Наша тыквенная история

Украшая фонариками дом, Саманта немного боялась, что этот предмет интерьера напугает ее впечатлительную дочку, но все волнения в итоге оказались напрасными: к удивлению женщины, Лиззи зловещие тыковки, напротив, показались милыми и очаровательными существами. Будто завороженная, она, почти не шевелясь, сидела в полутемной гостиной и молча наблюдала за тем, как вспыхивают и погасают скалящиеся улыбки подвешенных тыкв. В голове при этом у действительно впечатлительной Лиз (тут мама была права на все двести процентов!) проносились мириады образов – один чудней другого. Оживали прослушанные сказки, слышались голоса. Она мысленно сочиняла собственную историю, глядя на эти мерцающие в темноте огоньки. Они манили своей тайной, не обещая разгадки. Они весело подмигивали, и Лиззи очень хотелось подмигнуть им в ответ – жаль только, что в темноте это было незаметно. Саманта же с большим удивлением наблюдала в тот вечер за дочерью, такой непривычно сосредоточенной она казалась женщине. Смотрела – и будто не узнавала. Лиззи, эта суматошная егоза, неспособная обычно усидеть на месте ни секунды (что уж говорить про минуты!), сейчас, неожиданно притихшая, молча следила за огоньками и думала о чем-то…

«О чем? – вопрошала про себя Саманта. – Какая разница? – спохватывалась она тотчас. – Главное, чтобы не грустила при этом, а все остальное – такая ерунда…»

Она осторожно подошла к дочке и присела с ней рядом на диване, чуть приобняла, поцеловала в макушку, нежно погладила по плечу.

– Ну что, тебе нравится? – Вопрос этот, впрочем, можно было бы и вовсе не задавать: все эмоции она наблюдала сейчас воочию на лице Лиззи, но спросить все же хотелось – нужно было подтверждение, что все и правда не зря, что удалось-таки порадовать самое любимое в мире существо и подарить частичку праздника. Саманта с детства обожала Хэллоуин, ассоциировавшийся с родными, так быстро и нелепо ушедшими когда-то из ее жизни, и ей очень хотелось передать эту любовь и дочери. Глядя на Лиззи, она понимала: похоже, ей это удалось.

А через несколько дней, под самый вечер, они с Лиззи – впервые в жизни малышки – ходили по соседям. Накануне Саманта наконец-то поведала своей девочке про чу'дную традицию, без которой хэллоуинский праздник и вовсе немыслим («сладости или жизнь?»). Лиззи была скромной и даже застенчивой девочкой (шалила она в основном в присутствии матери, в компании же посторонних людей быстро замыкаясь в себе), но, когда мама шепнула ей, что это совсем не страшно – ну вот нисколечко! – Лиззи ей отчего-то тогда поверила на слово. И правильно сделала, что поверила: соседи оказались добрыми и отзывчивыми людьми и надарили соседской девочке в тот вечер горку приятно охлаждающих леденцов, просто тающих во рту карамелек и вкуснейших шоколадных батончиков.

«Кто бы сомневался! – думала про себя Саманта. – Разве можно отказать в сладостях такой симпатичной девчушке?»

И, хоть мама и не разрешила тогда все это сразу съесть («Лиззи, животик потом будет болеть»), а Лиззи действительно намеревалась это сделать, первый хэллоуинский вечер в ее жизни оказался едва ли не лучшим днем, да и подготовка к нему надолго запомнилась как девочке, так и ее маме. С тех пор Лиззи всегда с особым благоговением относилась к этому «страшному» (на деле – совсем не страшному) осеннему празднику, каждый год предвкушая новую встречу с ним. Потом уже они с мамой начали выбираться и на костюмированные вечеринки Ночи всех святых, неизменно поражая окружающих дивной красоты костюмами (причем они особенно и не старались, просто так получалось). Им нравилось проводить Хэл- лоуин как в компании, так и вдвоем друг с другом. Словно лучшие подружки, они вечно не могли наговориться. Новый год и Рождество пахли хвоей и мандаринами, Адвент – горячим шоколадом, а Хэллоуин всегда приносил с собой освежающее дыхание конца осени, пронизывающий до мурашек ветер, когда нестерпимо хотелось потеп- лее укутаться в воротник пальто или куртки, запах прелых листьев и чуть уловимый аромат тыкв. Это был один из тех теплых семейных вечеров, которые вспоминаешь потом с придыханием всю оставшуюся жизнь…

Глава 3

Октябрь 2024

– Эй, подруга, ты опять там замечталась, что ли? Или вообще уснула? Эй, Лиз, да что с тобой сегодня такое творится? Вечно ты в своих облаках витаешь…

– А? Что… – будто очнувшись, спросила девушка.

Лиз при этом выглядела растерянной и даже немного удивленной, ей действительно было сейчас неловко: воспоминания о доме и маме всегда согревали ее, но это все-таки оставалось чертовски личным, подобным точно не хотелось делиться вот так, между делом, ни с кем – даже с лучшей университетской подругой, стоящей сейчас напротив нее и ожидающей хоть какого-то более-менее вразумительного ответа от замечтавшейся Лиз Беркли.

Учась вдали от родных стен, она до сих пор очень скучала по маме, хотя и боялась признаться в том даже себе, не то что окружающим. Им бы это наверняка показалось смешным и глупым, а сама Лиз – наивной и отсталой, а ей бы этого не хотелось.

Чтобы не так сильно грустить – о доме и оставшейся там любимой маме – она всегда пыталась мысленно приободрить себя, напоминая себе же о том, для чего все это делает, мысленно повторяя уже в который раз, что учеба в престижном университете большого города (шутка ли – самого Нью-Йорка!) – это ее шанс на лучшую жизнь, на прекрасную специальность и достойную оплату труда в будущем, и шанс этот ни в коем случае нельзя сейчас упускать из рук.

Вот только все эти красивые мечты и логично выстроенные планы о далеком будущем, которое еще, возможно, сто раз переменится, прежде чем станет ее настоящим – реальным настоящим, а не призрачным будущим, – не могли изгнать тяжести, давящей на сердце и душу, этого непонятного, изъедающего внутренности чувства всеобъемлющего одиночества. У нее была подруга, у нее был молодой человек, но одиночество, вгрызаясь мертвой хваткой, отчего-то так и не покидало ее – странно, конечно, но именно так она себя чувствовала. С мамой Лиз, кстати, часто созванивалась и переписывалась в мессенджерах и по электронной почте (мама отчего-то предпочитала именно почту), но этого общения, в большей степени виртуального, было мало обеим: Саманта скучала по дочери, Лиззи – по маме. Им обеим не хватало теплых посиделок и разговоров обо всем на свете, недоставало секретиков и женских бесед. С Кейт, к сожалению, все было не таким, а словно искусственным, дешевым и пластиковым, а почему – она и сама толком не понимала…

Странным чувство одиночества было действительно еще и оттого, что одинокой она в общепринятом смысле этого слова не являлась. Напротив, ей завидовали чуть ли не все девчонки с их многочисленного курса. Еще бы! На невзрачную, по сути, Лиз (из достоинств был, пожалуй, лишь яркий – огненно-рыжий – цвет длинных волос; но при развитой сфере индустрии красоты разве это качество могло иметь решающее значение?) обратил внимание сам Мэттью Стикс – звезда их потока, богатенький мажор, а вдобавок еще и дико сексуальный парень.

Он был старше почти всех своих однокурсников по одной простой причине: изначально парень хотел связать свою жизнь с медициной, но, проучившись несколько лет на врача, ясно понял, что эта сфера «не его» и удовлетворения не приносит. Окончательно разуверился в выбранном прежде курсе жизни, решительно сменил специальность, круг друзей (неспециально, просто само собой вышло) и с легкостью поступил на юрис- пруденцию. В свободное от учебы время парень раскручивал еще и свой бизнес, небольшой пока, правда, но довольно перспективный: ему очень не хотелось зависеть от обеспеченных родителей в материальном плане. А потому все его мысли сейчас были заняты, помимо учебы, только стартапом, из книг предпочитал бизнес-руководства, вечеринки и прочие сборища друзей и однокурсников не игнорировал, но и не являлся заядлым их посетителем, скорее редким. Был сдержан на слова и скуп на эмоции. Последнее, возможно, потому и привлекало к нему внимание хорошеньких однокурсниц: девушек ведь вечно манит к себе все загадочное и таинственное.

В общем, всем был хорош Мэттью… Так отчего же, даже состоя с ним в отношениях, она чувствует себя настолько одинокой?! Лиз упорно не могла этого понять, хотя и пыталась время от времени разобраться в себе. Выходило, впрочем, не очень. Не могла понять – и все тут.

Он был надежным и правильным (без занудства), за ним она чувствовала себя как за каменной стеной, но чувство одиночества – это противное, склизкое, копошащееся где-то внутри мерзкое чувство – уходить из ее сердца и со дна души отчаянно не желало, будто найдя там уютный домик и поселившись навечно.