Кафе «Под дубом»

Вера не торопилась.

— И что сказали?

— Мужчина. Спросил, работаю ли я в «Под дубом». Я сказала «да». Он сказал «спасибо», положил трубку.

— Спасибо?

— Просто «спасибо». Голос вежливый. Не пьяный, не злой, ничего такого. Просто проверял.

Вера молчала. Помешала ложечкой в своей чашке. Кофе в чашке был уже холодный — Вера налила его в семь тридцать и забыла выпить, как обычно.

— Машенька, — сказала Вера. — Запиши номер.

— Я записала.

— Покажи.

Маша показала. Вера посмотрела, кивнула, как кивают на номер, который ничего не сообщает: восемь, девять, восемь, не московский, не питерский, никакой. Симка одноразовая, скорее всего.

— Если ещё позвонит — не отвечай. Если будут спрашивать через интернет, через знакомых — ничего не говори. Если кто-то будет тебя ждать у дома — звони сразу Журавлёву. Записывай его номер на всякий случай.

— У меня есть.

— Запиши ещё раз.

Маша записала. Вера записала свой собственный — на отдельном листочке. Маша взяла оба, сунула в задний карман.

— Что это, Вер?

Вера посмотрела на неё. Машу нельзя было обмануть до конца. Маша хоть и была двадцати лет от роду, но в двадцать уже понимают, что в мире что-то происходит, и понимают, когда взрослые пытаются от тебя отделаться.

— Это, Машенька, у нас тут одна ситуация в фоне. Я тебе её всю не расскажу, потому что если расскажу — ты в ней окажешься, а тебе это не нужно. Ты пока сделай так, как я сказала, и не думай про это много. Если что-то будет — я тебя предупрежу первой.

Маша кивнула. Не настаивала. Это её и спасало в жизни — она знала, когда не нужно настаивать.

К девяти утренняя волна схлынула — последние на московскую электричку взяли свои капучино и убежали, и в зале стало тихо. В девять зашла Тамара Леонидовна, с книгой, без слов, в свой угол. Тамара Леонидовна сегодня читала Шаламова, Вера это увидела по корешку. Шаламова Тамара Леонидовна читала, когда у неё внутри было тихое горе, которое не хотелось называть. Вера налила ей чай чуть крепче обычного и принесла к столу.

— Тамара Леонидовна.

— Вера, спасибо.

И всё.

В одиннадцать с чем-то у дуба остановилась машина. Вера её увидела — большая, чёрная, не местная. Из неё вышел мужчина в пальто, постоял у дуба, посмотрел на кафе, не зашёл, сел обратно в машину и уехал.

Вера подошла к окну, посмотрела вслед. Полкан Ефимыч с своего стула чуть поднял голову — не вставая, для экономии — и тоже посмотрел.

— Ну вот, — сказала Вера ему. — Это уже не наёмники.

Полкан Ефимыч прижал уши на полсекунды и опустил их обратно. Это означало: я понял, я в курсе, не надо мне объяснять.

Ничего больше не произошло. Машина уехала в сторону Москвы. Вера подумала и не стала звонить Журавлёву — Журавлёв не любил, когда ему звонят без конкретики, и потом он сам зайдёт на обед.

В половине первого вернулась Маша из подсобки — относила мусор. Сказала, садясь у стойки:

— Вер, у меня вопрос.

— Что.

— Та женщина.

— Какая.

— Которой я возила в прошлый вторник. На улицу Лермонтова.

Вера налила Маше чай.

— Что с ней?

— Она не там больше живёт.

— Откуда знаешь?

— Сегодня по дороге проходила мимо. У её подъезда стоял мужчина и звонил в её квартиру. Долго звонил. Я не подходила, я с другой стороны улицы шла. Просто смотрела. Он постоял, ушёл. А я зашла в подъезд, посмотрела на двери — у неё другая дверь теперь. Старая дверь была белая, новая металлическая. Значит, переехала, и быстро.

Вера слушала.

— Я её спросила, когда её последний раз видела. Где она теперь. Она сказала «не у вас в районе». Так и сказала — «не у вас в районе». Я её больше не спрашивала. Она дала мне адрес для сегодняшней доставки — другой совсем, на Гоголя. Но Вер.

— Что, Машенька.

— Я думаю, это связано с тем звонком. Который мне был ночью.

Вера долго смотрела на Машу.

— Машенька, — сказала Вера. — Ты сегодня доставку не повезёшь.

— Почему?

— Я повезу.

— Вы же занятая.

— Я повезу.

Маша поняла. Не обиделась. Сняла фартук, помогла Вере собрать заказ — чай Веры в термосе, два пирожка с капустой, маленький кулёк с печеньем. Вера всё положила в обычный пакет с логотипом «Под дубом», добавила чек, вышла.

— Маша, — сказала на пороге. — Я скоро вернусь. Если кто-то зайдёт и будет меня спрашивать — отвечай как обычно. Я хозяйка, ты тут работаешь, я уехала по делам, когда буду — не знаешь. Если начнут лезть с другими вопросами — иди в подсобку, скажешь, что нужно отдать заказ, и звонишь Журавлёву. Не мне — Журавлёву. У него номер запиши прямо сейчас.

— Поняла.

— Если будет страшно — тоже Журавлёву, не геройствуй.

— Поняла.

— Полкан Ефимыч за тобой присмотрит.

Маша слабо улыбнулась. Полкан Ефимыч с своего стула посмотрел на неё взглядом, в котором было всё, что нужно: понимание, готовность, чуть-чуть скуки. Он работал.

Вера ушла.

✦ ✦ ✦

Соня пришла в кафе в три двадцать, как всегда. Маша поставила перед ней какао и кусок коричной булочки, как ставила Вера. Соня кивнула и села на свой стул — стул Ивана Сергеевича.

Полкан Ефимыч был единственный, кто сегодня изменил привычку: вместо того, чтобы лечь напротив на гостевой стул, он встал, прошёл по полу к Соне и запрыгнул ей на колени. Соня замерла. Полкан Ефимыч устроился, повернулся, и положил свою рыжую голову на её рукав.

Маша на это посмотрела через стойку и не комментировала.

Соня сидела, не двигаясь, потому что Полкан Ефимыч у неё на коленях значил больше, чем все взрослые слова дня. Через десять минут она протянула одну руку, очень осторожно, и положила ему на спину. Полкан Ефимыч начал мурлыкать — тихо, в горле, — и Соня закрыла глаза.

Маша мыла стаканы и наблюдала.

Через какое-то время — она потом точно не вспомнит, минут через двадцать или сорок — Соня заговорила.

Голос у неё был тихий-тихий, такой, что Маша его сначала не услышала, а потом услышала и замерла со стаканом в руке.

— Ну, — сказала Соня Полкану Ефимычу, — ты же видел.

Полкан Ефимыч продолжал мурлыкать.

— Ты же был. Когда мама ушла. Ты же был на дереве, я тебя видела. На дубе. Я сидела вот тут на земле, когда они ругались, и я смотрела наверх, и ты был на самой верхней ветке. Я тебя помню. У тебя такая же морда.

Маша поставила стакан очень тихо. Полкан Ефимыч мурлыкал.

— Ты тогда не пришёл ко мне. Ты сидел и просто смотрел. И я думала, что меня никто не видит, что нас никто не видит, а ты видел.

Соня помолчала.

— Папа сказал, что мама ушла. Он сказал ей — собери вещи. Она собирала. Я слышала. Они в доме, я во дворе. Я не хотела заходить. Я сидела на земле у крыльца и смотрела на тебя на дубе. А потом мама из дома кричала. А потом тихо. А потом папа вышел один. И сказал «ушла». А мама не вышла.

Полкан Ефимыч мурлыкал.

— Я подумала, что ты ушёл с мамой. Я не видела, чтобы ты слез с дуба. Я три дня тебя искала — может, ты на той же ветке. Тебя не было. Я думала, ты с мамой ушёл, что ты её повёл куда-то.

Долгая пауза.

— А ты тут.

Полкан Ефимыч поднял голову, посмотрел Соне в лицо, потом снова положил голову ей на руку.

— Ты тут, — повторила Соня. — А мама — нет.

Маша стояла за стойкой и не двигалась. Она поняла, что не должна сейчас попасть в Сонино поле зрения, что сейчас вообще ничего нельзя — не двигаться, не дышать. Она замерла, как замирают перед птицей, чтобы птица не улетела.

Соня молчала минут пять. Гладила Полкана Ефимыча. Смотрела в окно.

— Я не говорила это никому, — сказала она наконец, тихо. — Потому что папа сказал «никому». Папа сказал, что если я кому-то скажу, мама не вернётся. А я вот тебе сказала. Ты же не скажешь?

Полкан Ефимыч не ответил, потому что коты не лгут и не подтверждают пустых обещаний.

— Я думаю, — сказала Соня, — что мама уже не вернётся.

И тут она впервые за всё время заплакала. Не громко. Просто из глаз потекло, и она это не вытирала, и слёзы падали на Полкана Ефимыча, на его рыжую шерсть, и он не двинулся, потому что у него на это в его собственном кошачьем справочнике было правило: если ребёнок плачет, не двигайся.

Маша на стойке тихо плакала тоже, беззвучно, потому что было нельзя.

Через какое-то время Соня перестала. Вытерла лицо рукавом. Доела свою булочку. Открыла учебник и стала делать математику.

Полкан Ефимыч остался у неё на коленях ещё час.

✦ ✦ ✦

Когда Вера вернулась в шесть с чем-то — снег уже растаял, было темно, в окнах кафе горел жёлтый свет — Маша подошла к ней и тихо сказала:

— Вер. Соня сегодня говорила.

— С тобой?

— С Полканом Ефимычем. Я слышала.

Вера сняла куртку, повесила, повернулась к Маше.

— Что говорила?

Маша рассказала. Очень коротко, без украшений, почти точными словами Сони. У Маши была эта способность — когда нужно, рассказывать без отсебятины.

Вера слушала. Когда Маша закончила, Вера долго молчала.

— Спасибо, Машенька. Что услышала и не помешала.

— Я не знала, что делать.

— Ты сделала правильно. Идеально.

Маша кивнула.

— Вер.

— Что.

— Папа что-то сделал с её мамой, да.

— Да.

— Что нам делать?

Вера села на стул. Полкан Ефимыч с своего стула посмотрел на неё.

— Нам, Машенька, ничего особенного не нужно. Просто сделать, чтобы она у нас бывала. Ела. Уроки делала. Спала иногда. Дальше — посмотрим.

— И всё?

— И всё. Это уже много.

— А если папа что-нибудь сделает?

Вера подумала.

— Если папа что-нибудь сделает — у Журавлёва будет за что зацепиться. До тех пор — мы тут. Ты ей завтра скажи: если родители не возражают, может оставаться у нас подольше. Уроки тут делать. Ужинать. Я не лезу в чужие семьи — я просто говорю, что у меня есть угол.

— А если возражают?

— Машенька, — сказала Вера. — Не возражают.

Маша посмотрела на Веру.

— Вер.

— Что.

— Вы хороший человек.

Вера тихо засмеялась. Засмеялась, как смеются люди, которым только что сказали что-то слишком простое для их ситуации.

— Машенька, я просто забочусь о постоянных посетителях.

И пошла за стойку.

✦ ✦ ✦

Особая Гостья пришла поздно — около десяти, когда Маша уже ушла домой, и Соня уже была дома (Маша её отвела в обычное время и вернулась), и в кафе горела одна лампа над стойкой.

— У меня к тебе вопрос, — сказала Гостья, сев за свой стол.

Вера принесла ей кофе. Чашка после первой гостьиной встречи с ней становилась холодной не сразу — успевала несколько секунд побыть тёплой. Сегодня Вера почему-то это отметила.

Гостья посмотрела на её чашку.

— А ты сегодня сколько уже выпила?

— Третью.

— Вер. От большого количества кофе можно и помереть. Я знаю случаи.

— Ты их сама и забирала?

— Лично.

Они мельком улыбнулись друг другу. Это была их старая шутка.

— Спрашивай.

— Соня. Её мама.

— Что.

— Она у тебя, я знаю.

Вера посмотрела на Гостью.

— Когда?

— Год назад. Ноябрь, кажется. Семнадцатое.

Вера кивнула. Семнадцатое ноября — день, который Соня в кафе никак не отмечала, потому что ещё не знала.

— Сама?

— Нет.

Они помолчали.

— Больше ничего не скажу, — сказала Гостья. — Ты знаешь, я не за этим.

— Знаю.

Вера молчала. Кофе остывал.

И они сидели до полуночи, не торопясь и почти не разговаривая, и Полкан Ефимыч спал у Гостьи на коленях, и в окне был ноябрь, и за окном в темноте стоял старый дуб, который год назад с самой верхней ветки видел всё.

И ноябрь продолжался.

Ноябрь. Глава пятая. Эдуард Михайлович

Эдуард Михайлович появлялся в кафе раз в две недели. Сегодня прошло две.

Вера это поняла, увидев чёрный «Мерседес», который остановился у дуба в одиннадцать сорок пять — Эдуард Михайлович всегда приезжал перед обедом, потому что у него была стратегия: после разговора с Верой он шёл обедать, и ему важно было ей это показать. Чтобы она понимала, что у него будут другие важные дела.

— Машенька. Эдуард Михайлович приехал.

Маша подняла глаза от стаканов, посмотрела в окно.

— Опять?

— Опять.

— Я в подсобку?

— Сделай ему американо, потом — да, в подсобку. Я сама с ним разберусь.

— А может, я останусь?

— Нет.

— Почему?

Вера помолчала.

— Потому что он на тебя смотреть не будет, Машенька. Для него ты — мебель. А я не люблю, когда на тебя так смотрят.

Маша на это слегка улыбнулась, потом снова стала серьёзной.

— Он плохой?

— Не плохой. Другой. Этот мужчина ничего у тебя не отнимет — он у тебя купит. И если ты не будешь продавать, он будет повышать цену, пока тебе не станет страшно. От страха люди продают всё подряд — это его метод.

— Поэтому вы его и не любите.

— Поэтому, Машенька, я с ним сама. Иди.

Дверь открылась. Эдуард Михайлович вошёл — высокий, ровный, в кашемировом пальто цвета мокрого асфальта. Снял пальто, повесил на крючок не глядя, как вешают пальто там, где его поймают, если оно упадёт. Прошёл к стойке. У него была походка человека, которому никогда не приходится никого пропускать.

— Вера. Доброе утро.

— Эдуард Михайлович.

— Уже не утро, конечно. Но я в дороге с семи.

— Кофе?

— Американо. И что у вас сегодня съедобного.

— Пирог с яблоками. Тёплый.

— Дайте.

Маша всё это уже сделала, пока Эдуард Михайлович здоровался. Поставила американо и тарелку на стойку, отошла. Эдуард Михайлович её не заметил — Маша для него была мебелью кафе, как стул или кофеварка.

— Сколько?

— Пятьсот.

— Пятьсот. Хорошо.

Он положил тысячную купюру.

— Сдачи не нужно.

— Эдуард Михайлович, я же вас просила.

— Что просила?

— Не давать мне на чай по пятьсот рублей за пирог. Это у вас не «на чай», это вы мне зарплату повышаете. Я зарплату себе сама плачу.

Эдуард Михайлович тонко улыбнулся.

— Вера, у меня к вам вообще есть вопрос про зарплату.

— У меня тоже к вам есть вопрос.

— Какой?

— Какого чёрта вы опять приехали.

Он посмеялся. У Эдуарда Михайловича был хороший, ровный смех — такой, как бывает у людей, которые в жизни мало смеются всерьёз и поэтому смех у них не разболтан. Полкан Ефимыч на стуле не открыл глаз. Полкан Ефимыч был с Эдуардом Михайловичем знаком уже несколько лет и считал его не угрозой, а скукой, что для Полкана Ефимыча было хуже.

— Вера, — сказал Эдуард Михайлович, садясь у стойки на барный табурет. — Я вам сегодня сделаю предложение, от которого вы откажетесь, как обычно. Это нормально, я к этому привык. Но я всё-таки сделаю, потому что цифры выросли с прошлого раза.

— Я слушаю.

— Пятьдесят миллионов.

Вера протёрла стойку — она была уже чистая, но Вера её протёрла ещё раз.

— За что?

— За кафе. С землёй. С дубом. С вывеской. Всё ваше. Я даю пятьдесят.

— А Полкан Ефимыч?

— Полкан Ефимыч ваш. С котом я не работаю.

— И на что я буду жить?

— Вера, — сказал Эдуард Михайлович. — Вы профессионал. Я не сомневаюсь, что вы откроете другое кафе в другом месте. С пятьюдесятью миллионами в кармане.

— А зачем вам это кафе?

— Я же объяснял. Мне нравится атмосфера.

— Вы её хотите купить, атмосферу?

— Я хочу, чтобы атмосфера была моя.

Вера посмотрела на него.

— Эдуард Михайлович, — сказала она. — Атмосферу нельзя купить. Это знают все, кто разбирается. Можно купить здание, в котором эта атмосфера сейчас есть. Но к вам она не перейдёт. Когда вы купите кафе — это будет уже другое кафе. С вашей атмосферой.

— И что у меня с атмосферой?

— У вас её нет. У вас её нет, потому что вы скучаете уже двадцать лет, и поэтому ездите ко мне, и поэтому повышаете цены, и поэтому делаете вид, что вам нужно кафе. Вам не нужно кафе. Вам нужно, чтобы я с вами разговаривала.

Эдуард Михайлович помолчал.

— Вера.

— Что.

— Иногда вы говорите неприятные вещи.

— Я знаю. Извините. Но вы за это и приезжаете.

Он отпил кофе.

— Шестьдесят миллионов.

— Эдуард Михайлович.

— Что.

— Вам не приходило в голову, что у меня нет цены, потому что я не продаю?

— Цена есть у всего.

— У всего — есть. У меня — нет. Это редкое свойство, Эдуард Михайлович, и в вашем мире, я понимаю, его не бывает. Поэтому вы не можете в него поверить и приезжаете снова.

Он опустил чашку.

— Вы опять хотите со мной поссориться.

— Не очень. Просто хочу, чтобы вы сегодня уехали и не ездили хотя бы три недели. У меня тут ноябрь, у меня девочка плачет, у меня кот не в духе. Мне с вами некогда.

Эдуард Михайлович посмотрел на Полкана Ефимыча. Полкан Ефимыч продолжал не открывать глаз. Это было максимальное отрицание, на которое Полкан Ефимыч был способен.

— Какая девочка плачет?

— Это вас не касается.

— Плохая ситуация?

— Это вас не касается, Эдуард Михайлович.

— Вера, я могу помочь.

— Эдуард Михайлович.

— Что?

— Вот сейчас вы сделали интересную вещь. Вы предложили мне помощь. Не услуга за услугу — просто предложили помощь. Это в вас живой человек шевельнулся. Он у вас под пальто кашемировым лежит, давно не выходил, и иногда вылезает на пять секунд и говорит «я могу помочь». Послушайте его сейчас. Ему интересно.

Эдуард Михайлович посмотрел на неё.

— И что он мне говорит?

— Он вам говорит, что у меня девочка плачет, и что у вас есть деньги и связи, и что вы могли бы что-то сделать, и что на этом вы не заработаете и кафе моё не купите. Он вам говорит «делай, не считая».

— Вера.

— Что.

— Это шантаж?

— Это, Эдуард Михайлович, не шантаж. Это диагноз. Вы много лет сидите у этой стойки. Каждый раз делаете предложение. Каждый раз я отказываю. Вы каждый раз уезжаете и думаете, что я тяну время. А я вам каждый раз пытаюсь объяснить, что я отказываю навсегда. Просто сегодня я попробую объяснить через другой угол.

Он молчал.

— Вы мне нравитесь как собеседница, — сказал он наконец.

— Я это знаю.

— Я бы с вами ужинал.

— Я с вами ужинать не буду.

— Я бы вас на яхту…

— На яхту тоже не поеду.

— Вы упрямая.

— Я триста, — сказала Вера, и осеклась, не закончив. Подумала секунду, потом всё-таки закончила, потому что Эдуард Михайлович всё равно бы пропустил мимо ушей: — Я тристапудово упрямая.

— Что-что вы упрямая?

— Тристапудово. Это народное.

— Не слышал.

— Подмосковное. Вы из Москвы, у вас своё.

Эдуард Михайлович допил американо.

— Семьдесят миллионов.

Вера вздохнула.

— Эдуард Михайлович. У меня к вам встречное предложение.

— Слушаю.

— Вы сейчас уйдёте. Не вернётесь до января. В январе придёте, когда у меня станет тише. Будем сидеть, говорить про погоду, про какие-нибудь новости, про то, что вы скучаете. Без предложений. Просто как человек к человеку. И если за два часа разговора вы ни разу не предложите мне продать кафе, я вам подарю одну вещь.

— Какую?

— Я не скажу заранее. Подарю.

Эдуард Михайлович смотрел на неё долго. Это был тот случай, когда Вера видела в нём то, что было до денег: молодого человека, лет двадцати, неловкого, не уверенного, ищущего одобрения. Это бывало в нём редко. Это и был тот живой человек под кашемиром.

— Вера. Это эксперимент?

— Это, Эдуард Михайлович, последний шанс. Я больше не буду вам отвечать на ваши предложения купить кафе. Я их буду пропускать мимо ушей. Хотите со мной общаться — общайтесь как человек. Не хотите — ну тогда не приезжайте, мы прекрасно проживём.

— Это жёстко.

— Я знаю.

— Я подумаю.

— Думайте до января.

Он встал, надел пальто, остановился у двери.

— Вера.

— Что.

— Что бы вы мне подарили?

— Я не скажу, потому что это испортит подарок. Но скажу одно: это будет дороже всего, что у вас есть.

— Дороже?

— Дороже. У вас многое есть. А этой вещи — нет.

Он постоял. Потом кивнул.

— До января.

— До января, Эдуард Михайлович. Берегите себя. И послушайте этого молодого, который у вас под пальто. Иногда.

Он вышел. Маша через минуту вышла из подсобки.

— Что было?

— Ничего, Машенька. Дай мне успокоительного и плед, я пять минут полежу.

— Серьёзно?

— Не серьёзно. Чаю с мёдом налей.

Маша налила. Вера села на стул, обхватила чашку обеими руками.

— Машенька. Если в январе вернётся — он другой будет.

— Какой?

— Не знаю. Может быть, обычный. Может быть, чуть-чуть человеком. А может, и не вернётся вовсе. Это нормально. Я тут не его душу спасаю. Я его просто двигала с моей стойки.

Маша помолчала.

— Что бы вы ему подарили?

— Подарила бы, Машенька, разрешение на одно нормальное чувство. Один разговор без расчёта. Мужчинам этого склада никто никогда такого разрешения не давал. Им вокруг кажется, что всё, что не сделка, — это глупость. А они уставшие, и им хочется, чтобы кто-то с ними поговорил, не считая в уме рублей.

— Это правда дорого?

— Это, Машенька, очень дорого. Это дороже семидесяти миллионов. Не каждый знает, как.

✦ ✦ ✦

В пять часов, перед тем как Соня должна была прийти, в кафе зашёл курьер.

Вера на секунду напряглась — но это был обычный курьер, в синей куртке какой-то службы, с пакетом.

— «Под дубом»? Кафе? Это вам.

— Что?

— Я не знаю, мне передали.

Внутри пакета — букет. Не очень большой, аккуратный, дорогой. Розы и лилии.

И открытка. Распечатанная, не от руки.

«Хозяйке. Передайте моей жене, что я её жду и прощаю. С уважением.»

Без подписи. Без обратного адреса на пакете.

Курьер уже ушёл.

Вера стояла с букетом в руках секунд двадцать. Потом отнесла его на улицу, к мусорному контейнеру за кафе, и положила сверху, не в контейнер — она так и не решила. На белом цветке на верху букета сразу осел мокрый снег. Через час их кто-нибудь возьмёт — соседская бабка, или мужик с вокзала, или собака утащит. Веры это не касалось.

Открытку она вернула в кафе. Положила в ящик под стойкой, в стопку с забытыми платками. Платков там было сорок один. Открыток теперь — две.