Кафе «Под дубом»

— Она зашла, — зашептала Маша, — я ей говорю, давайте сюда, тут другое место, она говорит, нет, я тут сяду. И всё. Я растерялась.

Вера посмотрела на девочку.

Девочка смотрела в окно. У неё было лицо ребёнка, который давно живёт как взрослый. Из рукава куртки выглядывал краешек ещё одной куртки — она надела две, одна под другую.

Полкан Ефимыч сидел на полу у её ног и смотрел на неё снизу вверх, не отрываясь. Это случалось редко.

Вера подошла. Не за стойку — к девочке. Опустилась на корточки рядом со стулом, чтобы их глаза были на одном уровне.

— Здравствуй.

Девочка её увидела как будто издалека. Кивнула.

— Меня Вера зовут.

— Я знаю.

— А тебя?

— Соня.

— Соня, ты булочку ешь?

Соня посмотрела на булочку. Покачала головой.

— Я не знаю, можно ли.

— Можно.

— Маша сказала, она для дедушки была.

— Дедушка не придёт.

Соня кивнула. Не удивилась. У неё было лицо человека, который вообще удивляется редко — слишком много знает в свои тринадцать.

— Тогда я съем.

— Съешь.

Соня взяла булочку обеими руками, как берут что-то очень важное, и стала есть очень медленно. Полкан Ефимыч смотрел вверх. Соня отщипнула маленький кусочек, протянула вниз. Полкан Ефимыч булочки не ел никогда. В этот раз — взял. Сел и стал жевать.

Маша сзади тихо ахнула.

Вера встала. Вернулась за стойку. Маша зашептала:

— Вера, это что вообще такое. Полкан Ефимыч мак не ест, я ему позавчера давала, он мне руку чуть не отгрыз.

— Мак иногда ест, — сказала Вера. — В виде исключения.

— А она кто?

— Соня.

— Это понятно, что Соня. А в смысле — кто?

Вера посмотрела на девочку. Соня ела булочку, смотрела в окно. На стекле от её дыхания запотевал маленький круг.

— Она наша теперь, Машенька.

Маша на это ничего не сказала, потому что отвечать тут было не на что.

Вера налила себе кофе. Подошла к окну, стала рядом с дубом, точнее — с тем местом, где дуб стоял за стеклом. Дуб стоял. С него медленно слетел один лист. Вера лист не подняла — он упал по ту сторону окна, ей не достать.

Соня доела булочку. Допила чай — Вера это отметила: правило про не оставлять в чужом доме недопитого она, оказывается, тоже знала, хотя ей никто не говорил. Потом достала из рюкзака учебник и тетрадку, разложила на столе и стала делать уроки.

Полкан Ефимыч запрыгнул на стул напротив — на гостевой, который стоял у окна на случай, если кто-то к Ивану Сергеевичу подсядет, чего никогда не случалось, — и лёг там, как будто это было его место от рождения. Соня на него посмотрела один раз, чуть улыбнулась — впервые за всё это время — и продолжила писать.

Вера стояла у стойки и смотрела на них.

В окне над дубом небо было всё тем же — серое с жёлтой полосой. Где-то на вокзале объявили электричку до Москвы. В кафе пахло маком и чаем.

«Странный день», — сказала Вера про себя, цитируя Ивана Сергеевича.

И добавила, тоже про себя:

«Спасибо, Иван Сергеевич. За место для неё.»

✦ ✦ ✦

Особая Гостья пришла вечером.

Не в шесть, как обычно, — в восемь. Соня уже ушла домой час назад: Вера её одну не отпустила, проводила сама — подъезд оказался третий по улице Гагарина, девятая квартира, дверь обитая дерматином, на двери две щеколды снаружи. Вера ничего не сказала, отметила в голове.

Когда колокольчик звякнул иначе, Вера была одна.

— Ты сегодня без работы? — спросила она, не оборачиваясь.

— Сегодня — нет.

— Иван Сергеевич…

— Я знаю. Я была там в шесть утра.

Вера обернулась. Особая Гостья стояла у двери, не сняв пальто. Полкан Ефимыч сидел у её ног, мурлыча так, как мурлычет только для неё.

— Как он?

— Хорошо. Спокойно. Он мне сказал «спасибо». Не все так говорят.

— Он у нас был хорошо воспитан.

— Да.

Они помолчали. Особая Гостья сняла пальто, повесила на крючок, прошла к своему столу у стены. Вера уже несла кофе.

Они сели.

— Я видела сегодня девочку, — сказала Особая Гостья.

— Соню.

— Соня.

— Что ты про неё видишь?

Особая Гостья отпила кофе. Долго не отвечала.

— Я вижу, что у неё есть время, — сказала она наконец. — Не сегодня. Не завтра. Не в этом году. Но не очень много.

Вера кивнула.

— Я тоже это вижу.

— Что будешь делать?

— Не знаю, — сказала Вера. — Пока — кормить её.

— Этого недостаточно.

— Знаю.

Они посидели ещё.

— Скажи мне одну вещь, — попросила Вера.

— Скажу, если знаю.

— Это её отец?

Особая Гостья посмотрела на Веру долго.

— Да.

— Хорошо.

Вера встала, унесла свою чашку на стойку. Помыла. Поставила. Вернулась.

— Я тебе скажу, — сказала Вера. — Я её отдавать не буду.

Особая Гостья посмотрела на неё.

— Я знаю.

Они помолчали. Полкан Ефимыч у Гостьи на коленях вздохнул во сне.

В окне небо наконец потемнело окончательно. Дуб под фонарём стоял мокрый. У вокзала прогудела последняя электричка.

И октябрь продолжался.

Октябрь. Глава третья. Человек с пирожком

Человек зашёл в кафе в три часа дня, в четверг, через полторы недели после похорон Ивана Сергеевича.

Соня в это время уже ушла из школы и сидела за своим столом — стол она освоила быстро, это был стол Ивана Сергеевича, и Полкан Ефимыч лежал на гостевом стуле напротив, положив подбородок на лапы, и смотрел, как она пишет в тетрадке. У Сони была математика. Соня математику не любила, но писала ровным аккуратным почерком, и Полкан Ефимыч одобрительно жмурился каждый раз, когда она правильно складывала.

Маша протирала стаканы. Тамара Леонидовна сидела в дальнем углу, читала «Доктора Живаго» в десятый раз и ни на кого не смотрела.

Колокольчик звякнул.

Полкан Ефимыч поднял голову.

Это Вера заметила сразу, потому что Полкан Ефимыч за последние две недели голову поднимал три раза: один раз — когда зашла Соня в первый день; второй — когда Особая Гостья пришла во вторник; третий — сейчас.

Она обернулась.

В дверях стоял мужчина лет сорока. Среднего роста, среднего сложения, в обычной куртке. Лицо тоже среднее — не запоминающееся. Если бы Вера через час попыталась его описать Журавлёву, она бы сказала «обычный, лет сорок» и больше ничего, и это было бы нечестно по отношению к Журавлёву, потому что мужчина был обычный слишком обычный. Так старается выглядеть только тот, чья работа — не запоминаться.

Полкан Ефимыч, не торопясь, спрыгнул с гостевого стула, прошёл по залу, не глядя на вошедшего, и ушёл в подсобку. Соня этого, кажется, не заметила.

Маша заметила. Маша Полкана Ефимыча знала.

— Здрасьте, — сказала она вошедшему, и в её «здрасьте» была лёгкая настороженность, которой обычно не бывает.

— Здравствуйте, — сказал мужчина. Голос у него был тоже средний.

Он осмотрел зал. Не быстро, не медленно. Ровно. Зацепился глазами за Соню, скользнул мимо. Остановился на Тамаре Леонидовне. Тамара Леонидовна, не отрываясь от Пастернака, сказала:

— Молодой человек, я тут давно. Меня видели многие.

Мужчина чуть улыбнулся. Прошёл к стойке.

Вера в этот момент уже стояла у кофеварки и что-то с ней делала — поправляла прокладку, или делала вид, что поправляет. Кофеварка шипела довольно. Вера обернулась только когда мужчина встал перед ней.

— Здравствуйте, — сказала она.

— Здравствуйте. Вы хозяйка?

— Я.

— Вас, кажется, Верой зовут.

— Кажется, да.

Они посмотрели друг на друга секунду. У него были серые глаза. Совсем не злые. Это в Верином опыте был первый признак — по-настоящему злые глаза бывают у тех, кто ещё переживает по поводу своей работы. У этого глаза были спокойные.

— Что желаете? — спросила Вера.

— Кофе. Чёрный. И что у вас есть из выпечки.

— Маковая, творожная, корица. И пирожок с капустой.

— Пирожок с капустой.

— Хороший выбор.

Она налила кофе. Достала пирожок — он был тёплый, с утренней партии, Вера их сама пекла. Положила на тарелку. Принесла к столу, который мужчина уже выбрал — у стены, спиной к стене, лицом ко входу. Профессиональный выбор, заметила Вера; но это и так было ясно.

— Платить сейчас или потом?

— Потом.

— Хорошо.

Она пошла обратно за стойку. Маша смотрела на неё круглыми глазами. Вера слегка покачала головой: всё в порядке.

Маше это в порядок не верилось, но Маша знала, что когда Вера качает головой, лучше не спорить. Маша вернулась к стаканам.

Тамара Леонидовна подняла глаза от книги, посмотрела на мужчину, посмотрела на Веру, чуть-чуть кивнула — Вере, не ему — и вышла. Тихо, спокойно, оставив на столе деньги под чашкой. Это был знак: Тамара Леонидовна тоже видела. Тамара Леонидовна выходила, когда чуяла, что лучше выйти.

Соня писала в тетрадке. Она ничего не заметила, и это было хорошо.

Мужчина пил кофе. Откусил кусочек пирожка. Пожевал. Отпил ещё кофе.

— Очень вкусный пирожок, — сказал он, не повышая голоса, ни к кому конкретно.

— Спасибо, — сказала Вера от стойки. — Я сама пеку.

— Вижу.

Он ел медленно. Вера за это время вытерла стойку, поправила булочки под стеклом, проверила сахарницы. Потом подошла к нему, со своей чашкой чая. Села напротив. Не за стол — на соседний стул, как с женщиной про какао. Боком к нему.

— Машенька, — сказала Вера, не оглядываясь, — ты не сходишь к Соне, помоги ей с математикой? Ты же на филфаке, ты в математике слабенькая, но в среднем балльном смысле сильнее, чем шестой класс.

Маша поняла. Маша сразу поняла. Маша подошла к Соне, села рядом, сказала: «Соня, давай я с тобой посижу, я сегодня грустная.» Соня кивнула, подвинула ей тетрадку. Они оказались в дальнем углу, спиной к стойке.

Мужчина это заметил.

— Это разумно, — сказал он Вере.

— У меня тут дети.

— Я вижу.

Они помолчали.

— Вас как зовут? — спросила Вера.

— Какая разница.

— Никакой, — согласилась она. — Просто чтобы было удобнее разговаривать.

— Андрей.

— Андрей. — Вера кивнула. — Андрей, у вас руки трясутся.

Он посмотрел на свои руки. Они немного тряслись. Совсем чуть-чуть, но он сам этого не замечал.

— Это от голода, — сказала Вера. — Или от того, что вы здесь по работе?

Андрей долго на неё смотрел. Потом сказал:

— И то, и другое.

— Когда вы ели?

— Вчера.

— Возьмите ещё пирожок. У меня их много, вечером выкину.

— Спасибо, не надо.

— Андрей. Возьмите пирожок.

Что-то в её голосе было такое, что он встал, пошёл к стойке сам, выбрал ещё один пирожок — на этот раз с яблоком, — взял тарелку и вернулся. Вера за это время не сдвинулась с места.

— Ешьте, — сказала она.

Он стал есть. Ел уже не так медленно. Был, видимо, действительно голодный.

— Кто вас прислал? — спросила Вера буднично, как спрашивают, куда человек едет в отпуск.

Андрей чуть не подавился. Допил кофе, чтобы пирожок прошёл.

— Это, — сказал он, — обычно так не работает.

— Я знаю. Извините. Я устала за месяц, у меня соседа похоронили на той неделе, девочка вот пришла, вы — третий за две недели, кто что-то от меня хочет. Я хочу побыстрее.

Андрей посмотрел на неё ещё дольше, чем в первый раз.

— Вы серьёзно сейчас? — спросил он.

— Серьёзно. Сколько вам обещали?

— Вера.

— Что?

— Я не знаю, как вы устроены.

— Это нормально. Я тоже не до конца знаю.

— Меня предупреждали, что вы странная.

— Кто предупреждал?

Андрей молчал. Доел пирожок. Вытер рот салфеткой — салфетку аккуратно сложил, положил на тарелку, не комкая. Это Вера тоже отметила: профессионал. У профессионалов всегда что-то такое — манеры, которые они не могут отключить. Вилку держат правильно, дверь придерживают, салфетку не комкают.

— Я не знаю, — сказал он наконец. — Мне дали задание через посредника. Я с заказчиком не встречаюсь.

— А посредник кто?

— Тоже посредник.

— Понятно.

Они посидели.

— Мне сказали, — продолжил Андрей, как будто решился, — что вас не возьмёт обычное. И поэтому мне дали вот это.

Он медленно полез во внутренний карман куртки. Вера не пошевелилась. Достал не пистолет — маленькую склянку, стеклянную, тёмную, с пробкой. Поставил на стол между ними.

— Что это?

— Мне сказали, что это сработает.

— Сработает в смысле — убьёт меня?

— Да.

— Андрей. Покажите.

Он подвинул склянку к ней. Вера взяла, открыла пробку, понюхала. Закрыла глаза. Понюхала ещё раз. Закрыла обратно.

— Это, — сказала она задумчиво, — настойка из чего-то очень старого. Я такого запаха давненько не ощущала. Где они это взяли?

— Я не знаю.

— Любопытно.

Она поставила склянку обратно на стол. Сидела, смотрела на неё.

— Андрей, — сказала Вера. — Скажите честно. Вы сегодня собирались мне это в кофе?

— Собирался.

— А почему не подсыпали?

Он подумал.

— Не знаю. Я как-то… не успел. Вы вышли из-за стойки, и я подумал, что лучше после второго пирожка.

— Перфекционист.

— Возможно.

— У меня тоже бывает.

Они опять помолчали.

— Ну хорошо, — сказала Вера. — Давайте так. Вот склянка. Я её сейчас уберу к себе. Вы пирожки доели, кофе попили. С вас триста двадцать рублей.

— Вера.

— Что?

— Меня ждёт человек на улице. Если я выйду без подтверждения, что вы…

— Что я мертва.

— Да.

— А подтверждение какое?

Он замялся.

— Фотография.

— Андрей.

— Что?

— Это всё унизительно. У вас фотоаппарат с собой?

— Телефон.

— Ну хорошо. Сейчас сделаем.

Вера встала. Прошла за стойку. Достала маленькую склянку из-под ванилина, пустую, помыла, налила в неё что-то из чайника — обычный остывший чай. Закрыла. Подошла обратно.

— Эту склянку, — сказала она, — отдадите тому, кто послал. Скажете, что подсыпали. Я выпила. Я упала. Вы вышли. Всё.

— А фотография?

Вера легла на пол.

Она легла спокойно, не торопясь, как ложатся в свою постель уставшие после долгого дня люди. На бок. Глаза приоткрыты, но не двигаются. Рот чуть приоткрыт. Она это умела. У неё на это, как и на многое другое, был большой опыт.

— Снимайте, — сказала она, не двигая губами.

Андрей долго стоял.

Потом достал телефон и сфотографировал.

— Со вспышкой, — сказала Вера, не двигая губами, — лицо лучше выйдет. У них там, наверное, свет плохой.

Он сделал ещё одну фотографию со вспышкой.

— И с другого ракурса.

Он сделал и с другого.

Вера встала, отряхнула фартук.

— Спасибо. Покажите.

Он показал. Получилось убедительно. Вера на полу выглядела действительно мертво. У неё это получалось с юности, когда пришлось делать впервые.

— Хорошо. Идите.

— Вера.

— Что?

Он положил телефон на стол. Долго смотрел на неё.

— Зачем вы это делаете?

— Что — это?

— Меня отпускаете.

Вера села на стул, на котором только что сидел Андрей. Чашка ещё была тёплая — кружочек снизу не успел остыть.

— Андрей, — сказала она. — Вы голодный. У вас руки трясутся. Вы профессионал, и это видно. И вы с собой принесли склянку, в которой что-то очень старое и страшное. Я не знаю, что у вас за жизнь, но эта склянка означает, что в неё кто-то вложил много времени и денег, и значит, вас ценят, и значит, вам платят, и значит, вы это делаете не первый раз. И всё равно вы голодны со вчера.

Он молчал.

— Поэтому я не думаю, что у вас всё хорошо. И мне жалко.

— Это не аргумент.

— Не аргумент. Просто причина.

Они посмотрели друг на друга.

— Я могу вернуться, — сказал Андрей. — Не сегодня. Через год.

— Не вернётесь.

— Почему вы так уверены?

— Потому что вы сейчас уйдёте отсюда с фотографией мёртвой женщины и со склянкой, в которой больше нет того, чем меня травили. Тот, кто вас послал, получит подтверждение. Вы получите деньги. И вы исчезнете. Если у вас есть голова — а она у вас есть, — вы исчезнете куда-нибудь, где вас не найдут. И этим закроется ваша история со мной.

— А ваша со мной?

Вера долго думала.

— Закроется, — сказала она. — Если хотите.

— Я хочу.

— Тогда закрылась.

Он кивнул. Потянулся к карману. Вера остановила:

— За пирожки и кофе не платите. Считайте, что вы их у мёртвой женщины украли.

Он улыбнулся — впервые за весь разговор. Улыбка у него была очень человеческая, и Вера это запомнила, хотя обещала себе не запоминать.

— Вера, — сказал он. — Я хотел спросить.

— Спрашивайте.

— А вас правда нельзя?..

— Можно. Просто склянкой не получится.

— А чем?

— А вот этого, — сказала Вера, — никто пока не угадал. И слава богу.

Андрей кивнул. Подошёл к двери. Обернулся.

— Спасибо за пирожки.

— Заходите ещё.

— Не зайду.

— Тогда удачи.

Он вышел. Колокольчик звякнул как обычно — без энтузиазма.

Вера осталась сидеть. Через минуту в подсобку посмотрел Полкан Ефимыч, оценил обстановку, вышел, прошёл к ней через зал, запрыгнул на стол — на это у него обычно было запрещение, но Вера сегодня не возражала, — и улёгся, положив подбородок на её руку.

— Полкан Ефимыч, — сказала Вера. — Вы видели?

Полкан Ефимыч промолчал.

— Если кто-то ещё придёт — вы мне сразу скажите. Не как сегодня, а раньше. Договорились?

Полкан Ефимыч закрыл глаза. Это был знак согласия.

В углу Соня и Маша всё ещё сидели над тетрадкой. Соня смеялась — тихо, но смеялась — над чем-то, что Маша ей говорила про дроби. Это было редкое зрелище, и Вера на секунду перестала думать про склянку.

— Машенька, — сказала Вера через зал. — Ты сегодня после смены свободна?

— Да.

— Поужинаешь у меня?

— А что будет?

— Что-нибудь будет.

— Тогда ладно.

Соня посмотрела на Машу, потом на Веру.

— А я могу?

Вера с Машей переглянулись. Маша чуть кивнула.

— А ты можешь, — сказала Вера. — Если папа отпустит.

— Папа сегодня поздно.

— Тогда можешь.

Соня снова склонилась над тетрадкой. Полкан Ефимыч у Веры на руке вздохнул удовлетворённо.

✦ ✦ ✦

Вечером, когда Соню Маша всё-таки отвела домой ровно за десять минут до того, как, по словам Сони, должен был вернуться отец, и Маша тоже ушла, и кафе осталось пустым, — Особая Гостья пришла раньше обычного.

— Я почувствовала, — сказала она с порога.

— Что почувствовала?

— Что меня сегодня могли позвать. И не позвали.

Вера налила ей кофе.

— Не позвали. Я обошлась.

— Расскажи.

Вера рассказала. Про Андрея, про склянку, про фотографию на полу.

Особая Гостья слушала. Когда Вера закончила, помолчала.

— Покажи склянку.

Вера достала. Особая Гостья взяла её в руки. Не открывала. Просто подержала.

— Это старое, — сказала она. — Это из тех вещей, которых не должно быть в обычных руках. Кто-то достал им это за деньги.

— Знающий?

— Слишком знающий. У нас с этим кем-то будет потом разговор.

— А заказчик?

— Заказчик обычный. Самый обычный. От этого хуже.

Они посмотрели друг на друга.

— Они меня ищут, — сказала Вера.

— Меня.

Вера кивнула. Это было очевидно с первого дня — ещё с той женщины с какао, ещё со «странного дня» Ивана Сергеевича. С самого начала.

— Что мне делать со склянкой?

— Не выливай. Это нельзя выливать в землю. Дай мне.

Вера дала. Особая Гостья опустила склянку в карман пальто.

— Я её отнесу туда, где она перестанет быть.

— Спасибо.

— Это моя работа.

— Это в этот раз твоя работа.

Особая Гостья посмотрела на неё долгим взглядом. И — впервые, и Вера это отметила, — улыбнулась. Не глазами, как всегда, а губами. Чуть-чуть.

— В этот раз — моя.

Они сидели до позднего вечера. Полкан Ефимыч устроился у Гостьи на коленях. Дуб за окном стоял жёлтый и мокрый. Где-то в городке, в третьем подъезде по улице Гагарина, в девятой квартире, Соня делала уроки, а её отец сидел на кухне и пил, и не знал, что в этот вечер у девочки появилось место, в котором её ждут.

И октябрь продолжался.

Ноябрь. Глава четвёртая. Что Соня сказала Полкану Ефимычу

В ноябре светало позже.

Это было первое, что заметила Вера — в начале месяца, открыв кафе утром в семь тридцать, она зажгла фонарь над дверью, потому что без фонаря дуб стоял в темноте как чёрный столб, без формы. С фонарём — был дубом. Жёлтых листьев на нём почти не осталось, последние лежали под ногами и постепенно становились коричневыми, потом серыми, потом землёй.

Сегодня, седьмого ноября, шёл первый снег.

Не настоящий — мокрый, нерешительный, такой, который к обеду растает и никто его не вспомнит. Но всё-таки снег. Полкан Ефимыч это понял раньше, чем Вера: он сегодня не пошёл на свой утренний обход коридора (у него был обход, два раза в день, по часам), а остался на стуле под пледом, вытянув одну лапу из-под ткани, как старичок из-под одеяла.

— Полкан Ефимыч, — сказала Вера, проходя мимо. — Вы манкируете.

Полкан Ефимыч закрыл глаза, чтобы Вера ушла.

В восемь пятнадцать стул Ивана Сергеевича был пуст, как был пуст уже месяц. Маковая булочка из левого ряда лежала под колпаком стекла. Вера по привычке её клала каждое утро. Никто её не покупал. Вечером Вера её отдавала Полкану Ефимычу или выбрасывала — это зависело от настроения Полкана Ефимыча.

Иван Сергеевич, конечно, не видел этого ритуала и не мог увидеть. Но Вера не считала, что её работа — делать только то, что кто-то увидит. Иначе бы она бросила её давным-давно.

В восемь двадцать две зашла Маша.

— Доброе.

— Доброе, Машенька.

Маша сегодня была не в наушниках. Это случалось редко — обычно она входила в кафе под музыку и снимала наушники только ближе к девяти, когда первая волна спадала. Сейчас она их не надела с порога.

Вера это отметила и не стала спрашивать. У Маши был свой темп — если ей нужно было что-то сказать, она говорила; если нет, не нужно было её тянуть.

Маша разделась, повесила куртку, надела фартук, завязала волосы. Подошла к стойке.

— Вер.

— Что, Машенька.

— Мне сегодня ночью звонили. Часа в два. С незнакомого номера.