» для «Слабоумных», «Д» для «Дебилов», «А» для «Алкоголиков», «Н» для «Невротиков» и «Сх» для «Сексуальных Извращенцев». Со временем исследования семей с плохой «зародышевой плазмой» не стали столь однозначными, как могли бы того желать евгенисты. Многие семьи, например Доротеи Бук, не показывали наследственных паттернов. Связи остаются слабыми и в нынешних исследованиях.

Трудно отделить – даже в семьях, где диагноз ставили нескольким членам, как в моей, – природу от воспитания или его недостатка. Евгенисты решили добавлять все больше расплывчатых категорий к чертам, указывающим на генетический дефект. Человек мог доказать, что в семье нет алкоголизма, но немногие могли определенно сказать, что у них нет невроза.

Гарри Лафлин подтолкнул Конгресс к принятию Закона об иммиграции и гражданстве 1924 года и помог составить его формулировки. Этот акт благоприятствовал иммигрантам британского происхождения, исключал большинство азиатов и резко сокращал въезд для южных и восточных европейцев, не допуская к иммиграции большинство евреев. На основании этого закона корабль «Сент-Луис» с еврейскими беженцами из Германии отказались принять в американском порту в 1939 году. Судно направилось в Британию, которая приняла только часть из девятисот пассажиров. Затем, исчерпав варианты, «Сент-Луис» отплыл обратно в Германию. Около половины оставшихся пассажиров погибли во время Холокоста.

В 1942 году The American Journal of Psychiatry опубликовал дебаты об эвтаназии, которые я упоминала в прологе. Невролог Фостер Кеннеди и психиатр Лео Каннер обсуждали план евгенического убийства тех, кого Кеннеди называл слабоумными, «идиотами и имбецилами» – детей. Кеннеди, американец ирландского происхождения, в честь которого названо заболевание глаз[15], выступал за такую меру. Среди нас «слишком много слабоумных людей», пишет он, и их нужно освободить от «агонии жизни». Что означает быть слабоумным, конечно, никто никогда точно не определял – список мог включать детей с синдромом Дауна, аутизмом или просто ребенка, который общается или реагирует по‐другому. Кеннеди утверждал, что имел основание, подобное опросу Мельцера.

Он также заявил, что, как только начал говорить об эвтаназии детей, на него обрушился шквал писем «родителей со всей страны с их печальными просьбами» о том, чтобы прекратить жизни их детей. Кеннеди завершил свое высказывание так: «Закон должен расти соразмерно амплитуде наших новых идей для более мудрого и лучшего мира <…> и после этого цивилизация продолжит свой уверенный путь к красоте».

Еврей Каннер, приехавший из Австрии и работавший в основном с аутичными детьми, был с Кеннеди не согласен. Он выдвинул аргумент, что те, кто обладает «слабоумием», необходимы обществу для выполнения работы, которую другие не стали бы делать, и сослался на людей вроде своего помощника‐мусорщика. Каннер предложил: вместо того, чтобы говорить, будто часть населения не приспособлена к нормальной жизни, мы должны постараться это исправить. Он также задал вопрос, должны ли американские психиатры действительно «брать пример с нацистского гестапо». Оба участника дебатов понимали программы смерти, происходившие в Германии. Немецкий друг, поделился Каннер, рассказал ему о программах эвтаназии и оценил количество мертвых в удивительно точные 100 000 человек.

«Я считаю цифру завышенной», – говорит Каннер, утверждая, что жертвы, конечно, исчисляются в тысячах, и это плохо. Он также заметил, что выражение Кеннеди об «освобождении от агонии жизни» неприятно перекликается с формулировками типовых писем‐соболезнований, которые пункты «Т-4» отправляли семьям убитых.

Редакционная статья журнала в основном поддерживала Кеннеди Кеннеди и беспокоилась, что семьи могут сопротивляться убийству из‐за чувства «болезненной привязанности» к своим детям. Кеннеди и журнал говорят, что «разрешающее законодательство» и четкий процесс исключат «произвольный закон», управляющий программами смерти в Германии. Немецкая эвтаназия кажется журналу и Кеннеди изначально хорошей, но плохо исполненной идеей, и, возможно, не предназначенной для применения ко взрослым. Никто в этом споре не говорит, что предавать смерти невинных людей неэтично.

Я задаюсь вопросом, чувствовал ли Каннер, который кажется моральным, что даже выдвижение этического аргумента просто не пройдет. В то время The American Journal of Psychiatry считался самым выдающимся психиатрическим изданием в стране.

В 1999 году три этика из Пенсильванского университета опубликовали статью под названием «Что аморального в евгенике?» Магнус, Каплан и Макги утверждают, что, хотя евгеника имела плохую историю, генетические манипуляции для создания «желательных» черт у детей являются как моральными, так и естественными. При условии отсутствия принуждения, пары и индивидуумы должны быть свободны в выборе «улучшить потенциал своего потомства». Авторы перечисляют физическую силу, ловкость, математические способности и хорошее зрение как примеры того, что родители могли бы пожелать. Но они не исключают никаких выборов, кроме тех, которые напрямую вредят ребенку. Родители «могут захотеть ребенка с тем или иным цветом волос или определенного пола», пишут они. Могут пожелать, чтобы у ребенка были веснушки, даже определенный их рисунок.

Под заголовком «Субъективность совершенства» те трое утверждают, что, поскольку родители прививают детям «религиозные ценности, хобби и обычаи, какие считают нужными, было бы трудно отвергнуть как нечто чрезмерно субъективное, когда дело доходит до выбора генетического наследия для их ребенка».

Правда в том, что худшее из американской евгеники не исчезло само по себе. Не было группового консенсуса, что газовые камеры – аморальная программа убийства. Эти идеи умерли в руинах нацизма. И в итоге факт существования лагерей – кадры освобождений, пережитые травмы и свидетельства войск – был неопровержим. Для людей, которые не сделали ничего плохого, больше не было «гуманной газовой камеры». После войны не было евгенических конгрессов, и этот факт мало связан с личными моральными пробуждениями.

Я боюсь проводить ложные параллели. Но не провести их, не найти связи я тоже боюсь. Подумайте о качествах, которые ваши родители попросили бы у генетика, чертах, которые вы в итоге не получили. Быть математически одаренным, спортсменом, быть музыкальным, понимать физику, соответствовать их представлениям о качествах кожи и черт лица. У меня есть подруга, которая сказала, что «не выдержала бы», если бы ее дочь не была похожа на нее. Действительно ли кто‐то попросил бы, чтобы его собственные черты оказались насильно отражены в их ребенке? Трое биоэтиков разрешили бы подобное. Уверяю вас, что по всем свидетельствам, в приватной обстановке медицинского кабинета, кто‐то уж точно изъявил бы такое желание.

И были бы вы тогда собой? Вопрос кажется глупым, но единственно возможный ответ – нет. Мы – сумма наших недостатков вместе с талантами. Мы делаем то, что делаем, потому что хороши в этом, но не так успешны во всем остальном. Я сомневаюсь, что те трое ведущих этиков справлялись бы со своей работой, если бы были улучшены в утробе – со всей их одержимостью профессиональным футболом, виртуозной игрой на скрипке, дифференциальными уравнениями и «правильными» чертами лица. Измененные, вы были бы каким‐то другим существом, а если оставить, как есть – обрывками ДНК.

Инструмент редактирования генов CRISPR, впервые созданный в 2009 году, сделал бы такие изменения полностью возможными. Он может стать нашей собственной евгенической пропастью с такими косвенными последствиями, которые никто не предвидит. Лично Лафлин не отправлял сотни людей на смерть в газовой камере, но он сделал так, что это произошло. Генетически измененные младенцы напоминают мне о цивилизации Кеннеди, которая идет по пути к «красоте». А еще они напоминают мне, что веснушки – это черта, присущая, пусть не всегда, но в основном именно белой коже.

Даже в разгар популярности евгеники и посвященных ей конференций, и вручению ученых степеней фанатикам из Миссури, изучающим лук, не существовало консенсуса о том, какие черты сохранять в людях, а какие устранять.

Лафлин в основном думал в терминах расы. Гальтон предпочитал интеллект, но имел странные теории о том, как его оценивать: он думал, что можно измерить интеллект, тестируя такие показатели, как время реакции на звук и силу хвата. Многие другие – вроде Маргарет Сэнгер, Герберта Уэллса и нобелевского лауреата Карреля – хотели, чтобы психически больных травили газом.

Фостер Кеннеди очень хотел устранить «имбецильных» детей, но в своих дебатах яростно защищает не только жизни, но и плодовитость пациентов с биполярным аффективным расстройством. Без них, предупреждает он, наша страна могла бы иметь одно или два более счастливых поколения, но затем погрузилась бы в население «посредственностей, способных толкать, но не прыгать». Слова Кеннеди звучат не просто тревожно – они полны искренней страсти. Он мог знать, что маниакально‐депрессивных больных нацисты чаще стерилизовали, чем отправляли на смерть.

Нет недостатка в людях с мнениями о том, кто еще должен существовать. И в этом заключается одно из многих трений. Думаю, Кеннеди знал и по‐настоящему сопереживал по крайней мере одному человеку с маниакально‐депрессивным расстройством. Гальтон гордился своим умом – полагаю, у него были отменные скорость реакции и сила хвата. Волос у него было очень мало – и этот физический признак он, к счастью, никогда не пытался увязать с интеллектом.

Фрэнсис Гальтон начал свою работу с «позитивной» евгеники. Тогда эта идея казалась разумной.

Глава 4

Сделать мир более человечным. Доротея Бук

На седьмое утро структура вселенной следовала тому же ритму прогрессирующего развития и порядка: единство/целостность – растяжение/расширение газов – притяжение и сжатие к более крупным единицам галактик – расширение этих систем во вселенной, сравнимое с ярусными цветочными головками. Звездные системы галактик, которые вращаются вокруг центра, созданные меньшими единицами, планетарные системы, которые кружат вокруг своего солнца, вращаясь в еще меньших единицах, сферы отдельных планет казались мне символом нашей цели развития: великое центральное кружащееся «МЫ», в котором «Я» индивидуальной сферы остается полностью нетронутым.

Доротея Бук, Auf der Spur des Morgensterns: Psychose als Selbstfindung

В 1936 году, через двадцать пять лет после смерти Шребера, Доротея Бук увидела, как две звезды поднимаются с горизонта в ночное небо – восхождение, непохожее на любые светила, которые она когда‐либо видела, стремительное, блистательное. Это был Страстной четверг и ее девятнадцатый день рождения, Бук провела ночь, лежа на дюне. «Я решила, – писала она позже, – позволить себе быть ведомой», – импульсами и видениями, с недавних пор определявшими ее жизнь.

На рассвете Бук поднялась с песка и увидела звезду, все еще горящую в небе. Она шла, или была ведома, «точно по сверкающему следу, который звезда отбрасывала на мокрый песок». Бук пришла к приливному руслу близ илистых отмелей на ее острове, протоке, где всегда струилась вода. Она соскользнула в грязь – в том месте воды почти не было – и потеряла сознание. Бук очнулась в собственной постели, куда ее принесли местные рабочие.

Доротея настаивала, что воды вообще не было в тот день, хотя в небезумном мире приливное русло никогда не пересыхало и она переплыла его незадолго до падения в его илистое, но безводное ложе. Я видела эти протоки на острове Вангероге – мощные, словно настоящие реки. Только сильная засуха могла бы полностью высушить их. За несколько часов такое просто невозможно.

Очнувшись дома, Бук обнаружила, что ее колени изрезаны морскими ракушками – свидетельство того, что она ползла, а не плыла.

Переживание в илистых отмелях Бук прочувствовала как перерождение, и, едва проснувшись, попросила кусок пирога. Ее сестра побежала в пекарню, но «праздник» длился недолго: семья Бук отправила ее в близлежащую больницу, а затем – в психиатрическое учреждение Бетель. Отец был пастором, и ее семья знала директора Бетеля – пастора Фридриха фон Бодельшвинга. В детстве Бук и ее братьев и сестер держали на черством хлебе и воде, а сэкономленные пенни отправляли фон Бодельшвингу. Родители Доротеи считали, что это научит детей благочестию. Выходит, Бук отчасти вложилась в постройку собственной будущей тюрьмы.

В Бетеле Доротею Бук часами держали запертой в ванне в тисках холщового покрывала. Она лежала, обездвиженная ледяными простынями, глядя на стену, на которой была высечена евангельская цитата: «Придите ко Мне, все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас». Однажды Бук выползла из постели и вымазала эти слова собственными фекалиями. Это было не безумием – необходимостью, актом, рожденным психической потребностью изменить то, что Бук позже называла «адом среди библейских цитат». В Бетеле ее держали девять месяцев, накачивали наркотиками и иногда, как Шребера, силком кормили.

Однажды Бук сказали, что ей нужна операция – «небольшая обязательная процедура».

Медсестра сбрила ее лобковые волосы. Подобно Шреберу, когда того переправляли из учреждения Флехзига в Зонненштайн, в больнице Бук чувствовала только облегчение.

Это было «такое счастье» по сравнению с пребыванием в Бетеле: в палате было окно, и она могла смотреть на чудесное солнечное небо – редкость после перерождения в осушенном русле.

Когда Бук очнулась, врачи сказали, что провели ей аппендэктомию – объяснение, слабо выдерживавшее критику: послеоперационный разрез проходил по лобковой области. Соседка по палате позже сказала Бук, что на самом деле ее стерилизовали. Процедура была проведена в рамках нацистского Закона о предотвращении наследственных болезней, принятого тремя годами ранее. Решение о проведении процедуры подписал наследственный «суд» здоровья из трех врачей‐гастролеров. По возвращении в Бетель у молодой девушки, соседки Бук по палате, началось кровотечение из прямой кишки. Почему это произошло, сама Бук так никогда не узнала. Позже она напишет, что все в больнице, казалось, шло против природы. Менструальная кровь вдруг шла из кишечника, а аппендикс почему‐то оказывался над лобковой костью.

Статус больной шизофренией прочно закрепился за Бук – ее семье даже приходилось переезжать несколько раз туда, где никто не знал о ее болезни и о том, где ей пришлось лечиться.

Волосы Доротеи всегда были коротко острижены, их кончики дугой ниспадали к щекам, а в юности у Бук была ровная челка, которая закрывала лоб, будто шторка. С возрастом волосы стали виться, а к старости побелели. Можно было назвать ее черты лица эльфийскими, но это описание слабо вяжется с падением в вязкий речной ил, неведомый ни мне, ни вам. Но легкая улыбка никогда не сходила с ее губ – она была на всех фотографиях и видео, которые мне попадались. Ее друг Ханс Кригер в нашей с ним переписке сказал, что в ней чувствовалось что‐то буддистское.

Бук, родившаяся в 1917 году, росла, как и Шребер, в семье с пятью детьми: у ее родителей, Германа и Анны Лахузен Бук, было четыре дочери и сын. Семья жила в саксонском Наумбурге, откуда в 1934 году переехала на остров Вангероге. К тому времени, как родилась Доротея, ее отец уже прошел Первую мировую войну. Оба родителя Бук были людьми совести. Герман присоединился к другим пасторам, которые выступили против Карла Ревера, их регионального лидера и национал‐социалиста, который пытался запретить проповедовать темнокожему священнику. Пасторы победили, но сам факт подобного противостояния побудил Германа переехать на север. Сестра Доротеи, Анна, рассказала Александре Польмайер, что около 1942 года ее отец оказался «единственным не нацистом в округе». Герман Бук передавал информацию британцам, и когда Доротея однажды пропала, их службы одолжили ему машину с водителем для поисков.

Несмотря на свое отношение к национал‐социализму, фрау Бук спустя несколько дней после стерилизации Доротеи написала ей: «Новый государственный строй требует вещей, которые являются большим личным жертвоприношением». И добавила, что Германии нужны и такие женщины, которые, не будучи матерями, тоже любят детей – женщины, которые «все еще имеют материнское сердце».

Мать, вероятно, пыталась помочь дочери принять то, что та не могла изменить. По словам Томаса Бока, родителям Бук сказали, что без операции они могли бы никогда больше не увидеть Доротею.

В странном риторическом обороте Анна Бук говорит своей стерильной, но еще не бесполезной дочери: «Материнская любовь к своим детям так быстро истощается».

В книге Auf der Spur des Morgensterns («По следу Утренней звезды») Бук писала, что отец в их отчужденности винил свою службу. Когда он вернулся с Первой мировой войны, девочке было всего полтора года. Он был старше дочери на сорок пять лет, хотя, судя по всему, обожал ее младшую сестру. Бук сблизилась с матерью – женщиной любящей, как бы ни противоречило этому то письмо. Она описывает семейную иерархию среди детей как четко определенную: отец именовал старшую сестру умной, а вторую – красивой. Младшая дочь, появившаяся после его возвращения, стала любимицей. Герман Бук считал Доротею самой бесхитростной из всех своих детей, но в остальном находил мало поводов для похвалы. Он считал, что ее поступки и суждения лишены логики, поэтому в его присутствии девочка старалась побольше молчать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Моральное лечение» возникло в конце XVIII века и противостояло концепции «физического лечения».

2

Движения «Гордость безумцев» и «Движение слышащих голоса» объединяют пациентов, которые проходили или проходят лечение от диагностированных им психических заболеваний. Участники отстаивают ценность собственных уникальных особенностей. (Прим. пер.)

3

Философия сознания – отдельная дисциплина, которая изучает природу сознания, а также соотношение сознания и физической реальности.

4

Трудная проблема сознания заключается в сложности объяснения того, как физическая система способна порождать субъективный опыт.

5

Рональд Дэвид Лэйнг (англ. Ronald David Laing) – шотландский психиатр, один из идеологов движения антипсихиатрии. Он рассматривал поведение любого пациента как правомерное выражение личной свободы, а не симптомы заболевания.

6

Имеется в виду Эрик Энгстром. Американский историк, изучающий политику США. Также с 1998 года входит в рабочую группу, исследующую деятельность Э. Крепелина.

7

Агиография изучает жития христианских святых, а также представляет собой соответствующий жанр литературы.

8

Учение о болезнях, которое включает их классификацию, номенклатуру, этиологию (причины) и патогенез (механизмы развития)