Кафе «Под дубом»

Маша спросила:

— Что это было?

— Не сейчас, Машенька. Возьми книгу, почитай за стойкой. Я тебе потом расскажу, что нужно знать.

— Хорошо.

Маша достала из рюкзака книгу — какой-то учебник по теории литературы — и устроилась читать. Полкан Ефимыч с своего стула посмотрел на Веру взглядом, в котором было «я понял, я в курсе, не надо мне объяснять». Это был его универсальный взгляд для серьёзных вечеров.

Соня пришла в три двадцать. Села, как всегда, на стул Ивана Сергеевича. Полкан Ефимыч сегодня тоже сразу к ней, на колени, как вчера. Соня его погладила, открыла учебник.

Сегодня она не разговаривала. Сегодня она просто делала математику, и Полкан Ефимыч мурлыкал. Но Вера видела: после вчерашнего что-то изменилось — Соня держалась на стуле прямее. Маленькая разница, но она была.

В четыре зашла Тамара Леонидовна. Прошла мимо стойки, остановилась, посмотрела на Веру.

— Вера.

— Да, Тамара Леонидовна.

Тамара Леонидовна не сказала ничего. Просто положила руку на плечо Веры, на секунду, и пошла в свой угол.

Вера посмотрела ей вслед. Тамара Леонидовна за десять лет ни разу не дотрагивалась до Веры.

— Что-то она знает, Машенька, — сказала Вера тихо.

— Она всегда что-то знает.

— Это правда.

Полкан Ефимыч на коленях у Сони лениво махнул хвостом, в знак согласия.

✦ ✦ ✦

Особая Гостья сегодня не пришла. Это случалось — у неё бывали недели, когда работа в каком-то месте занимала её целиком. Вера привыкла. Закрыла кафе в девять. Маша к этому времени уже ушла домой.

Вера поднялась к себе наверх, в маленькую комнатку, в которой жила. Достала из ящика обе открытки. Положила на стол под лампу.

Первая, та, что пришла сегодня, лежала бок о бок с первой, от того же — той, что пришла в октябре с букетом, который Вера тогда тоже выбросила. Тексты были разные, почерк — один. Не от руки. Принтер, один и тот же шрифт. Этот человек не утруждал себя писать сам.

Это было показательно. Такие, как он, обычно любят форму — медленно, с нажимом, чернилами. А этот пользовался секретаршей или принтером. У него внутри что-то расшаталось.

Полкан Ефимыч поднялся по лестнице — он умел подниматься, когда хотел, — устроился на подушке рядом и посмотрел на стол.

— Полкан Ефимыч, — сказала Вера. — Этот мужик нас всех будет долго мучить.

Полкан Ефимыч прищурился. Это означало: я знаю.

Вера сложила обе открытки, убрала в ящик. Свет погасила.

И ноябрь продолжался.

Ноябрь продолжался.

Ноябрь. Глава шестая. Овсянка

В последнюю пятницу ноября Соня не пошла домой.

Это случилось без объявления и без сцены. Просто в восемь вечера, когда Маша должна была отвести её до подъезда (так бывало в Машины смены: Соня шла впереди, Маша на пять метров сзади, Маша делала вид, что это случайность, Соня делала вид, что не замечает), Соня посмотрела в окно — там уже было темно, и моросило, и фонарь у дуба гудел желтее обычного, — и сказала Маше:

— Можно я тут останусь?

— В смысле?

— В кафе.

Маша посмотрела на неё. Потом на Веру.

Вера была у стойки, протирала чашки. Услышала, не обернулась. Сказала:

— Соня, наверху есть свободная комната. Маленькая, с одним окном. Кровать застелена, я на той неделе постельное поменяла. Если хочешь, поднимайся, посмотри.

— Спасибо.

— Папа сегодня поздно?

— Он со среды дома не был.

Вера на секунду перестала протирать чашку. Потом продолжила.

— Тогда поднимайся. Я тебя утром не разбужу — суббота, спи сколько хочешь.

— Хорошо.

Соня надела рюкзак, медленно, как надевают что-то новое и тяжёлое. Пошла к лестнице — лестница была за стойкой, в подсобке, узкая, с одной голой лампочкой. Полкан Ефимыч встал со стула и пошёл за ней. Это означало: я тебя провожу до места, а потом, может, посплю там.

Маша стояла, не зная, что делать.

— Вер.

— Что, Машенька.

— Это нормально?

— Что нормально?

— Что она у вас остаётся.

Вера посмотрела на неё.

— Машенька. У ребёнка папа дома не был три дня. Где ей нормально?

Маша подумала.

— Понятно. А папа?

— А папа, я думаю, не заметит. Если заметит — мы что-нибудь придумаем. А пока — пусть спит у нас, там тепло.

— А у вас наверху как?

— Наверху, Машенька, у меня одна комната моя, одна комната свободная. Ванная, туалет, маленькая кладовая. Я там и живу. У меня давненько никто не оставался. Кроме Полкана Ефимыча.

— А Полкан Ефимыч у вас в которой?

— А Полкан Ефимыч сам решает.

Маша слабо улыбнулась.

— Я тогда пойду.

— Иди. До завтра.

Маша оделась, накинула капюшон, ушла. Вера закрыла за ней дверь, повернула табличку на «Закрыто», выключила вывеску. Неон погас.

Подошла к окну, посмотрела на дуб. Дуб стоял тёмный и пустой — листьев почти не осталось, они все лежали на асфальте, мокрые, чёрные. Декабрь начнётся в понедельник, подумала Вера. Что-то будет.

Поднялась наверх.

Наверху был коридор — короткий, с тёплыми деревянными стенами, обшитыми старой вагонкой ещё в советское время и за столько лет потемневшей до медового оттенка. Стены пахли деревом, чуть-чуть кофе из кафе внизу, и ещё чем-то неуловимым — может быть, корицей, потому что Вера хранила корицу в маленькой банке на кухонной полке, и банка иногда была неплотно закрыта.

В коридоре висела одна лампа под жёлтым абажуром, и в этом свете всё казалось чуть теплее, чем было на самом деле.

Полкан Ефимыч сидел у двери в свободную комнату. Дверь была приоткрыта. Внутри тихо.

Вера прошла мимо, в свою комнату. Из шкафа достала плед — большой, тяжёлый, шерстяной, бабушкин. Точнее, чьей-то бабушки — Вера его получила в восьмидесятые от Серафимы, тогда ещё совсем молодой аспирантки-фармаколога, которая позже стала профессором Серафимой Андреевной. Плед был старше Серафимы и до неё был ещё чей-то. Тёплый, тяжёлый, пах сухой лавандой — Вера в него зимой клала мешочек, чтобы моль не лезла, и лаванда так за десятилетия в шерсть и въелась.

Достала ещё одну вещь — маленькую плюшевую собаку, рыжую с чёрным носом. Игрушка лежала у Веры в шкафу неизвестно сколько лет; принесла её когда-то одна посетительница, забыла, и не вернулась. Собака не была никому нужна, но и выкидывать было жалко. Сегодня, как оказалось, она ждала своего часа.

С пледом и собакой Вера пошла в свободную комнату.

Свободная комната у Веры была маленькая, метров десять. Обои на стенах — старенькие, в маленький розовый цветочек, выцветшие до почти серого. Кровать у стены, узкая, односпальная, с деревянным изголовьем. Над кроватью — полочка с тремя книгами, которые когда-то здесь оставила Маша и забрать забыла. Окно с белой занавеской. Старый комод. Один торшер с абажуром в форме ромашки. И всё.

Вера всегда считала, что комната пустоватая. Сегодня впервые подумала, что, может быть, не пустоватая, а ждущая.

Соня сидела на краю кровати, в куртке, с рюкзаком на полу. Не разделась. Просто сидела и смотрела в окно. В окне виднелся кусок крыши соседнего дома и небо, которое в ноябре в восемь вечера уже было ночным.

— Соня.

— Да.

— Куртку сними. Тут тепло.

— Я сейчас.

Вера положила плед в ноги кровати, аккуратно. Плюшевую собаку посадила на подушку — не в центр, а чуть сбоку, так, как сажают игрушки те, кто помнит, что в детстве у игрушек должно быть своё место.

Соня посмотрела на собаку.

— Это кому?

— Тебе. Если хочешь.

— Откуда?

— Лежала у меня в шкафу. Кто-то её здесь оставил давно, я не помню кто. Я её хранила — думала, кому-нибудь пригодится. Вот, кажется, пригодилась.

Соня осторожно дотронулась до собаки, как трогают что-то хрупкое.

— Как её зовут?

— Никак. Никто не успел придумать.

— Можно я придумаю?

— Можно.

— Я подумаю.

— Думай.

Вера села на стул напротив кровати — в комнате был один стул, у окна, на нём раньше лежали Машины забытые вещи. Сейчас Вера их убрала.

— Соня. Завтра суббота, в школу не надо. Я открываюсь в полвосьмого, могу тебе завтрак сделать. Или ты сама — если рано встанешь.

— Я могу сама.

— Хорошо. Кухня внизу, в кафе. Спускайся через подсобку — лестница та же. На полке слева, в синих банках, — хлопья, овсянка, сахар. Молоко и масло в холодильнике. Бери что хочешь, ничего не спрашивай. Свет в кафе включается у двери в подсобку, выключатель снизу.

— Хорошо.

Соня помолчала. Потом сказала тише:

— Я раньше маме завтрак делала.

— Я думаю, ты хорошо это умеешь.

— Я не знаю, хорошо или нет, но маме нравилось, как я готовлю.

— Это и есть хорошо.

Соня снова замолчала. Сняла куртку — наконец, — и Вера увидела то, что подозревала уже месяц: рукава кофты, надетой под куртку, были коротки. Сильно. Запястья торчали голые, серые, тонкие. Кофта была летняя, тонкая, явно не по сезону.

И джинсы тоже короткие. И носки разные.

Вера не подала виду. Только подумала, что у Сони завтра выходной и неплохо бы попросить Машу выйти на дополнительную смену.

— Плед видишь? — сказала она вслух. — Тяжёлый, шерстяной, под ним очень тепло, иногда даже жарко. Если будет жарко, скинь.

— Поняла.

— Ванная справа от лестницы. Там зубная щётка в коробочке, новая лежит, на всякий случай.

— Спасибо.

— И ещё. Если ночью будет страшно — Полкан Ефимыч с тобой. Если совсем страшно — моя дверь дальше по коридору, не заперта. Можно постучать. Можно просто зайти.

Соня кивнула. Глаза у неё были блестящие, но она не плакала.

— Спокойной ночи, Соня.

— Спокойной ночи, Вера.

Вера вышла, закрыла дверь, не до конца, на щёлочку. Полкан Ефимыч проскользнул внутрь — это означало: я тут останусь, не возражаю.

Соня осталась одна. Села под одеяло — большой плед накрыл её до подбородка. Полкан Ефимыч устроился у её ног, тёплый, тяжёлый.

В голове у Сони шёл спокойный счёт. Так в голове идёт счёт у любого ребёнка, который вырос в доме, где не было лишнего: что за это придётся отдать. Соня знала, что просто так у чужих не бывает. У неё было правило, которое сложилось как-то само: если тебе что-то дали, надо это отработать, иначе потом будет хуже. Поэтому Соня лежала и думала о том, что будет делать.

Полы мыть. Это первое — она это умела. И в кафе, и наверху. Она встанет рано, до открытия, и будет мыть всё. У них должны быть полы, тряпки, ведро. Если нет — она спросит. Стаканы протирать она тоже умеет. Стулья, столы, стойку. Пыль вытирать. Если что-то ещё — она научится.

«Я отработаю, — сказала Соня про себя плюшевой собаке. — Не бойся.»

Собака не возражала.

И ещё Соня подумала: завтрак. Завтрак она всегда варила маме, потому что мама поздно вставала. Вера, наверное, тоже не любит готовить с утра — так делают взрослые, которые работают много. Это значит, что и здесь Соня будет готовить. Это будет её часть. Она знала овсянку, омлет, чай и кашу. Этого, возможно, хватит, чтобы отплатить за жильё. Может быть, её не прогонят.

Соня закрыла глаза. Полкан Ефимыч мурлыкал. Под пледом было тяжело и тепло, и это было новое чувство, которому Соня пока не знала названия.

Вера пошла в свою комнату. Села на кровать, не раздеваясь. Посмотрела на стену, на которой висела одна-единственная фотография — старая, чёрно-белая, без людей: просто дерево и часть забора. Никто не знал, что это и где, кроме Веры, но Вера никому её не показывала.