Рассветы в Дженине

Сьюзан Абульхава

Рассветы в Дженине

Susan Abulhawa

Mornings in Jenin

© 2010 by Susan Abulhawa

© Фокина Ю., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Словарь

абла́ Вежливое обращение младших девочек, девушек к старшей по возрасту и/или по положению; букв.: старшая сестра.

абу́ Отец.

аза́н Призыв на молитву у мусульман.

аи́да Специальным образом сваренный сахар для депиляции.

Алла́ху а́кбар Бог велик. Эту фразу используют в любых обстоятельствах как напоминание, что Бог превыше всего и ведает обо всем, что посылается людям, будь то испытание или благословение.

аль-ба’ийя фи хайатик Фраза выражает сочувствие при утрате, дословно значит: «Да продлятся дни твои».

Аль-ха́мду ли-л-Лях аля саляма Хвала Аллаху за твое благополучное возвращение.

амму́ра Милая, хорошая.

а́мту Тетя с отцовской стороны.

а́мму Дядя с отцовской стороны.

ана́ и́сми Меня зовут.

ари́дж Аромат.

ару́са Невеста.

а́хлян Добро пожаловать.

ахса́н Лучше.

ашхаду алля иля-ха илля-л-Лах, ва ашхаду анна Мухаммадан абдуху ва расулюху Я свидетельствую, что нет другого истинного Бога, кроме Аллаха, и я свидетельствую, что Мухаммад пророк Его.

баба Папа.

Баб Аль-Аму́д Дамасские ворота.

баббур Открытый очаг.

бинти Моя дочь.

бисмилля́ С Богом.

бисмилляхи-р-Рахмани-р-Рахим Во имя Аллаха, Милостивого и Милосердного.

Вахид Аллах Аллах – единый Бог.

валяди Мой сын.

вуду́ Ритуальное омовение перед молитвой.

да́бка Буквально – притопывание ногами; это традиционный левантийский танец, исполняемый палестинцами, ливанцами, сирийцами и иорданцами. Мужчины и женщины выстраиваются в линию или собираются в круг и исполняют синхронные движения, которые варьируются от региона к региону.

Даль Уна Широко известная народная песня, а также танец.

джидду Дедушка.

Джума́ Пятница. Для мусульман священный день, в который совершается коллективная молитва мусульман – джума-намаз

джу́бна Сыр.

динар Денежная единица Ближнего Востока.

дишда́ша Традиционная длинная одежда мужчин и женщин.

за́атар Тимьян. Как правило, его измельчают, смешивают с кунжутом и подают с оливковым маслом и лепешками.

загарид Особое звукоподражание, выраженное длинными громкими трелями; сопровождается быстрым движением языка вперед-назад. Как правило, его издают женщины для выражения большой радости.

ига́ль Обруч из витого шнура, обычно черный, служит, чтобы удерживать на голове хатту.

Илля́хи Боже мой.

ибн Сын.

ибни Мой сын.

интифа́да Восстание, движение сопротивления на Ближнем Востоке.

иншалла́х Если на то есть воля Аллаха.

йа О, ах.

йаба Отец (как обращение).

Йахмики Да хранит тебя (Аллах).

йимми «Мама» на палестинском диалекте.

каак Традиционная выпечка с сыром, тмином и кунжутом, имеет вид длинных рулетов.

кара́ф Гадость; фу.

кахва Бодрящий напиток на основе кофе и пряностей.

кирш Денежная единица, мелкая монета.

китаб Книга.

кна́фе Сладкое блюдо из кадаифской вермишели и сыра, пропитанных сиропом.

куса Фаршированные кабачки.

Коран Святая книга для мусульман.

ку́фия Клетчатый платок, изначально – мужской головной убор, сейчас его часто носят на шее представители всех гендеров. Черно-белый вариант характерен для палестинцев и стал символом палестинской национальной идентичности. Красно-белую куфию носят как палестинцы, так и другие арабы.

Ля иляха илля-л-Лах Нет Бога, кроме Аллаха.

Ля хауля ва ля куввата илля биллях Нет сохранности от попадания во грех и нет силы для соблюдения повелений Аллаха, кроме как от Аллаха. (Так говорят, чтобы подчеркнуть свое бессилие перед надвигающейся трагедией.)

маалейш Ладно, хорошо.

маклюбе Палестинское блюдо из баранины, риса, баклажанов с корицей и кумином.

манаки́ш Лепешки на оливковом масле с приправой заатар.

мела́сса Сладкий сироп с ароматизаторами, которым пропитывают кальянные смеси.

мулухиййя Похлебка на курином бульоне с чесноком, темная за счет листьев джутового кустарника.

нэй Флейта.

ра́хма Милосердие.

ракаат Цикл молитвы, состоящий из строго определенной последовательности действий и слов.

сабр Терпение; разновидность колючего кактуса.

Салям алейкум Мир тебе (общепринятое приветствие).

Салямат, йахти Здравствуй, сестра.

саля́т Молитва.

санасил Каменная кладка, огибающая холмы, строится, чтобы избегнуть эрозии почвы.

сауб Верхняя одежда.

сахйуни Сионист.

сура Глава Корана.

табля Небольшой ручной барабан.

табун Большая печь для выпечки хлеба.

те́та Бабушка.

уд Ближневосточный музыкальный инструмент вроде лютни.

умм Мать такого-то (с именем старшего сына).

фадиха Позор.

фата́йер Хлеб, выпекаемый с сыром либо заатаром на оливковом масле.

Фа́тиха Дословно «Открывающая», первая сура Корана.

феллах Земледелец.

фильс Мелкая монета.

фидаин Повстанец, участник сопротивления.

фуль Паста из бобов или фасоли, обычно употребляется с хлебом.

хабиби Любимый (только в мужском роде).

хабибти Любимая (только в женском роде).

ха́джа Уважительное обращение к женщине, пожилой и/или совершившей паломничество в Мекку.

хаджи́ Человек, совершивший паломничество в Мекку, или просто пожилой уважаемый мужчина.

хаййа аля-с-салят Спешите на молитву (фрагмент азана).

хаййа аля-ль-фалахи Спешите к своему благу (фрагмент азана).

халу Дядя с материнской стороны.

хальту Тетка с материнской стороны.

халява Уваренная в пряном сиропе смесь орехов, сухофруктов, часто с манной крупой.

Хан эль-Зейт Улица в Иерусалиме, в Старом городе.

Хасбийя-л-Лаху ва ни’ма-ль-Вакиль Так мусульмане подчеркивают, что та или иная ситуация находится в ведении одного только Аллаха.

Ха-Тиква Гимн Израиля.

хатта Мужской головной убор.

хиджаб Женский головной платок, закрывающий волосы, но не лицо.

хубз Хлеб.

хумус Традиционная закуска из перетертого нута и кунжута.

шаверма Приготовленное на гриле наструганное мясо, завернутое в лаваш, с овощами и соусом.

шахада Формула исповедания веры в исламе.

шахид Мученик.

шейх Особо уважаемый человек у кочевников Ближнего Востока, обычно еще и духовное лицо.

ю́мма Мама.

э́йва Да.

яба Отец.

яхуд Иудей.

Генеалогическое древо семьи Абульхеджа

Пролог. Дженин

2002

Амаль хотела перехватить взгляд солдата, но в лоб ей упиралось автоматное дуло. Тем не менее она видела, что солдат носит контактные линзы. Ей представилось, как по утрам он приближает к зеркалу физиономию, надевает эти линзы, а уж потом экипируется, чтобы пойти убивать. Поразительно, какие являются мысли, когда оказываешься на нейтральной полосе между жизнью и смертью.

Вот ее, гражданку США, сейчас пристрелят – а последуют ли сожаления на официальном уровне за это «случайное» убийство? Или погибшую Амаль присовокупят к другим жертвам и припечатают брезгливой формулировкой «сопутствующий ущерб»?

По виску солдата, по его скуле и щеке ближе к уху прокладывала себе путь одиночная бусина пота. Солдат сморгнул. Ишь, уставилась. Он убивал и раньше, но никогда – глядя жертве в глаза. И Амаль это поняла. Почувствовала, как смущена его душа тем, что содеяно вокруг.

Снова неуместная мысль: «Как странно, что я не боюсь смерти». А просто, когда солдат сморгнул, Амаль догадалась: она останется в живых.

Возрожденная, она закрыла глаза, даром что сталь еще холодила ее лоб. Память воззвала к ней, и вот Амаль отброшена в прошлое, и даже дальше – в дом, которого никогда не знала.

I. Ан-Накба (Катастрофа)

Глава 1. Урожай

1941

В давние времена, до того, как по этим нагорьям прошагала маршем История, разрушив настоящее и будущее; до того, как ветер схватил земную скатерть за один угол и дернул, стряхнув с нее имя и неповторимые черты; до того, как пришла в этот мир Амаль, селение к востоку от Хайфы жило спокойно, имея все, что надо, – инжир и оливки, открытые границы и солнечный свет.

Заря еще не занялась, но в Айн-Хауде спали только дети. Остальные жители деревни готовились совершать салят, первую из пяти обязательных молитв. Луна висела низко и казалась пряжкой, которой земля пристегнута к небу. Новорожденная, она была словно робкое обещание скорой полноты.

Похрустывали спросонья суставы, вода прогоняла дрему, распахивались в надежде глаза. Вуду, ритуальное омовение перед салятом; возносимые в утренней дымке шахады – славословия Аллаху, единому Богу, и Мухаммаду, пророку Его.

В тот день молились на воздухе, с особым благоговением – ведь начинался сбор оливок. А в такой день особенно важно подниматься по каменистому склону с чистыми помыслами.

Вот почему селяне проснулись затемно и теперь, склоняясь и вновь разгибаясь на ковриках, отбрасывали лунные тени, верша молитву под аккомпанемент ночных сверчков и ранних пташек, которые еще только начинали пробуждаться. Скоро, правда, к предрассветному оркестру присоединились и петухи. В основном жители Айн-Хауда просили прощения за грехи, но кое-кто прочел и дополнительную молитву. Так или иначе, каждый произнес следующее: «Господь мой Аллах, да свершится нынче воля Твоя. С благодарностью отдаюсь на милость Твою», прежде чем, высоко поднимая ноги, чтобы не пораниться о кактусы, отправился на запад от селения, к оливковым рощам.

Каждый год в ноябре, пока собирали урожай, селение Айн-Хауд на целую неделю словно молодело. Яхья Абу Хасан тоже чувствовал прилив сил. Он вышел из дома ни свет ни заря с обоими сыновьями, которых привычно соблазнил перспективой опередить соседей. Но соседи лелеяли ту же мечту, и работа началась примерно в пять утра – как и год, и два, и много лет назад.

Обескураженный Яхья обернулся к жене, Басиме, которая несла на голове корзину с полотнищами брезента и одеялами, и шепнул:

– Умм Хасан, на будущий год встанем раньше их. Вот бы мне обойти Салема, этого беззубого старого прохвоста, хотя бы на один час – всего на часочек!

Басима закатила глаза. Эта блестящая идея посещала ее супруга каждый год.

Постепенно светлел небосвод, и над выбеленными солнцем низкогорьями Палестины все слышнее делались звуки, сопутствующие сбору благородных плодов – оливок. Глухие удары палками по ветвям, шорох листвы, сочные шлепки, с какими оливки падали на расстеленный брезент. И старинные баллады в исполнении женщин, да их же окрики на малышей, когда те, заигравшись, начинали путаться под ногами.

Яхья остановился помассировать затекшую шею. Солнце близко к зениту – скоро полдень. А он, мокрый от пота, крупный, сильный, стоит на своей земле, повязав вокруг головы черно-белую куфию и заткнув полы рубашки за пояс на феллахский манер. Как хороша его земля! Холмы зелены от мшистых трав, и эти же травы покрывают древесные стволы. Спиралями санасилов обвит каждый холм – некоторые санасилы он, Яхья, чинил еще вместе со своим дедом. Он перевел глаза на Хасана и Дарвиша, отметил, как при каждом ударе палкой по ветке напрягаются под рубахами грудные мышцы обоих мальчиков. «Мои сыновья! – подумал Яхья, и сердце его наполнила гордость. – Хасан, хвала Аллаху, кажется, перерос свою астму».

Мальчики подходили к каждой оливе, становились с двух сторон от ствола и начинали сбивать плоды. Их мать следовала за ними, едва успевая утаскивать полотнища с упавшими оливками, которые следовало нынче же отправить под пресс. Яхья видел и Салема, который трудился на соседнем участке. Беззубый старый обормот. Яхья улыбнулся. Салем ведь моложе, чем он. Если по правде, его сосед обладает мудростью и терпением доброго дедушки – оба эти качества так и светятся на его лице, выдубленном годами труда на открытом воздухе. Совершив паломничество в Мекку, сосед прибавил к своему имени почтительное «хаджи», которое как бы возвысило его годами над Яхьей. Вечером два друга будут вместе курить кальян, спорить, кто работал усерднее, чьи сыновья крепче. «За этакое вранье ты в ад попадешь, старик», – непременно скажет Яхья в перерывах между затяжками.

– Это я-то старик? Да ты ведь меня старше, чудила! – возмутится Салем.

– Зато у меня все зубы целы.

– Допустим. Тащи-ка нарды – я покажу тебе, и уже не впервые, кто из нас чего стоит.

– Валяй, балабол беззубый, дохляк, копия своего родителя.

Древняя игра, да под кальян, в этом году вновь решит вечный спор; приятели будут играть в нарды из чистого упрямства, и женам придется не раз и не два посылать за ними, прежде чем они разойдутся по домам.

Довольный сделанным за утро, Яхья совершил полуденный салят и уселся на одеяле, куда Басима уже поставила миску чечевицы и маклюбе с бараниной, а также йогурт. Поодаль она накрыла обед для помощников-кочевников, которые с благодарностью принялись за еду.

– Обед готов! – крикнула Басима сыновьям.

Хасан и Дарвиш как раз закончили салят.

Басима и мальчики, сидя кружком и глядя на дымящийся рис и пиалы с соусами и соленьями, ждали, пока Яхья первым преломит хлеб во имя Аллаха.

– Бисмилляхи-р-Рахмани-р-Рахим, – начал отец семейства, и проголодавшиеся мальчики потянулись к рису, политому йогуртом, чтобы комочками отправлять его в рот.

– Юмма, лучше тебя никто не стряпает! – воскликнул Дарвиш.

Этот подлиза отлично знал, где у Басимы слабое место.

– Аллах да благословит тебя, сын мой!

Басима просияла и на общем блюде подвинула к Дарвишу один из нежнейших кусков мяса.

– А где мой кусок? – возмутился Хасан.

– А где твоя галантность? – шепнул Дарвиш на ухо старшему брату.

– Держи, милый. – Басима выделила Хасану не менее нежный кусок баранины.

Трапезу закончили быстро – не засиделись, как привыкли, за кофе и халявой. Впереди ждала работа. Басима взялась перекладывать оливки в огромные корзины, которые помощникам надлежало отнести в давильню. А давить масло будут оба ее мальчика, причем сегодня же – иначе масло выйдет прогорклым.

Но прежде надо было помолиться.

– Перво-наперво вознесем хвалу Аллаху за Его щедрость.

Яхья сказал – как скомандовал и вынул ветхий Коран из кармана своей дишдаши. Священная книга досталась Яхье от дедушки, который много лет назад ухаживал за этими оливами. Неграмотный Яхья получал удовольствие, созерцая арабскую вязь; суры же он знал наизусть.

Мальчики, склонив головы, нетерпеливо слушали стихи из Корана; затем, с отцовского разрешения, пустились наперегонки к давильне.

Басима водрузила на темя корзину оливок, в каждую руку взяла по сумке с посудой и остатками обеда и вместе с другими женщинами, которые так же, как она, не склоняясь под тяжестью, несли на головах вещи, начала спуск с холма.

– Да пребудет с тобой Аллах, Умм Хасан, – крикнул ей вслед Яхья.

– И с тобой, Абу Хасан, – отозвалась Басима. – Не задерживайся.

Оставшись один, Яхья уселся лицом к ветру и поднес к губам нэй. Мелодия, лившаяся из круглых отверстий, щекотала ему подушечки пальцев. Играть на этом древнем инструменте – разновидности флейты – его научил дед. Вдыхая жизнь в тонкую трубочку, Яхья чувствовал себя неотделимым от своих предков, от бесчисленных урожаев, от этой земли, от солнца, времени, любви и всего, что есть в нашем мире благого. И, как всегда, уже на первой ноте он закрыл глаза и вскинул брови в извечном изумлении перед волшебством, которое творят эта дудочка, вырезанная вручную, и его собственное дыхание.

Через несколько недель после сбора урожая Яхья и сыновья укомплектовали старенький грузовичок. Главным образом его нагрузили миндалем, инжиром, различными цитрусами и овощами, но также и оливковым маслом.

Эту гору добра Хасан увенчал виноградными гроздьями как самым деликатным товаром.

– Сам знаешь, сын, не нравится мне, что ты едешь в такую даль – в Иерусалим, – заговорил Яхья. – Ведь до Тулькарма всего несколько километров, да и бензин стоит дорого. Даже Хайфа – и та ближе, а рынки тамошние не хуже иерусалимских. Притом никому не ведомо, в каких кустах засел песий сын сионист и какому ублюдку-британцу взбредет остановить тебя. Зачем же тебе непременно надо в Иерусалим?

Яхья, впрочем, знал ответ.

– Все ради встречи с Ари, так ведь?

– Яба, я ему слово дал, что приеду, – сказал Хасан с мольбой в голосе.

– Что ж, ты уже мужчина. Будь осторожен. Пусть твоя тетушка возьмет все, что ей приглянется в этом кузове, да смотри, передай ей, что мы ее в гости ждем, – напутствовал Яхья сына и обратился к водителю, известному всем в селении и чертами лица выдающему родство с самим Яхьей. – Поезжай, сынок, и да хранит тебя Аллах.

– Да продлит Аллах твои дни, амму Яхья.

Хасан приложился губами к отцовской руке, затем поцеловал его в лоб; эти проявления почтительности преисполнили Яхью любовью и гордостью.

– Да взирает Аллах с улыбкой на тебя, сын мой, и да будет тебе защитником во все дни твои, – произнес Яхья, когда Хасан забрался в кузов.

Машина уже трогалась, и вдруг верхом на Гануше, своем обожаемом арабском жеребце, без седла, прискакал Дарвиш.

– Давай наперегонки. Я дам тебе час форы, ведь машина тяжело нагружена, – предложил Дарвиш брату.

– Тебе, Дарвиш, впору с ветром состязаться, а не с этой старой развалюхой. Вперед! Встретимся в Иерусалиме, в доме амту Сальмы.

Хасан проследил, как умчался его брат – хатта плотно сидит на голове, но ее концы полощутся на ветру, хватая ветер. Лучше Дарвиша никто не держался на конской спине на мили вокруг – а может, и во всей Палестине; Гануш был самым быстрым скакуном из всех, каких случалось видеть Хасану.

Пыльная дорога шла через лесистые холмы, зачарованные ароматами цветущих лимонов и камфорных деревьев, погруженные в безмолвие. Хасан развязал кисет, который ежедневно наполняла Басима, взял щепотку липкой смеси, поднес к носу. Сделал вдох, настолько глубокий, насколько позволяли пораженные астмой легкие. Кислород уже распространялся по его венам, когда он открыл одну из книг, что миссис Перлштейн, матушка Ари, велела ему прочесть.

Глава 2. Ари Перлштейн

1941

Ари ждал у Дамасских ворот, там, где четырьмя годами ранее мальчики как раз и познакомились. Ари был сыном профессора, который бежал из Германии, страшась нацистов, и обосновался в Иерусалиме. Здесь Перлштейны сняли домик у одного почтенного палестинца.

Хасан и Ари подружились в 1937 году. Дружба завязалась на рынке возле Баб аль-Амуд. С томиком арабских стихов Хасан устроился за повозками, в которых горами лежали фрукты, овощи и помятые жестянки с оливковым маслом. Большеглазый еврейский мальчик, робко улыбаясь и прихрамывая, сделал несколько шагов к Хасану. Хромота была наследием фашизма: нога неправильно срослась, а сломал ее молодчик в коричневой рубашке. Мальчик успел купить большущий помидор; теперь он вынул перочинный ножик, разрезал помидор надвое и половину протянул Хасану.

– Ана исми Ари. Ари Перлштейн, – сказал он.

Заинтригованный Хасан принял дар.

– Гу дэй, сэр. Шалом! – сказал он, исчерпав свой запас неарабских слов, и кивнул Ари Перлштейну – мол, садись рядом.

Ари знал несколько фраз на арабском, но общаться вербально мальчики не могли. Сблизило их чувство собственной неполноценности.

– Ана исми Хасан. Хасан Яхья Абульхеджа.

– Салам алейкум, – отвечал Ари. – Что это за книга у тебя? – продолжал он по-немецки.

– Бук, – пояснил, не поняв, Хасан. – Дисис бук.

– Йес, – последовал ответ на английском языке. – Китаб. Бук арабик.

– Йес.

Они засмеялись и вернулись к поглощению помидора.

Так, осененная тенью европейского нацизма и углубляющейся пропастью между арабами и евреями, здесь родилась эта дружба. А невинные двенадцать лет, поэтическое уединение с книгами и равнодушие обоих мальчиков к политике стали ее прочной основой.

Через несколько десятилетий, когда друзей разделила другая война, Хасан рассказал своей младшенькой, Амаль, об Ари Перлштейне.

– Он был мне как брат, – вздохнул Хасан, закрывая книгу – подарок Ари в их отроческую осень.

Хотя со временем Хасан сильно возмужал, в двенадцать лет он был хилым и болезненным. Его легкие при каждом вдохе издавали хрип и свист, что мешало влиться в одну из уличных ватаг. С трудом дышащий и оттесненный на обочину нормальной мальчишеской жизни, он не участвовал в буйных забавах своих сверстников. А хромоногий Ари был в классе объектом безжалостных насмешек. Хасан и Ари мигом угадали друг в друге эту постоянную готовность ретироваться; каждый уже в раннем возрасте построил себе собственный мир, обрел убежище среди книжных страниц, нашел общий язык с поэтами, эссеистами, философами.

Так одна утомительная поездка в Иерусалим стала желанным еженедельным путешествием, ведь Хасан знал, что Ари ждет его, что они часами будут выговаривать слова «яблоко», «апельсин», «оливка» на арабском, немецком и английском. Ради практики они сочиняли целые фразы: «Лук сегодня по пиастру за фунт, мэм». И, спрятавшись за телегами с овощами и фруктами, тихонько высмеивали юных городских арабов, с их вычурной речью и европейской одеждой, за которыми скрывалось подобострастное восхищение британцами.

Ари даже стал по выходным носить арабский национальный костюм и нередко уезжал в Айн-Хауд вместе с Хасаном. Зачарованный мелодичностью арабских песен и речи, ароматом и вкусом арабских блюд и напитков, Ари выучил язык Хасана и погрузился в культуру его народа, что очень помогло ему через много лет получить место штатного профессора в Еврейском университете в Иерусалиме. Хасан, в свою очередь, выучил немецкий язык, овладел английским настолько, чтобы со словарем прочесть несколько томов из домашней библиотеки доктора Перлштейна, и проникся почтительностью к традициям иудаизма.

Миссис Перлштейн полюбила Хасана; она была благодарна ему за дружбу с Ари. Басима принимала в своем доме юного еврея как родного сына. Хотя эти женщины никогда не встречались лично, они узнали друг друга по рассказам сыновей. Каждый из мальчиков покидал дом друга, непременно навьюченный гостинцами; обоих этот ритуал смущал, но оба сносили его безропотно.

Когда Хасану исполнилось тринадцать – то есть за год до завершения средней школы, – мальчик обратился к отцу с просьбой отпустить его в Иерусалим учиться вместе с Ари. Но Яхья, страшась, как бы образование не отвратило сына от земли (ведь Хасан рано или поздно унаследует ее, чтобы возделывать), был неумолим.