Самолёты не возвращаются

Максим Стрельцов

Самолёты не возвращаются

Книга-победитель Международной литературной премии имени В. П. Крапивина

«Уже не первый десяток лет приходится слышать упорное: у нас нет новых книг для подростков и о подростках. Настоящее, дескать, было написано во времена Щербаковой, Драгунского, Железникова, Крапивина…

Это не так. Появляются хорошие, сильные книги и сегодня.

Вот одна из них. Молодого писателя Максима Стрельцова. Еще на стадии рукописи, под иным названием, роман был удостоен премии Владислава Крапивина. Теперь он издан.

Возьмите в руки, прочитайте. И те, кого принято называть подростками, и в первую очередь товарищи взрослые».

Роман Сенчин

© Стрельцов М. С., текст, 2027

© Оформление серии. АО «Издательство «Детская литература», 2027

Глава 1

Миша сидел на кухне и листал на телефоне одно видео за другим, пытаясь отвлечься от того горя, которое повисло в их квартире, впиталось в стены, в мебель, даже в одежду, как едкий запах гари.

Ему попался отрывок из японского мультфильма.

«Твой отец героически бросился в огонь, – говорил пожарный мальчику, герою мультика. – Он спас тебя и твою маму… но его самого мы вытащить не смогли».

Крупный план – большие глаза мальчика, наполненные слезами и отчаянием. Моргнул – слезы исчезли, осталось только отчаяние.

«Как же ребенок теперь будет жить? – шептались размытые персонажи на фоне. – Расти без отца – это ведь…»

Миша не дослушал реплику, махнул пальцем по экрану.

Другое видео, кусочек клипа на какую-то старую песню – медленный гитарный перебор, мужчины в костюмах несут закрытый гроб, женщины в черных платьях плачут и утирают слезы платками. Дождь тяжелыми каплями падает в могильную яму.

Миша снова переключил видео.

Наконец что-то не про смерть – яркая заставка под хохлому, красивая девушка-ведущая с улыбкой до ушей. Звонким голосом она затараторила: «А вы знали, как в Древней Руси проходили поминки? Сейчас расскажу!»

– Они издеваются? – проворчал Миша и заблокировал телефон.

Стало тихо, будто он не телефон выключил, а весь звук в квартире. Миша просидел на кухне еще пару минут, не нашел, чем еще занять себя, и решил вернуться в свою комнату. Проходя по коридору мимо родительской спальни, он услышал из-за закрытой двери мамин вздох, потом тонкий приглушенный всхлип и еще один дрожащий вздох. Руки и ноги у Миши покрылись гусиной кожей, страх холодком сковал грудь. Он боялся постучать в дверь, зайти к маме, увидеть ее мокрое от слез лицо, разбросанные по полу смятые платки и салфетки, мрачные венки в углу комнаты. Лучше пройти мимо, не беспокоить ее без причины.

Миша зашел в свою комнату. Холодок страха вырвался из груди и охватил все тело. Миша задрожал, хотя в квартире было жарко и душно. В последнюю неделю августа в Краснодаре стоял ужасный зной: в квартире – баня, на улице – сковородка. Но Миша все равно будто оледенел.

Он открыл окно, с горячим воздухом впустил в комнату звуки: птичий гомон, лай собак, смех детей с игровой площадки. Стало легче: мамы уже не слышно, дрожь прошла.

Рядом с окном к стене были прибиты полки, на них – с дюжину самолетов и вертолетов, папины поделки, уменьшенные копии реальных моделей. Обычно, если квартира маленькая, детям выделяют уголок в родительской комнате, но у них было наоборот: уголок родителя в детской. Мама не разрешала ставить самолеты в спальне и на кухне, позволяла только в комнате Миши.

Тут были истребители и штурмовики, пропеллерные и реактивные, несколько вертолетов упирались лопастями в стену. На самой верхней полке, куда Миша с трудом мог дотянуться, стоял «Орлан» – не просто игрушечная модель один к семидесяти двум, а единственный самолет, внутри которого было сердце – электрический двигатель. Отец сам спроектировал и собрал его, вместе запускали весной.

С краю на средней полке стояла новая модель – штурмовик Ил–2. Уже собрана, но не докрашена – серая невзрачная недоделка среди нарядных собратьев. Миша взял модель в руки, осмотрел ее. Киль выглядел странно: краска шла пятнами, будто пальцами заляпали.

Миша открыл небольшой ящик внизу под полками, устроенный специально для деталей, красок и прочих мелочей, нужных для сборки. Прямо сверху в нем лежала упаковка от Ил–2. На обложке у самолета был яркий зелено-коричневый камуфляж: теперь понятно, почему краску так нанесли.

Внутри коробки ничего полезного не оказалось: только выжатый до последней капли клей и пластмассовый скелет, к которому крепились детали для сборки. Рядом с упаковкой от самолета лежала отдельная коробка с красками. Коричневой было много, красной и черной хоть отбавляй. А вот зеленой, как на обложке, не осталось. Лежала только одна баночка, но совсем пустая, с высохшими остатками на донышке. Понятно теперь, почему Ил–2 стоял недоделанный.

Миша еще раз посмотрел на обложку упаковки. Красиво должно получиться, когда папа закончит. Но нет, не закончит… Вдруг все вернулось: холодок в груди, дрожь, всхлипывания мамы из спальни. Мише захотелось схватить эту хрупкую модель двумя руками, сломать пополам и выбросить в окно. Чтобы не было ничего незаконченного. Чтобы остались только красивые модели на полках. Чтобы ничего не напоминало, что папа никогда не вернется домой.

Глава 2

Школа, в которой учился Миша, была в сотне метров от их дома. Из своей комнаты он даже мог разглядеть, как в школьном дворе толпятся люди. Сегодня там впервые с мая соберутся все ученики и учителя на первосентябрьскую линейку. Гимны страны и края, вынос знамени, встреча первоклашек, скучные речи директора и учителей – будет все как всегда.

Но не для Миши. Раньше он приходил на линейку вместе с кем-то из родителей. Мама с папой провожали Мишу по очереди. В прошлом году был папа. А в этом… Мама до сих пор почти не выходит из спальни, все время плачет. Миша не представлял, как подойти к ней, как заговорить, как разбудить к линейке. Лучше уж он пойдет один.

Во внутреннем дворе школы гудело не меньше тысячи голосов: шебутные, еще не остывшие после летних приключений дети, их поглядывающие на часы родители, суетящиеся учителя. Мише в этой куче народа надо было разыскать свою мини-кучку с классной руководительницей во главе.

Пока Миша выглядывал одноклассников, на него наткнулась девчонка. Или он на нее. В этой толкучке все попеременно друг на друга натыкались.

– Где здесь седьмой «А»? – спросила она.

Миша скользнул по ней глазами, машинально дернул плечами и ответил:

– Не знаю.

Разошлись. И только спустя минуту Миша вспомнил: он уже не в шестом «А», в этом году переходит в седьмой. Седьмой «А» – его класс! Как глупо вышло, стыдно теперь.

– Эй, Михай! Дуй сюда!

Его позвал Петя Нестеров. Рядом с ним – Саша Камозин. С ними Миша ходил на футбол пять лет, пока не вывихнул весной голеностоп и не бросил тренировки. В школе троица тоже держалась обычно вместе: списывали друг у друга домашку, обсуждали, кто как сыграл на выходных, смеялись над мемами. Миша пожал им руки и улыбнулся – впервые за последние дни.

Классная стояла тут же, пересчитывала головы. Та девчонка, которая искала седьмой «А», пошла совсем в другую сторону…

– Мы обсуждали, как «Краснодар» в этом сезоне стартовал, – сказал Петя. – В этом сезоне точно за чемпионство поборемся.

– Ой, да каждый раз так: стартуем хорошо, а в конце все равно «Зениту» сливаем. – Саша помотал головой и плюнул в клумбу.

Миша пытался припомнить хоть какие-то последние результаты, чтобы тоже что-то сказать, но ничего в голову не приходило: в этом году он не видел ни одного матча. Да и раньше смотрел редко, у них в семье никто спортом не увлекался. Сам Миша занимался футболом только за компанию с Петей и Сашей – они втроем дружили еще с детского сада. Только оставшись без тренировок из-за травмы, Миша понял, что не особо скучает по бутсам, гетрам, зеленому газону и футбольному мячу. Но все равно – поговорить о спорте было намного лучше, чем сидеть дома наедине со своими мыслями и плачущей мамой.

– Ну не знаю, летом мы на турнире «Зенит» дернули в финале, – сказал Петя.

– А что за турнир? – спросил Миша, чтобы хоть как-то поучаствовать в разговоре.

– Юношеский, в Сочи. Забыл? А, у тебя ж травма…

Нестеров с Камозиным переглянулись с таким видом, будто проболтались о вечеринке, на которую не позвали третьего друга.

– Голеностоп уже вылечили, – сказал Миша.

– Тогда форму набирай скорее. На твоей позиции конкуренция высокая, – посоветовал Петя.

– Знаешь что? Ты на матчи почаще приходи, – предложил Саша. – Там с тренерами можно пообщаться, напомнить о себе. Мой батя абонемент купил прям рядом с нашим тренером. Всего двадцать тысяч на сезон за место.

– Ага, точно, спасибо за совет. – Миша прекрасно понимал, что вряд ли в этом году придет хоть на один матч.

К троице присоединился четвертый одноклассник – Арсен Манукян, такой же смуглый, как загорелые Нестеров и Камозин. Арсен пожал ребятам руки. За его спиной показался отец: бронзовое лицо, черные глаза, колоритный нос с горбинкой. Он поздоровался с ребятами и отошел к классной руководительнице.

– Как лето, пацаны? Ездили в отпуска? – спросил Арсен.

– Ага. Я с родителями сразу после турнира полетел в Турцию, – ответил Петя. – Две недели, все включено. Сидел в джакузи и объедался мороженым.

– Завидую, – сказал Саша. – Мои потащились в Питер. Пришлось с ними по Эрмитажу болтаться. Сдалось мне на это старье пялиться.

– А ты, Михай, куда ездил с родаками? – спросил Петя.

– Никуда. Тут были, – ответил Миша с плохо скрываемой грустью. Отчего-то его еще бесило это обращение – Михай. В прошлые года вроде нормально все было, не злило, а теперь слышать не мог.

– Мы тоже в Краснодаре все лето провели, – поддержал его Арсен. – Папа весь в работе, большую стройку ведет, некогда отдыхать.

Классная наконец досчитала головы, сверилась с листочком в руках.

– Все в сборе? Хорошо! Единственное… у нас новая девочка, Лиза Гамаюн, что-то ее не вижу.

Точно, та девчонка. Миша вспомнил дурацкую ситуацию, вернулся стыд, ударил в лицо, навел краску на щеки.

– Я здесь!

Кто-то вытянул руку из толпы позади учительницы. Все расступились, приняли новенькую в круг.

Высокая и худая девчонка совсем не походила на своих новых одноклассниц. Те уже старались всеми силами казаться взрослыми: и одеждой, и макияжем, и поведением. Лиза же была как будто только из начальной школы – в простой белой блузке, без косметики на лице, с двумя тонкими косичками за плечами. Но среди других девчонок ее больше всего выделяла не одежда и не спичечное телосложение, а что-то другое… Миша смотрел на нее и не мог понять, что именно. Что-то особенное было в том, как она стоит, держит руки, смотрит перед собой, небрежно поправляет русые косички.

Миша глянул на других девчонок, привычных и уже надоевших одноклассниц. Потом снова посмотрел на Лизу и вдруг понял. Она, эта новенькая, не знает, что она красивая. Другие стараются быть привлекательными: подчеркивают лучшее, прячут худшее, рисуют недостающее. А Лиза пришла и встала посреди классного круга такая, какая есть – простая и свободная. Это сразу сделало ее самой красивой девушкой в классе. Миша встретился с ней глазами: неловко, по-прежнему стыдно.

Классная всех построила в три ряда. Началась линейка. Первые десять минут школьники еще делали вид, что наблюдают с интересом, но потом внимание рассеялось, все стали отвлекаться, переговариваться, смотреть в телефоны.

– Ничего такая новенькая, – вполголоса сказал Петя.

– Ага. Посмотри, наши девчонки как гадюки зашипели, – подхватил Саша. – Чего пялишься, Арсен? Красть невесту думаешь?

– Чего?! – разозлился Арсен.

– Манукян, а ну тихо! – зашипела на него классная, пока Нестеров и Камозин смеялись в кулак.

– Дебилы… как будто тоже не пялитесь, – сказал им Арсен.

Сама Лиза не чувствовала этих взглядов, не замечала их. Она пыталась заговорить с другими девчонками, но те отвечали сухо, иногда грубо, не пускали в свою компанию.

Линейка кончилась. Толпа школьников потянулась ко входу, чтобы разбрестись по классам. Миша понимал: полчаса их подержат в кабинете и распустят. Придется возвращаться домой – так этого не хотелось, надо чем-то отвлечься.

– Пацаны, у вас случайно нет дома красок? – спросил Миша, вспомнив про недоделанную модель.

– Красок? – переспросил Петя с усмешкой. – Я могу у своей младшей сестры акварельки попросить. Хотя чего просить: приходи в гости, вместе с ней будете солнышко над домиком рисовать.

– Не. Михай, наверное, имел в виду краску для стен. Хочет свою комнату в розовый перекрасить, – расхохотался Саша.

Шли теперь по коридору в потоке других школьников. Мише приходилось разговаривать с их затылками:

– Нет. У меня модель самолета есть. Хочу покрасить. Для нее, наверное, какие-то специальные нужны.

– Тебе какие? – подключился к разговору Арсен, который шел еще на шаг позади. – Акриловые, эмалевые, масляные?

– Во, Арс тебе поможет! Покрасите, бенз зальете и прямым рейсом в Ереван полетите!

Нестеров с Камозиным вошли в кураж, гоготали без умолку. Все одноклассники теперь таращились на них. Совсем не такой поддержки ждал Миша от старых друзей по футбольной команде.

Глава 3

После первого учебного дня школьники высыпали на Платановый бульвар. На скамейках, на лужайке у фонтана, в очереди за мороженым – белый верх, черный низ.

Четверо Мишиных одноклассников играли с бродячим псом. Кидали ему палку, бродяжка послушно приносил. Можно было подумать, что он ручной, дрессированный, но желтая бирка на ухе не оставляла сомнений: ночует пес тут же, под одним из платанов, и ест из мусорки ресторана неподалеку. Миша хотел присоединиться к одноклассникам, бросить палку бродяжке, почесать ему за ухом, скормить кусок пирожка с мясом, который лежал в рюкзаке. Но не подходил, стоял метрах в пяти, прислонился к облезлому стволу платана, делал вид, что читает что-то в телефоне.

На самом деле таким был весь первый день в школе для Миши. Хочет ответить на вопрос учителя, а рука не поднимается. Надо спросить, в каком кабинете следующий урок, а голос пропадает. Собирается посмеяться над шуткой, а губы немеют, не получается даже улыбнуться.

Собака быстро наскучила школьникам. Кто-то позвал их, все побежали к фонтану. Пес остался на месте.

Дернулся было за ними, но увидел, что палка так и осталась лежать у его лап, и остановился. Посмотрел им вслед, навострив уши, а потом повернул морду к Мише. Пес смотрел без обиды, удивления или страха. Казалось, он и не знает, что это вообще такое: обида, удивление, страх. Потоптался на траве, потом лег в тени, положил голову на передние лапы. Миша решил, что пес умаялся и нечего к нему лезть. С одноклассниками тоже развлекаться не мог – не то настроение. Таща рюкзак на одном плече, Миша пошел домой.

Жили они в панельной девятиэтажке, какими наполовину застроен Юбилейный. Скрипучая железная дверь на входе, обшарпанный подъезд, двушка на пятом этаже с куцей квадратной кухней и крошечной ванной. Миша иногда завидовал тем одноклассникам, кто жил в новостройках, когда они рассказывали про подземный паркинг, консьержа на входе, быстрые тихие лифты и вид на город с двадцатого этажа. Но свой дом Миша любил – из-за дворика. Жители года три назад договорились и поставили ворота и калитку на въезде, поэтому тут не было стоянки чужих машин, и вместо бесконечной парковки – уютные деревянные беседки перед каждым подъездом, спортивная площадка с футбольными воротами и много деревьев. Особенно Мишу радовало одно конкретное дерево – клен позади одной из беседок.

Это был «их» клен. Миша с отцом вместе посадили его много лет назад. Папа купил саженец, который тогда был вдвое выше дошколенка Миши, выкопал яму, посадил, привязал к черенку. Миша тогда мог помочь только тем, что подавал инструменты, утрамбовывал землю после посадки слабой ножкой двадцать шестого размера, поливал из домашней лейки. Одно из самых ранних его воспоминаний. И одно из самых ценных. Если бы Миша мог его вытащить из головы, как фотографию, то поставил бы в рамку на самое видное место, на полку рядом с кроватью: чтобы с ним засыпать и просыпаться.

Миша не спешил подниматься в квартиру. Мама уже не сидела круглые сутки в спальне: встала, наводила порядок. Но все равно дома было еще грустно. Миша кинул рюкзак у клена, сел рядом на траву, спиной к стволу. За годы дерево вымахало и ввысь, и вширь. Все так же вдвое выше Миши.

В тени на прохладной траве было хорошо, намного комфортнее, чем в душном классе школы или дома в своей комнате под вентилятором. Шершавая кора клена приятно покалывала спину и затылок. Миша смотрел вверх: на зеленые листья, ясное небо на фоне. Он думал о том, что это красивое сочетание цветов: зеленое с голубым. Ветер копошился в кроне. Листья касались друг друга и шелестели, будто напевали шепотом колыбельную. Миша зевнул, прикрыл глаза. В темноте опущенных век еще не остыл отпечаток листьев на фоне неба. Миша невольно улыбнулся. «Папе бы понравилось», – подумал он и опустил голову на грудь. На веках постепенно исчезали образы реальности, наступала густая уютная темнота. Миша был не против, приглашал эту темноту, хотел вздремнуть. Но вдруг яркий свет разогнал ее, залил все вокруг. Шквальный ветер налетел на клен, отчего дерево загудело с удвоенной силой, заглушило все остальные звуки с улицы. Сквозь этот шум Миша расслышал тихий, еле уловимый голос:

«Сын мой! Я не могу подойти и обнять тебя. Не могу взять тебя за руку. Не могу даже никак прикоснуться к тебе. Но у меня осталась душа, чтобы чувствовать тебя. Чувствовать радость, когда ты счастлив. Чувствовать грусть, когда тебе плохо. Мне жаль, что жизнь оказалось так коротка. Что я не могу быть рядом в эти сложные для тебя дни. Но ты всегда можешь найти мою поддержку, услышать мой голос. Я не брошу тебя. Я буду рядом».

Яркий свет, ветер и шум клена исчезли так же быстро, как и появились. Миша вздрогнул, открыл глаза. Он не понял, что услышал, но, ощущая затылком клен и видя над собой его листву, уже не чувствовал себя таким же одиноким, как бродячая собака на бульваре.

Глава 4

Первый день после смерти папы остался в памяти Миши хором рыданий, молитв, причитаний. Второй и третий дни – тихие всхлипы из-за закрытой двери родительской спальни. Четвертый и пятый – возня на кухне и в ванной, первые робкие, ничего не значащие фразы. «Доел? Оставь на столе, потом помою… Вынеси мусор утром, когда в школу пойдешь… Время видел? Чистить зубы и спать…» На шестой день мама убрала отовсюду папины вещи и вернулась на работу. Дома наступила тишина. Это была красная линия – все горе приказано оставить позади.

У мамы был свой магазин на первом этаже жилого дома. Напротив был рынок с десятками одинаковых маленьких павильонов. Мамино отдельное помещение со своим входом и большим складом считалось престижным. Миша только в первый класс пошел, когда помещение покупали, но прекрасно помнил, как папа на кухне долго торговался с предыдущим владельцем, щекастым и широким, как жаба, дядькой, как родители волновались из-за большого кредита, который пришлось брать в банке под залог квартиры, и как радовались, когда его выплатили.

Продавала мама в основном одежду и всякую мелочь вроде перчаток, шарфов, сумок и ремней, которые она называла красивым словом «галантерея». Раньше они вместе с папой работали. Но когда в карантин в двадцатом году магазин на время закрылся, папа стал искать другой заработок и за прилавок больше не вернулся. Мама тогда же, в карантин, пыталась перевести торговлю в онлайн, но не подружилась с маркетплейсами. Миша каждый вечер слышал на кухне, как она с кем-то ругалась по телефону. Потом интернет бросила, снова открыла магазин, когда стало можно. Все-таки были у мамы свои клиенты, одни и те же покупатели ходили к ней уже больше десяти лет – еще с тех времен, когда они с папой начинали торговать в маленьком павильоне на рынке. Да и ей самой было приятнее чувствовать себя хозяйкой настоящего магазина, чем просиживать часы перед компьютером, выкладывая товары на маркетплейсы.

Мама любила говорить, что ее главное преимущество перед большими сетевыми магазинами – хороший вкус на вещи. Она сама ездила на оптовый рынок и закупала только то, что понравилось ей самой. Другие этого не понимали, спрашивали: «Ну можно же из Китая заказывать! Зачем так запариваться?» Но мама только глаза закатывала. Она не хотела торговать тем, что привезут, – хотела сама выбрать, пощупать, примерить. Много за раз никогда не закупала, но зато на складе остатки никогда не залеживались. Мама так это объясняла: «В торговле важно не объемы закупить, а быстро обернуться». Миша не понимал, куда ей надо обернуться, но по тому, сколько мама зарабатывала с небольшого магазина, догадывался – в торговле она что-то да смыслила.

Иногда после школы Миша заходил проведать маму в магазине. После карантина она одна торговала, продавцов не нанимала, поэтому Миша или папа старались почаще заглядывать: помогали справляться с наплывом посетителей или составляли компанию в ленивые послеобеденные часы, когда покупателей на горизонте не было видно.

Про Мишу с мамой всегда говорили, что они мало похожи. Лидия, так звали маму, невысокая, крепкая, с сильными руками. Миша – вытянутый, костлявый, и двух раз на физре подтянуться не мог. Волосы у мамы темные, почти черные, и прямые. У Миши, наоборот, светло-русые, начинают кудрявиться, стоит им отрасти хоть на три-четыре сантиметра. Одевались тоже по-разному: мама всегда в строгом и официальном (брюки, блузки или водолазки), Миша вне школы всегда в свободном, мятом и небрежном (джинсы, бледная футболка или бесформенный свитер).

Единственное, чем мама с Мишей были похожи, – глаза. У обоих серые, повернутые внешними уголками вниз, отчего вечно казались грустными.

После очередного дня в школе Миша зашел к маме – в первый раз с тех пор, как она вновь открыла магазин после траурной паузы. Мама была не одна. Хотя шли те самые ленивые послеобеденные часы, в магазине было тесно – мамины друзья пришли. Видимо, тоже, как и Миша, понимали, что ей сейчас противопоказано одиночество.

Рядом с мамой стояла Инга – худая высокая тетка с сухим лицом и длинными ногтями. Она работала в администрации рынка и всегда была настолько строгой и занудной, что даже слова поддержки не просто говорила, а зачитывала, как генерал на параде. Вот если просто записать ее речь и показать кому-то, выйдет даже вполне мило и нежно:

– Молодец, Лида, что вышла на работу. Рутина – она всегда помогает, выправляет жизнь.

Но вот если слушать ее голос – прямой, как гудок паровоза, с тонкой хрипотцой на гласных, – то не захочется ее обнять или поблагодарить. Захочется встать по стойке смирно и отдать честь. Миша побаивался эту Ингу. В детстве как-то раз ему приснился кошмар, что она ткнула его пальцем в живот, и тот сдулся, как воздушный шарик. До сих пор Миша косо смотрел на ее длинные ногти.

Позади мамы в высоком офисном кресле сидела Рита – она же Марго, она же Маргарита. Миша раньше путался, пока не узнал, что это все вариации одного имени. Она была намного симпатичней Инги: невысокая, чуть полноватая, с широкой улыбкой и густыми каштановыми волосами, которые топорщились кудрями во все стороны. Но все же пугала она не меньше Инги. Бывало, сидит себе в углу тихо-спокойно, как сейчас в мамином рабочем кресле, а потом как взорвется: то слезной истерикой, то неуемной радостью. И что в истерике, что в радости у нее одинаково загорались глаза: большие, черные, с блеском чертовщинки в зрачках. Если истерика, то будет выть, как олениха в капкане. Если радость, то будет хохотать ведьминским грудным смехом. Работала она раньше на рынке, женскую обувь продавала – так и познакомились с мамой. Потом обувь бросила, в другом месте косметикой занялась, потом недолго парикмахершей работала, потом свое кафе открывала, сейчас вообще в интернете какие-то курсы проходит. «Каждый год – новая профессия», – так про нее папа говорил.

Напротив мамы стояли еще двое: Олег и Ольга. Она – с короткой стрижкой и подбритыми висками. Он – с копной светло-желтых волос, собранных на затылке. Она – резкая, подвижная, неугомонная. Он – ленивый и спокойный. Она – в кроссовках, джинсах и спортивной ветровке. Он – в туфлях, брюках и рубашке. У них была небольшая турфирма. Офис тут же, на рынке, но в помещении получше: фасадом прямо на пешеходный бульвар. У них, в отличие от Инги и Риты, были свои дети, уже взрослые. Поэтому Олег или Ольга всегда угощали Мишу чем-нибудь, не забывали про «мелкого», по выражению Риты. И не называли Мишу «мелким», что тоже было приятно.