37 моментов нашего лета

Александра Михайлина

37 моментов нашего лета

Глава 2. А куда мы?

С холма открывался невероятно красивый вид на еловый лес. Темно-зеленый массив закрывал сверху светлую зелень поля, через которое им предстояло проехать. Июльский воздух висел почти осязаемым маревом, пропитанным сухими запахами нагретой солнцем травы и сосновой смолы.

Внизу, насколько хватало глаз, простиралась широкая долина: сочная, еще не выгоревшая луговая трава волновалась от легких порывов ветра, напоминая светло-изумрудное море. А сразу за ней тяжелым, непроницаемым щитом вставала монолитная стена древнего ельника. Его островерхие вершины казались почти черными на фоне ослепительно-голубого, будто выцветшего от полуденного жара неба.

Колеса велосипедов слегка поскрипывали по высохшей, утрамбованной до состояния камня грунтовой дороге. В воздухе стоял мерный гул насекомых — где-то в гуще луга состязались стрекочущие кузнечики, а над головами время от времени проносились тяжелые слепни.

— Куда мы в итоге едем? — спросила Алена, перекладывая ладони на руле чуть удобнее. Ладони были влажными от жары, и резиновые грипсы слегка скользили.

— Я нашла новый совсем небольшой затон за лесом, — отзывалась подруга, не оборачиваясь, но заметно оживляясь. — Там очень красиво. Тебе понравится. Там вода абсолютно стоячая, как зеркало, и кувшинки с лилиями прямо у берега. И главное — вообще никого.

Они начали спуск с холма. Мелкие камушки вылетали из-под шин с сухим треском. Скорость увеличилась, ветер на мгновение обдал лицо долгожданной прохладой, взъерошил выбившиеся из хвоста пряди волос, но стоило только съехать на ровный участок в низине, как духота снова сомкнулась вокруг коконом.

Всю дорогу Аня восторженно, размахивая руками настолько, насколько это позволяет возможность ехать по пересечённой местности, не держа руль велосипеда, рассказывала обо всем, что происходило за прошедшие пол года, пока они не виделись.

Анюта вообще обладала удивительным даром: она могла одновременно балансировать на узкой тропинке с глубокими выбитыми колеями от тракторных колес, отмахиваться одной рукой от назойливых оводов, а второй эмоционально жестикулировать, подчеркивая свои слова. Она сыпала именами людей, которых Алена едва помнила или не знала вовсе, пересказывала какие-то забавные истории с летней сессии, рассказывала о новых знакомых из студенческого турклуба, о каком-то парне с параллельного потока, который обещал научить ее играть на гитаре, о ремонтных работах в их городской квартире и о том, как у ее кота появилась аллергия на новый корм.

Алена лишь изредка переводила взгляд с дороги на мелькающую впереди яркую желтую футболку подруги. Выдрессированное за годы их дружбы внимание позволяло вовремя кивать, менять интонацию и делать вид, что она целиком погружена в этот бесконечный поток новостей.

Тело само справлялось с велосипедом: брюнетка ловко объезжала выступающие из земли сухие кочки, приподнималась на педалях перед глубокими рытвинами и выбирала наиболее ровную траекторию. Но мыслями она была невероятно далеко от этого солнечного поля, от звенящей жары и от рассказов.

Она всё думала про Захара.

Разум отказывался возвращаться в реальность, застревая в воспоминаниях и бессмысленных догадках. Вышедшее солнце припекало по рукам и ногам, пекло неприкрытую голову. Кожа на плечах уже слегка зудела - явно начнет краснеть к вечеру, если они скоро не укроются в тени. Подруга болтала без умолку и на все ее вопросы спокойно можно было ответить одним единственным 'мгм'.

— И он, представляешь, говорит ей это прямо в лицо! Представляешь? — доносился до Алены голосистый, звонкий смех.

— Мгм, — отзывалась Алена, чуть сжав тормозную ручку перед крутым поворотом.

— Вот и я говорю! Вообще никакого стыда!

Они ехали уже около получаса и река, вдоль которой лежала дорога, текла в противоположном направлении. Холодная вода журчала и манила нырнуть с разбега.

Дорога змеилась по самому краю высокого берега. Река здесь была неширокой, но быстрой, с чистым песчано-галечным дном. Вода катилась прозрачной струей, преломляя солнечные лучи и отбрасывая на прибрежные березы золотистые блики. Она казалась почти ледяной — где-то выше по течению в нее впадали многочисленные ключи. Было нестерпимое, физически ощутимое желание просто бросить велосипед в высокую траву, сбросить кроссовки, разбежаться и ласточкой уйти под эту темную, прохладную гладь, смывая с себя и липкий пот, и пыль дороги, и эту тяжелую, тягучую тревогу, которая сдавливала грудь последние несколько дней.

Прошло уже четыре дня с момента их разговора с Захаром. От него не пришло ни одного сообщения.

Алена доставала телефон каждые полчаса, когда на экране мелькала хоть одна палочка сети. Экран оставался немым и пустым. Ни уведомлений в мессенджерах, ни пропущенных вызовов, ни даже короткого «Как ты?».

Это было настолько не похоже на него, что пугало своей противоречивостью. В Москве он постоянно писал, звонил, звал куда-нибудь, а если она не отвечала — приезжал к ней на тренировку, ждал у спорткомплекса, а несколько раз даже приезжал под подъезд дома и ждал там. А сам, на минуточку, жил за МКАДом. Ему требовалось больше часа, чтобы добраться до ее дома через вечерние пробки, просто чтобы простоять пол часа у входа в подъезд, вручить ее любимую шоколадку или какой-нибудь цветочек и спросить, как прошел день.

Он был настойчивым, иногда до назойливости, громким, заполняющим собой все пространство вокруг. Но за последние месяцы его присутствие стало казаться привычным, не просто фоновым, а неотъемлемым. Как простая и привычная часть дня.

И вот теперь — полная, оглушительная тишина.

Алена сжала руль так, что побелели костяшки пальцев. В голове крутился один и тот же бесконечный, выматывающий калейдоскоп гипотез.

Может он очень сильно занят? На работе завал? Но ведь раньше даже в самые сумасшедшие авралы он находил тридцать секунд, чтобы отправить хотя бы смайлик или просто «доброе утро».

Может он уехал туда, где нет интернета? Нет, наверное, он просто потерял телефон. Выронил из кармана в такси или разбил экран? Но неужели нельзя было написать с компьютера? Попросить телефон у друга, найти хоть какую-то возможность дать о себе знать? Ведь он знал, что она уезжает, знал, что она тоже будет переживать.

Может он и вправду уехал? Куда-нибудь к бабушке, где нет интернета? У него действительно была бабушка в глухой деревне под Тверью, где ловило только на верхушке старой водонапорной башни... Но почему он не предупредил заранее? Почему последний их разговор закончился так странно?

Алена попыталась вспомнить ту их последнюю встречу во вторник вечером. Они стояли на парковке у ее подъезда. Вечер был прохладным. Захар смотрел на нее долгим, каким-то испытующим взглядом, а она... она была уставшей после жаркого дня, мысли были заняты предстоящей поездкой и неоконченными делами. Он обещал писать, обещал «веселить» ее даже на расстоянии. Да, конечно, они ничего друг другу еще не обещали. Но разве они не были друзьями? Были. По крайней мере она так считала. А друзья уж точно так не поступают.

Эта мысль отозвалась внутри острой, неприятной колющей болью.

Тем временем солнечный свет стал постепенно угасать, сменяясь глубоким, бархатистым полумраком — дорога наконец нырнула в еловый лес.

Контраст оказался резким, почти оглушающим. После палящего зноя открытого поля ельник встретил их сырой, плотной прохладой и глубокой тишиной. Вековой лес стоял неподвижно и сурово. Огромные ели, чьи нижние ветви были лишены хвои и похожи на костлявые сухие лапы, смыкались кронами высоко над головой, образуя сплошной зеленый шатер. Лишь кое-где сквозь эту густую хвойную крышу пробивались прямые, как стрелы, солнечные лучи. В этих золотистых столбах света медленно кружилась лесная пыль, вспыхивали и гасли крошечные мошки.

Воздух здесь был совсем другим — густым, тяжелым, насыщенным запахами прелой хвои, влажного мха, грибницы и терпкой сосновой смолы. Звуки луга остались где-то позади. Слышно было только, как мягко шуршат шины по толстому ковру мха, да время от времени сухо треснет под колесом упавшая сухая ветка.

Тропинка стала сужаться, виляя между массивными стволами. Из темной, сырой земли то и дело выпирали узловатые корни елей, похожие на замшелые хребты сказочных чудовищ. Ехать становилось труднее: приходилось постоянно маневрировать, крепко держа руль обеими руками и пристально следя за дорогой, чтобы не влететь колесом в глубокую промоину.

Река где-то справа сбавила свой бег. Ее журчание сменилось глухим, редким всплеском. Берег стал понижаться, превращаясь в плоскую, затопленную низину.

Чем дальше они продвигались вглубь леса, тем сильнее менялся пейзаж. Твердая лесная почва постепенно уступала место вязкой, чавкающей грязи. Ели стали реже, уступив место низкорослым, искривленным березкам, чахлому ивняку и высоким кочкам, покрытым ярко-салатовым мхом-сфагнумом. Воздух пах болотным багульником — этот сладко-одурманивающий, тяжелый аромат мгновенно заполнил легкие.

Аня притормозила, плавно сбросив скорость, и остановилась перед широкой полосой темной, стоячей воды, через которую пролегала лишь тонкая, полузатопленная цепочка из сухих жердей и выпирающих кочек.

— Чего зависла? — Она аккуратненько толкнула подругу в бок. — Здесь придется спешиться и пройти по краю болота, смотри аккуратнее, чтобы ноги не вымочить. Хотя, наверное, уже без разницы.

Алена вздрогнула, выныривая из липкого омута собственных мыслей. Она огляделась вокруг, словно только что проснулась. Они стояли на самом краю болотной низины. Прямо перед ними, за редкой стеной камыша и осоки, проглядывала гладь затона — абсолютно неподвижная, темная, как сталь, в которой идеально, до наименьшей иголочки, отражались молчаливые верхушки елей и далекие облака.

Не успела девушка окончательно прийти в себя, как подруга уже спрыгнула с велосипеда и, придерживая его за руль, осторожно ступила на первую кочку. Ее кроссовок слегка ушел в мягкий, чавкающий мох, из-под которого тут же выступила темная вода.

Алена тоже спешилась. Ноги после долгой крутежки педалей казались ватными и немного чужими. Жажда и усталость от зноя сменились ледяным спокойствием этого затаенного места. Она достала из кармана шорт телефон, взглянула на пустой экран без единого намека на связь и, вздохнув, убрала его глубоко в рюкзак.

Вокруг стояла звонкая, первозданная тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом осоки и далеким криком какой-то болотной птицы. Затон лежал перед ними — нетронутый, скрытый от всего мира. И где-то далеко остались веселые и шумные компании друзей, и душные проспекты столицы, и бежевые стены родного дома, и бесконечный гул машин. Только Захар по-прежнему оставался с ней — невидимым, молчаливым спутником, от которого невозможно было уехать ни на велосипеде, ни скрыться за самым глухим болотом.

Глава 3. Не скучай, родная.

— Это всего на две недели.

— Да я понимаю, просто… Тут кроме тебя общаться не с кем.

— Ну что ты такое говоришь, как это не с кем? А ребята эти… ну как их, ну вот те, которые костры каждый вечер на окраине у леса жгут? Вы же знакомы.

— Они неандертальцы, они неадекватны. Мне кроме тебя не с кем тут гулять. Буду две недели либо с дедом в гараже упиваться кофе и чинить двигатели двухсотлетней давности, либо с бабушкой познавать тонкости агрокультурного мира помидоров.

— Даже не начинай, а то я такими темпами реально никуда не уеду, а останусь тут.

Аня тяжело вздохнула, поправила лямку яркого спортивного рюкзака и забросила чемодан на колесиках в багажник старенького синего «Фольксвагена», приехавшего за ней из районного центра. Везти её до ж/д вокзала предстояло деду Коле — человеку молчаливому, пахнущему табаком и яблочной шарлоткой.

— Всё, зай, не сутулься и не скучай! Я буду присылать фотки моря каждое утро. Только не заблокируй меня от зависти, ладно? — Аня крепко обняла её, на мгновение запутавшись пальцами в волосах, после чего юркнула на заднее сиденье машины.

Дверца хлопнула с глухим звуком. Машина плавно тронулась с места и спустя пару минут скрылась за поворотом, подняв на деревенской грунтовке облако золотистой вечерней пыли. Алёна осталась стоять у старого деревянного дома абсолютно одна.

Июльский вечер дышал сухим теплом, нагретыми за день сосновыми иглами и пряным запахом скошенной травы.

Где-то вдалеке, как раз с той самой поляны у леса, уже доносились приглушенные аккорды расстроенной гитары и взрывы громкого, гортанного хохота. «Неандертальцы» заступали на очередную ночную смену. Они жгли костры из сушняка, пили дешевый лимонад, гоняли на полуразобранных «Ижах» без глушителей и считали себя королями этой глуши. Наладить с ними контакт у Алёны не было ни малейшего желания: их словарный запас, казалось, полностью состоял из междометий и междометиями же ограничивался. А последний раз они нормально общались лет пять назад, когда она ещё училась в средней школе.

Оставшись без своей главной и единственной отдушины в лице Ани, девушка развернулась и медленно побрела в глубину двора.

Слева возвышалась двухэтажная святыня из поликарбоната — царство бабушки. За прозрачными стенками теплицы угадывался знакомый силуэт в цветочном халате и соломенной шляпе, надетой поверх аккуратного пучка. Бабушка вела непримиримую и священную войну за урожай. Однозначно надо было ей помочь.

— Алёнка! — донесся из теплицы зычный голос. — Подруга-то уехала? Заходи давай, я как раз пасынкование заканчиваю! Посмотрю хоть, правильно ли ты вчера нижние листья обрывала. Если лишнее срезала — Бычье сердце нам этого не простит!

Алёна сглотнула. Агрокультурный мир помидоров наступал по всем фронтам. Сорта «Бычье сердце», «Черный принц» и «Восторг» звучали в исполнении бабули как древнегреческие проклятия, требовавшие жертв и регулярного полива под корень исключительно отстоявшейся теплой водой.

— Ба, я сейчас! — крикнула Алёна, делая шаг назад. — Я только у деда в гараже инструментарий проверю!

— Опять к деду? — из теплицы показалась бабушка, держа в руках секатор и испачканные зеленым соком помидорных стеблей перчатки. — Вы с ним скоро бензином вместо чая умываться будете!Смотри мне, кофе на ночь не пейте, а то у твоего деда потом до трех ночи «Иж-Юпитер» в голове газует!

— Не будем, ба!

Гараж деда Толи был не просто постройкой. Это был храм, музей и мастерская одновременно. Двухэтажное здание из белого кирпича с панорамными окнами и отделанным чердаком казалось для данной местности по меньшей мере неуместным. В воздухе здесь царил вечный, неповторимый аромат: смесь нефтяного ксилола, бензина, старой кожи и ядреного растворимого кофе «Жардин», который дед заваривал крутым кипятком прямо в трехлитровой эмалированной кружке с отбитой эмалью на ручке.

Внутри горели яркие лампы под жестяными абажурами. На полу у стены играл магнитофон «Олимп-004». Дед, сидя на перевернутом ящике из-под извести, в очках с толстыми линзами на кончике носа, аккуратно протирал ветошью блестящий коленвал.

— Уехала подружка-то? — не поворачивая головы, спросил дед. Голос у него был глуховатый и прокуренный..

— Уехала, — вздохнула Алёна, присаживаясь рядом на низенькую табуретку, на которой лежали аккуратно разложенные рожковые ключи на «12» и «14». — На море.

— Море — это хорошо, — философски заметил дед, прищурив один глаз и разглядывая деталь на просвет. — А вот у нас с тобой, Алёна, делом пахнет. Смотри-ка. Он протянул ей поршень, весь покрытый темным нагаром. — Видишь кольца? Залегли. Оттого и компрессии нет, и дымит, как паровоз на подъеме. Вот тебе нулевка, держи. Потихоньку, без фанатизма, зачищай нагар. Только юбку не трогай, понял меня, инженер?

Алёна взяла в руки тяжелый металлический цилиндр и кусочек наждачной бумаги. Руки у нее уже давно не были боязливыми: за первую неделю пребывания в деревне дед успел преподать ей краткий курс слесарного дела. Сначала она сопротивлялась, но потом обнаружила в этом странную, почти медитативную магию. Когда ты зачищаешь металл, крутишь гайки и видишь, как мертвая железяка снова начинает оживать — в этом было гораздо больше смысла, чем в бесконечном листании ленты социальных сетей, где всё равно не ловил интернет.

— Дед, а кофе есть? — тихо спросила она, аккуратно снимая первый слой темно-коричневого нагара.

Дед хмыкнул, поднялся, стараясь не кряхтеть, и подошел к старенькому электрическому чайнику, стоявшему на верстаке прямо поверх чертежей и коробок с гвоздями.

— Есть. Куда ж без него. Бабка твоя опять ругалась?

— Сказала, что мы бензином умываемся.

— Хм. Она сама своим помидорам раз в неделю вытяжку из крапивы заваривает, от которой за версту разит, а к нашему благородному ремеслу придирается, — дед налил в две кружки крутой кипяток, и по гаражу поплыл густой гудронный аромат черного кофе. — Держи. Две ложки сахара, как ты любишь.

Алёна приняла горячую кружку, с наслаждением вдохнула пар и сделала маленький глоток. Кофе был горчащим, термоядерным, но в сочетании со звенящей тишиной вечера и прохладой, постепенно заползавшей в гараж через открытые ворота, казался самым вкусным напитком на свете.

За воротами темнело стремительно краснело небо. Нигде и никогда не бывало такого красивого неба на закате, как в Республике Коми. Возможно поэтому она все ещё видела смысл сюда приезжать.

Где-то там, на поляне, раздался треск, и в небо взвился сноп искр — местные ребята развели свой очередной костер. Спустя минуту до гаража донесся рев очередного мотора, явно работающего без воздуха: кто-то пытался завести старый мотоцикл, но тот только жалобно чихал и глох.

— Ишь, газует, — дед покачал головой, глотнув кофе. — Карбюратор заливает, дурачина. Воздушную заслонку бы прикрыл да свечу прожег. Эх, молодежь. Мощи много, а ума — с гулькин нос.Алёна улыбнулась, отпивая из кружки:

— А ты бы пошел, дед, научил их?

— Я? К этим дикарям? — дед искренне возмутился — Чтобы они мне весь инструмент растащили? Ну уж нет. Пусть мучаются. А мы с тобой завтра этот мотик соберем, зажигание выставим, и заказчику отвезем, за руль моей ласточки сядешь.Алёна замерла с поднятой кружкой.

— За рулем? Ты же говорил, что я еще малого роста и вообще девочка!

— Ты не девочка, ты у меня толковый подмастерье, — строго поправил дед, но тут же смягчился. — Тем более права у тебя есть. Гайки крутить научилась, чувствуешь железо. Значит, и с сцеплением справишься. Главное — газом не дергать и сцепление плавно отпускать. А то улетишь в бабушкин парник, и тогда нам обоим конец. Она нас вместе с тобой на удобрения пустит.

Алёна засмеялась. Вдруг двухнедельная перспектива жизни без Ани перестала казаться такой уж беспросветной и тоскливой.

— Договорились, дед, — сказала она, снова бережно берясь за наждачную бумагу. — Завтра собираем зажигание. А если бабушка придет просить помощи с пасынкованием — скажем, что у нас тут аварийный ремонт узла первой важности.

— Вот это по-нашему, — одобрительно ухмыльнулся Анатолий Евгеньевич, возвращаясь к своему коленвалу. — Наш человек. Наливай еще по маленькой, пока чайник не остыл.

Ночь окончательно накрыла дома. За стенами гаража стрекотали насекомые, шумел сосновый лес и Алёна впервые за весь день подумала, что эти две недели могут оказаться совсем не худшим временем в её жизни.

Глава 4. Давай с нами.

Утро выдалось прозрачным, знойным и по-особенному летним. Солнце еще не успело подняться в самый зенит, но от усыпанной гравием дорожки, ведущей к гаражам и спортивной базе, уже веяло сухим, густым теплом. Вокруг стоял оглушительный стрекот цикад и тяжелый хвойный аромат: база ютилась на самом краю векового леса, и разогретая смола источала такой терпкий дух, что казалось, его можно было пить вместо воды. Алёна с жадностью вдыхала этот воздух. Целый год. Ее не было здесь целый год — с самого прошлого лета. Длинный удушливый учебный год в городе, пыльные проспекты, серое небо над высотками и бесконечная суета отняли у нее это чувство свободы.

Из глубины гаража, где в прохладной тени висели на стенах старые колеса от лыжероллеров и связки зачехленных палок, вынырнула знакомая широкая фигура в потертой спортивной ветровке с надписью «Russia» на спине.

— Борис Глебович! Доброе утро!

— Ого, Алёна, сколько лет, сколько зим. Как выросла-то. А Анатолий где?

— До магазина пошел, сейчас подгоним вам, все починили, — улыбаясь, сказала Алёна своему тренеру.

Лыжными гонками она занималась с шести лет, а если честно — вообще сколько себя помнила. Правда, профессиональной спортсменкой с ежедневным жестким графиком Алёна так и не стала. Жизнь в столице и отсутствие нормальной секции неподалеку превратили лыжи в сезонное, но оттого еще более страстное увлечение. В городе она лишь иногда выходила на кроссы в ближайший парк, да бегала на дорожке в фитнес-клубе, но настоящая жизнь начиналась только здесь.

Дедушка познакомил ее с Борисом Глебовичем, когда она еще едва доставала головой до тренерского свистка. Тренер быстро разглядел в девчонке естественную координированность и легкий, выносливый шаг. С тех пор, когда выдавалась возможность потренироваться с командой или съездить на тренировочный сбор — она эту возможность никогда не упускала.

Команда состояла из двадцати человек, среди которых было действительно много чемпионов России, призеров области и победителей городских соревнований. Это были «пахари» — ребята, которые жили спортом круглый год, знали каждую кочку на трассе и могли бежать классикой по сорокаградусному морозу с закрытыми глазами.

Республиканский лыжный комплекс представлялся ей лучшим местом на свете, особенно в конце марта, когда тающий снег создавал наст и лыжи разгонялись до невероятных скоростей, что можно было и в гору вылетать «только в путь», как говорят ребята.

В такие дни, когда мартовское солнце выжигало глаза до слез, а утоптанный, замерзший за ночь снег звенел под пластиком, скорость дарила ощущение абсолютной свободы. Подъем, который зимой казался бесконечной мукой, пролетался на одном дыхании, мощным, размашистым коньковым ходом, а на спусках свистел в ушах ледяной ветер.

Тренироваться летом ей нравилось не так сильно. Лето для лыжника — это не романтика и не скорость. Это тяжелая, пыльная, черновая работа, от которой сохнет в горле и гудят кости. Это бесконечные километры прыжковой имитации с палками в крутые песчаные подъемы, когда от жары плавится асфальт, а над ухом несмолкаемо гудят полчища оводов.

Это лыжероллеры на раскаленной трассе — жесткие, не прощающие ошибок колеса, падение с которых на асфальт н скорости всегда означало содранные до мяса локти и колени, обожженные животы и расцарапанные руки.

Борис Глебович подошел ближе, вытирая замасленные пальцы о старую ветошь. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами от постоянного прищура на снегу и солнце, лучилось искренней, теплотой.

— Совсем взрослая стала, — пробасил тренер, оглядывая ее с ног до головы. — В городе-то, небось, совсем про лыжи забыла? Только в телефоне сидишь?

— Не забыла! — с шутливой обидой отозвалась Алёна. — Я кроссы бегала. Правда, не каждый день… но бегала!

— Знаем мы ваши городские кроссы, — усмехнулся Борис Глебович и похлопал по кожаному сиденью мотоцикла. — А за технику спасибо. А я уж думал под замену. Недели три без колес сидел, на дальний круг пешком ходил маркировку проверять.

Из-за угла гаражного массива показался дедушка. Анатолий шел своей неторопливой, слегка приваливающейся на правую ногу походкой, держа в руках запотевшую бутылку холодного кваса и пакет с сушками. — Здорово, Глебыч! — крикнул дедушка еще издали, утирая усы. — Принимай аппаратуру. Поршневую перебрал, зажигание выставлено как по часам. Заводится с пол-оборота, еще нас с тобой переживет! Мужчины пожали друг другу руки. Борис Глебович тут же перекинул ногу через сиденье, примерился, с наслаждением качнул руль и дернул кикстартер.

— Сказка! — Борис Глебович заглушил двигатель и с уважением посмотрел на дедушку. — С меня должок, Толя. Век не забуду.

— Да какой должок, брось, — отмахнулся дедушка, отпивая из бутылки квас. — Ты лучше скажи, как у вас подготовка идет? Наших орлов уже гоняешь?

Тренер вдруг хитро прищурился, посмотрев сначала на Анатолия, а затем переведя долгий, оценивающий взгляд на Алёну. В этом взгляде профессионального наставника сразу включился привычный калькулятор: росто-весовые показатели, длинный рычаг рук, сухие жилы на ногах.

— А вот про подготовку у меня к вам как раз разговор есть, — с особенной интонацией произнес Борис Глебович. Так он обычно говорил перед тем, как объявит состав на эстафету. — Ты вообще надолго приехала, Алён? На всё лето?