Рассветы в Дженине

– Что тебе дадут книги? Ничего. Только встанут между тобой и землей. Об учебе вместе с Ари не может быть и речи, вопрос закрыт.

Яхья не сомневался, что принял правильное решение. Но годы спустя отказ ужасал его самого. Как мог он запретить сыну то, чего жаждала его душа? За этот запрет Яхья однажды просил прощения у Хасана. Они ночевали тогда под открытым небом, неподалеку от дома, куда им не суждено было вернуться. Яхья, на старости лет – беженец, униженный нищенством ночлега, потрясенный разрушениями, рыдал на груди у Хасана, который не таил обиду на отца. «Прости меня, сынок. Сам я себя простить не могу», – всхлипывал Яхья.

Именно из-за отцовского запрета, из-за раскаяния и сердечной боли Хасан позднее решит дать образование своим детям, для чего возьмется за тяжелую, плохо оплачиваемую работу. Именно отцовский запрет подвигнет его через годы сказать маленькой Амаль: «Хабибти, нам ничего не осталось, кроме знаний. Обещай, что получишь образование, чего бы тебе это ни стоило». И девочка, младшее дитя Хасана, даст такое обещание отцу, которого боготворит.

Хасан, окончивший восемь классов и лишенный привилегии учиться дальше официально, обрел репетитора в лице миссис Перлштейн. К еженедельной порции гостинцев прибавились учебники и домашние задания. Насчет частных уроков Басима и миссис Перлштейн вступили в тайный сговор, желая вывести Хасана из подавленного состояния, в которое его вверг отец своим безапелляционным запретом.

– Здравствуй, брат!

Юноши обнялись, пожали друг другу руки и, по арабскому обычаю, расцеловались в обе щеки. Затем они выгрузили товар и отпустили водителя к уличным торговцам. Они не сразу пошли к Ари домой, а углубились в Старый город, шагали извилистыми мощеными улочками – от Дамасских ворот к аль-Кияме, где из лавчонок и мастерских тянуло запахами мокрой глины, патоки и всевозможных масел, а торговцы взывали к каждому прохожему: остановись, взгляни, отведай! Задевая развешанные кожи и шелка, Ари и Хасан свернули на улицу Хан эль-Зейт. Еще несколько шагов – и они у цели, готовые угоститься кое-чем особенным. Они – в кафе «Махфуз».

Хасан подозвал официанта.

– Два кальяна со вкусом «медовое яблоко».

– Это вредно для твоих легких, – заметил Ари. – Амму Яхья знает, что ты куришь?

– Конечно, нет!

Перлштейнам Хасан от имени матери преподнес халяву и кнафе – того и другого по большому блюду.

– Вот, мама прислала, как обычно, – сказал он на немецком языке.

– Спасибо, – поблагодарила миссис Перлштейн.

Вся она – высокого роста, с длинными руками и ногами – была как натянутая струна; Хасан считал, что во внешности этой женщины нет ни намека на ее всеохватывающую доброту. Он смотрел не на миссис Перлштейн, а на драгоценную фамильную брошь, с которой она не расставалась.

«Одна, две, три, четыре… восемнадцать». У Хасана появилась привычка считать жемчужинки в этой броши, пока миссис Перлштейн проверяла его домашнее задание.

Он оказался прилежным учеником, схватывал на лету.

Уроки у миссис Перлштейн продолжались до 1943 года, когда Хасан одновременно с Ари «окончил школу». В тот же год наметилось охлаждение в дружбе: Ари сошелся с некоторыми одноклассниками, а Хасана сразила наповал юная бедуинка по имени Далия, которая угнала у Дарвиша его любимого скакуна Гануша.

Глава 3. Никудышная бедуинка

1940–1948

Хотя в те времена еще принято было сватать сыновей и дочерей, едва они появятся на свет, и заключать браки в пределах одного клана, союз между Хасаном и Далией родился из запретной любви. Хасан был потомком основателей Айн-Хауда, наследником огромных площадей возделанной земли, в том числе фруктовых садов и пяти обширных оливковых рощ. Далия же была дочерью бедуина, чье племя ежегодно разбивало лагерь близ Айн-Хауда, чтобы заработать во время сбора урожая.

Младшая из двенадцати дочерей, Далия росла своенравной и непокорной. Хотя ее жизнь и висела на конце безжалостного отцовского ремня, она нередко забывала о хиджабе и позволяла ветру плутать в копне своих волос. Она могла подоткнуть подол, чтобы удобнее было гнаться за ящерицей; традиционные бедуинские узоры на ее верхнем платье – саубе – нередко блекли, измазанные глиной, или вовсе портились от кактусовых колючек. Словом, так, как Далия, хорошие девочки себя не вели. Случалось, она забывала вытряхнуть из торбы найденных за день неведомых жуков; тогда мать задавала ей трепку. Ну и что ж? Это дитя природы всегда возвращалось к неподобающим забавам. Далия обожала возиться со своими шести- и восьминогими секретиками, пока не появился другой секрет – большой, четвероногий, по имени Гануш.

Хозяин Гануша (Далия знала, что юнца звать Дарвишем, а отец его – Яхья Абульхеджа) предложил ей прокатиться верхом, когда случайно встретил среди холмов.

Далия не могла принять приглашение. Как она сядет рядом с юношей? Если отец дознается, порка ей обеспечена.

– Нет, – сказала Далия, непреклонная, как любая одиннадцатилетняя девочка.

Но, лишь только она ответила отказом, ее личико смягчилось, выразив «даже не знаю». Тогда заговорил Дарвиш:

– Я буду счастлив просто идти впереди коня.

На тебя даже не оглянусь – клянусь честью.

Казалось, этому юноше можно верить; притом же на целые мили вокруг не было ни души. Далия обвела взором нагорье, погруженное в тишину, и без задней мысли спросила:

– Как я сяду на коня?

– Я тебе покажу, как надо, а потом спешусь и отвернусь.

Гануш не взбрыкнул под хрупкой фигуркой и спокойно пошел вперед. Далии вдруг стало жутко: а что, если она теперь – пленница; может, этот юнец увозит ее? Она потребовала остановить коня, спрыгнула и убежала.

Через несколько недель она вернулась на то самое место и стала ждать, не появится ли восхитительный четвероногий секрет. И он появился, вместе с Дарвишем, и Далия вновь испытала волшебное чувство. Тайные верховые прогулки длились два с лишним года; Далия выучилась сама править конем. Дарвиш выполнил бы все, о чем бы она ни попросила – если бы она только попросила. За все это время, если не считать первого дня, они не обменялись ни словом. Дарвиш, завидев Далию издали, отводил глаза, чтобы не выказать непочтительности, вообще отворачивался и держал Гануша, пока Далия поднимала платье, под которым были шальвары, запрыгивала коню на спину и мчалась прочь. Дарвиш ждал ее возвращения, и ритуал проделывался в обратном порядке.

Селянам Далия казалась дикаркой, кочевницей, рожденной из поэзии бедуинов и ярких красок их костюмов, а не существом из плоти и крови. Были в Айн-Хауде и те, кто считал Далию одержимой шайтаном; ее мать, дескать, должна обратиться к шейху, чтобы тот прочел над девчонкой суры Корана. Впрочем, большинство жителей селения полагали, что Далия перерастет свое озорство.

Однако в конце концов все сошлись на том, что нрав Далии нужно сломить. Ей почти сравнялось четырнадцать – самое время избавиться от детской беспечности.

– Если надо, так и поколоти ее, главное, чтобы она усвоила урок, – сказала матери Далии одна из соплеменниц. – Ты только глянь, как она ест апельсин! Ведь это срам для всей семьи. Вон, все юноши на нее вытаращились.

Так относились к Далии в селении. Женщин коробило уже одно только позвякивание ее ножных браслетов. Притом – что гораздо хуже – Далия была неуязвима для всеобщего недовольства. Полное отсутствие смущения, которое словно бы сочилось из пор ее кожи, облаком воспаряя над ее черноволосой головкой, вызывало у селянок, да и у берберок, мысли о невозвратимом блаженстве, отвергнутом когда-то ими самими. В своей первозданной безмятежности Далия была желанна – тем более желанна, что не подозревала об этом.

Однажды, когда утомленные сборщики оливок устроили передышку, Далия угнала Дарвишева скакуна, за что в глазах Басимы стала нечестивицей и бесстыжей воровкой. И точно такого же мнения придерживались бы насчет нее остальные селяне, если бы она не упала и не сломала лодыжку. Вышел скандал, в результате которого на Далию обратил свои взоры Хасан. Селение гудело, словно пчелиный улей. Дарвиш подумывал вступиться за Далию, зная, впрочем, что тогда наказание для нее будет еще суровее. Отец Далии, считая себя опозоренным, объявил, что раз и навсегда сокрушит ее непокорство. Чтобы восстановить свое доброе имя, он вынес на сельскую площадь стул, привязал к нему младшую дочь, раскалил на огне кусок железа и заклеймил им правую ладонь Далии – ведь девочку вынудили сознаться, что именно правая рука вершила бесчестье кражи.

– Эта рука, говоришь? Давай ее сюда – будет знать, как воровать!

Далия вытянула правую руку.

– А если пикнешь, я и на левой клеймо поставлю, – пригрозил отец и обернулся к зрителям, ища поддержки.

Далия не издавала ни звука все то время, пока раскаленный металл жег кожу ее ладони. Толпа любопытных затаила дыхание.

– До чего ж эти бедуины жестокие, – вырвалось у одной из селянок.

Несколько человек стали просить пощады для девочки именем Аллаха, ведь Аллах – ар-Рахман – милосерден. Но ведь мужчина должен быть хозяином в своем доме, разве не так?

– Я не потерплю на своем честном имени ни единого пятна. Отойдите, я в своем праве, – сказал бедуин как отрезал.

С этим поспорить было нельзя. Ля хауля ва ля куввата илля биллях.

Далия не выдала, что ей больно; омерзительный запах паленой плоти так и не выветрился из ее души, где чернело отныне внутреннее клеймо. Кучкой пепла под густо-лазурным небесным куполом остались лежать в тот день тайное участие Далии в малых делах Природы, взаимные ласки ее волос и ветра, звон монет на ее ножных браслетах, сладкий запах, что во время работы сочился из ее пор, цыганская пестрота ее одежды. Если бы Далия исторгла стон, жар металла, глядишь, и не проник бы так глубоко. Но она не издала ни звука.

Она заметила кролика и пригвоздила его взглядом к месту, заодно обездвижив и себя. Она схватила боль и удерживала ее: зубы сжаты, слезы катятся по щекам. До конца жизни Далия сохранила привычку тереть, стиснув челюсти, клейменую ладонь кончиками пальцев правой руки; со стороны казалось, будто в ладони у нее живое существо, которому она не дает ускользнуть.

* * *

Стойкость юной бедуинки встревожила Басиму. «Этой девчонке не войти в мой дом», – решила она, когда заметила, что взгляд Хасана следует за Далией, хлопочет ли та возле своего шатра или работает в поле.

В представлении Басимы, Далия была «никудышная»; ворвалась, как вихрь, в их мирное селение, и чего только не натворила! Увы, старший сын только подтвердил худшие опасения, не устояв перед вызывающей красотой норовистой бедуинки и надумав взять ее в жены.

С решимостью, которой он отличался всю жизнь, вооруженный неохотно данным отцовским благословением, Хасан сообщил матери о своем намерении.

– Юмма, женитьба ведь не грех, – сказал он примирительно.

– Нет, нет, нет, нет, нет!

Басима разбушевалась. Она устроила настоящий скандал: заламывала руки, пыталась рвать на себе платье; взывая к Аллаху, била себя в грудь и хлестала по щекам. Говорила, что унижена, и проклинала день, когда «эта бедуинка» ступила на землю селения Айн-Хауд. Как, спрашивала Басима, она сообщит родне о неповиновении сына, который уже сговорен с ее племянницей, своей двоюродной сестрой? Ведь это стыд и позор!

– Ай, Абу Хасан, что о нас люди скажут? – обратилась Басима к мужу.

Яхья попытался урезонить ее.

– Смирись, Умм Хасан. Наш сын стал взрослым. Нельзя принуждать его.

Но Басима гнула свое, словно муж ничего и не говорил.

– Выходит, наше слово – звук пустой? Мы сосватали девушку, а теперь потакаем сыну, который ослушался нас? Какой грех содеяла моя невинная племянница, если ее отвергли ради грязной бедуинки, этой воровки?

– Такова воля Аллаха. Прими ее, женщина! У нас тут сионисты совсем распоясались, а ты бесишься потому, что твой сын хочет посватать красотку, которая тебе не по нраву. Ты что, новости не слушаешь? Каждый растреклятый день сионисты убивают британцев и палестинцев! От британцев они избавляются, чтобы затем извести нас – а никому и дела нет, никто будто не видит опасности.

Яхья взял свои трость и нэй и поспешно вышел, сам себе противный из-за страхов, которые нарастали в нем с каждым террористическим актом, совершенным той или иной сионистской группировкой. («И ведь до зубов вооружены; когда, спрашивается, успели экипироваться?») О таких актах Би-би-си сообщала чуть ли не ежедневно.

Присев на мраморную ступень крыльца, Яхья выдохнул первые аккорды из своей бесценной флейты. Его пальцы затрепетали, лоб разгладился. Яхья играл для своих рощ, желая воскресить безыскусное умиротворение.

– Прекрати!

Во внутреннем дворике, который Яхья сам спроектировал и сам же выложил плиткой, возникла негодующая Басима.

– Скоро я эту дудку изломаю, – процедила она так, чтобы не услышали соседи, и удалилась в тайном страхе, что перешла границы дозволенного.

Продолжая бубнить себе под нос, Басима ступала по персидским коврам гостиной с изразцовыми арками. Вот она оказалась в спальне, где с трудом согнула ноги в коленях и опустилась на подушку. Яхья много лет назад хотел купить диваны, как у британцев, но Басима воспротивилась. Теперь она жалела об этом – садиться на диван куда легче.

Все еще на взводе, она развернула молитвенный коврик. Совершив два ракаата, она немного успокоилась; по пути на кухню (опять же по персидским коврам, расстеленным на мраморном полу), поглядывая на сине-зеленые узоры, выложенные из плиток мужем, она думала: «Пусть он упрям, но зато истинный художник». Ай, Яхья, ну как же, как ты согласился на это сватовство!

Сколько Басима ни молила, сколько ни сыпала проклятиями, сына она разубедить не смогла. Один только Дарвиш понимал, почему старший брат в своем упорстве не считается с матерью, ведь Дарвиш тоже любил Далию. И, когда родители отправились сватать ее, Дарвиш плакал, обнимая своего обожаемого Гануша и Фатуму, арабскую кобылу с белой звездочкой во лбу.

Отец Далии согласился; он вздохнул с облегчением, довольный, что сбудет с рук младшую дочь. По обычаю, через два дня доставили свадебные подарки для невесты. В тот день Далия, стоя у затянутого сеткой отверстия в стене шатра, смотрела, как приближается к дому процессия, несет деньги и золото. Девушку впечатлила не столько роскошь даров, сколько тот факт, что среди других мужчин шагал Дарвиш.

Ее мнение ничего не значило, хотя сама перспектива получить новый статус – аруса – привлекала Далию (так маленькие девочки любят одеваться по-взрослому); только Далия предпочла бы видеть женихом Дарвиша.

В день свадьбы родственницы – мать, тетки, замужние сестры, как родные, так и двоюродные – избавили от волосков и отполировали буквально каждый дюйм тела Далии. На ее лодыжки, бедра, предплечья, живот и ягодицы полоску за полоской наносили сахарную пасту аида, а затем резко срывали. Далия вертела головой, желая видеть, как ловкие руки выдирают очередную «рощицу», пронзая все тело словно бы электрическим разрядом. Больнее всего было удалять волосы на лобке. «Не бойся, дочка, так надо», – сказала мать, раздвигая ноги Далии.

Бисмилляхи-р-Рахмани-р-Рахим. Уверенно и сноровисто, как заправская повитуха, матушка разом выдернула все лобковые волоски (они проклюнулись совсем недавно, и Далия ими страсть как гордилась). От боли она вскочила на ноги. Сестры, тетушки и кузины добродушно засмеялись.

– Тише, милая. С возвращением в мир женщин.

Тут одна из тетушек заметила влагу на бедре Далии.

– Взгляни, сестра! Твоя младшенькая, кажется, хорошей женой станет!

Последовал новый взрыв смеха. Далия безропотно наблюдала, как преображают ее тело.

Перед зеркалом, так, чтобы ей было видно, ее глаза обвели сурьмой, и детское личико сразу получило женскую обольстительность.

Теперь она – аруса, а это статус, вокруг которого строится арабская культура. В тот день на Далию во все глаза глядели маленькие девочки; вот так же и она недавно таращилась на других невест.

Отягощенная дарами жениха, что поблескивали на ее груди и лбу, позвякивали в ушах, на запястьях и лодыжках, четырнадцатилетняя Далия стала женой Хасана Яхьи Абульхеджа. Свадьбу сыграли пышную. Грандиозность церемонии была той же, что жестокость отца невесты, ядовитая непримиримость Басимы и тоска Дарвиша.

Малолетняя аруса, украшения которой составляли половину ее веса, не проявляла эмоций, знай только терла правую ладонь. Даже когда родня принялась поздравлять ее поцелуями, Далия не разжала стиснутых зубов. Мужчины сначала праздновали отдельно от женщин – закололи жертвенного барашка, танцевали, пели, музицировали – всячески веселились. Когда заиграли дабку, Дарвиш возглавил процессию танцоров; он громко поздравлял новобрачного. Братская любовь, тайная печаль и покорность воле Аллаха были в его раненом сердце.

– Ты на очереди, если будет на то воля Аллаха, – сказал растроганный Хасан, обнимая брата.

– Иншаллах, – отозвался Дарвиш.

Через десять месяцев после свадьбы Далия снискала расположение селян, родив мальчика. Она дала ему имя Юсеф. Таким образом, уже с пятнадцати лет Далию стали почтительно называть Умм Юсеф, а Хасана – Абу Юсеф.

Что касается Басимы, она смягчилась к невестке еще до рождения внука. Басима невольно восхищалась усердием Далии в ежедневных заботах, сноровкой, с которой юная женщина помогала своей матери-повитухе принимать роды, а также явным счастьем Хасана. Было решено женить Дарвиша на отвергнутой племяннице, что спасло честь Басимы и всей семьи.

Неопытность Далии пробудила в Басиме заботливость – ей захотелось ввести невестку-бедуинку в мир материнства, научить ее улавливать ритмы при кормлении грудью и лечить младенческие колики. Басима открыла невестке и другие секреты – как вернуть телу упругость и остаться желанной для мужа после родов.

– Ничего не поделаешь – груди отвисают, бедра становятся рыхлыми, – наставляла Басима. – Но есть волшебное средство – оливковое масло.

Ее глаза сужались, поблескивали заговорщицки, когда она, подсев к Далии поближе, нашептывала ей собственные рецепты чудодейственных бальзамов.

– Это наши женские тайны, я их тебе одной открываю, да вот еще, иншалла, жене Дарвиша открою – своих-то дочерей Аллах мне не дал; что ж, Ему лучше знать.

У Басимы был аптекарский садик, куда она ходила с невесткой, до дрожи довольная, что теперь есть кому оставить это царство зачарованных трав. Готовить снадобье от Хасановой астмы она выучила Далию еще раньше.

– Без оливкового масла мы, женщины, шагу не ступим, – шептала Басима. – Накроши в масло мяты и базилика и растирайся им – увидишь, какой упругой станет кожа, как заблестят волосы.

И вот, пока одна наставляла, а другая внимала, эти женщины научились любить друг друга. Между свекровью и невесткой возникла беспримерная привязанность – не слабее той, что бывает между матерью и дочерью.

Через десять месяцев после Юсефа у Далии родился мертвый ребенок. Это горе она переживала наедине с собой, стиснув зубы, не выдавая жестокой внутренней лихорадки. Отдельные селянки, желая подольститься к Басиме, хотели превратить трагедию в доказательство никчемности Далии.

– Ничего удивительного, – сказала одна такая интриганка. – Всем известно, что бедуины занимаются черной магией. Иначе как девчонка вроде Далии сумела заполучить в мужья такого парня, как Хасан?

– Вон из моего дома! – процедила Басима, вытолкав злоязычную. И пошла в комнату невестки. – Хватит убиваться, Далия, деточка. Мы посадим новые розы, и это будет новое начало, – увещевала она, сама при этом успокаиваясь и преодолевая скорбь.

Через три года, когда оливы роняли свою серебристо-зеленую листву, неподалеку от Айн-Хауда разорвалась бомба.

– Проклятые сионисты! Чего им от нас нужно? – стенала Басима, глядя на столб дыма, мужнины страхи теперь стали и ее страхами.

Тревога словно спеленала ее сердце, перевязала тугим узлом. Голова Басимы закружилась, ноги подкосились; она упала среди розовых кустов, схватившись за правое плечо. Она была еще жива, когда подоспела Далия – как раз вовремя, чтобы услышать последние слова свекрови:

– Бинти, бинти.

Дочка, дочка.

После смерти Басимы заботы о розарии взяла на себя Далия. Она скрещивала разные сорта ради изменения аромата и цвета, как научила ее Басима; она расширила розарий, а на могиле свекрови посадила красные розы с белыми ободками – сорт, которым особенно гордилась Басима. Один день в неделю она посвящала обихаживанию могилы и обязательно брала с собой на кладбище Юсефа. Второй сын Далии, Исмаэль, который родился несколько месяцев спустя, совершал паломничество к бабушкиной могиле, подвешенный у материнской груди на черном шарфе.

Поскольку террористические акты сионистов участились, Далия теперь оставляла мальчиков в деревне, где было безопаснее, под присмотром кого-нибудь из родни, а сама старалась поскорее вернуться. Однажды, пока она возилась с розами, произошел несчастный случай, в результате которого Исмаэль навсегда остался со шрамом на лице. У каждого в семье была своя, далекая от истины версия, как именно малыш поранился. Юсеф, единственный свидетель, упорно молчал, даже когда к нему подступали с расспросами.

Юсефу тогда пошел пятый год, Израиль как государство еще не родился, а Исмаэлю было шесть месяцев. В тот день малыш капризничал, хныкал в той самой колыбели, что когда-то баюкала его отца – по настоянию Басимы, Далия укладывала детей именно в эту колыбель, которая, пусть старая, даже ветхая, была в свое время благословлена одним сирийским шейхом, известным способностью исцелять хворых и творить чудеса. Когда Далия забеременела Исмаэлем, Басима собственноручно приколотила гвоздиками новые кедровые перильца взамен старых.

Басима также купила новое белье и сменила набивку тюфяка. И вот, когда Далия уже шла обратно с кладбища, Исмаэль особенно раскричался, и Юсеф стал тащить его из кокона вышитых белых одеялец (вышивка, начатая Басимой, так и не была закончена). Маленький Юсеф не рассчитал свои силы, притом братишка отчаянно рвался из его ручонок. В общем, Юсеф его уронил. Падая, Исмаэль задел щекой торчавший гвоздь, и рваная рана прошла вверх, к виску, обогнув правый глаз.

Материальным напоминанием о том дне стал довольно глубокий шрам; ему суждено было навек пометить лицо Исмаэля, и он же в конце концов должен был привести его к истине.

Глава 4. Когда они ушли

1947–1948

Вскоре после свадьбы Хасана и Далии уехал Ари Перлштейн – начиналась его учеба в медицинском университете. Но, хотя пути друзей разошлись, Хасан и Ари держали связь. Например, после смерти Басимы Ари отпросился с занятий и примчался в Айн-Хауд, чтобы вместе с другом оплакивать его матушку.

Перевалил за середину солнечный, прохладный до звонкости день. Хасан и Ари вышли из дома, где траур обосновался на следующие сорок дней. Суры Корана, вгоняющие в транс, слышались все менее отчетливо по мере того, как Хасан и Ари удалялись к оливковым рощам.

– Ситуация ужасная, Хасан, – заговорил Ари. – У сионистов несметное количество оружия. Каждый день причаливают суда, битком набитые евреями, и среди них сионисты набирают бойцов; уже много набрали. Вы тут в неведении пребываете, Хасан. А у них есть бронемашины и даже самолеты.

Хасан обвел взором землю, которую ему надлежало унаследовать. Подумал: «Урожай нынче знатный будет». Над оливами нэй вознес свой голос, и Хасан инстинктивно обернулся в сторону кладбища, прищурился: не там ли его отец? Никого. Только мелодия, словно бы выточенная из тишины и наполненная тишиной, только стенания нэя.

– Они захватят землю, – продолжал Ари. – Они уже внедряют в общее сознание лозунг «Палестина без палестинцев»; по всему миру внедряют, Хасан! Они превратят страну в сугубо еврейское государство.

– Мой отец уж сколько лет говорит, что дело к этому идет, но мне всегда казалось, что он сгущает краски.

– Нет, не сгущает. В ноябре состоится заседание ООН; никто не сомневается, что речь пойдет о разделе Палестины. Они – сионисты – прекрасно организованы как армия; арабы же, сам знаешь, разоружены британцами после восстания[1]. В Иерусалиме ортодоксальные евреи ведут антисионистскую кампанию, говорят, что это будет святотатство, если Израиль как страна обретет «материальность»[2].

Но в Штатах влиятельные лица гнут другую линию – все силы бросили на то, чтобы убедить Трумэна признать и поддержать еврейское государство – здесь, на этой земле.

Ари говорил с искренним негодованием.

– А тебе самому нравится эта идея – насчет еврейского государства в Палестине? – спросил Хасан, сжав пальцами оливку, чтобы оценить будущий урожай, который собирают именно в ноябре. Мелькнула мысль: «Глядишь, в страду отец душой воспрянет».