скачать книгу бесплатно
Словно услышав его вопрос, с одного из маленьких каменных островков, которыми был усеян весь Днепр, поднялся полуголый мокрый человек и замахал руками. Он что-то кричал, но гул воды заглушал и его голос и крики пеликанов, встревоженных вторжением человека. Наконец, Халльдор уловил несколько слов и воскликнул:
– Он говорит на нашем языке!
Исландец закричал в ответ и сделал широкий жест, приглашая незнакомца переправиться с островка на берег. Некоторое время тот не решался, вглядываясь в дружинников, но потом убедившись, что там нет печенегов, бросился в воду. Стремнина увлекала его за собой, но он мощными гребками преодолел две трети расстояния до берега и лишь у самых скал обессилил. Свеи стояли наготове и втащили его на сушу. Полуголый незнакомец был невысок ростом и не то, чтобы толст, а скорее коренаст и избыточен плотью. Отдышавшись немного, он назвал свое имя:
– Меня зовут Ульв, сын Оспака, с Горячих Источников.
– Если ты Ульв из Горячих Источников, то мы с тобой дальние родичи. Я – Халльдор, сын Снорри Годи. Давно ли ты из Исландии? Не слышал ли, как поживает мой отец и другая родня?
– Я узнал тебя, Халльдор, хотя прошло много зим с тех пор, когда мы встречались на хуторе Священная гора, что на мысу Тора. Мужайся, у меня для тебя дурная весть. Твой отец Снорри Годи умер.
– Отец умер? – переспросил Халльдор и его голос чуть дрогнул. – Кому же достался гордор?
– Ты помнишь Болли, сына Болли?
– За него отдали мою сестру Тордис. Потом Болли отправился в дальние страны, и о нем не было вестей.
– Он вернулся в то лето, когда погиб конунг Олав Толстый, коего сейчас почитают святым. В Эйяфьорд пришел корабль Болли. Он привез с собой большие богатства из Миклагарда, где служил греческому конунгу. Болли так привык к пышности, что не желал носить никакой другой одежды, кроме одеяний из дорогих тканей, и все его оружие было украшено золотом. Его называли Болли Горделивый. На нем был пурпурный плащ, а за поясом у него был меч Фотбит (Ногорез). Крестовина меча была украшена золотой резьбой, а рукоять обвита золотой нитью. На голове у него был красовался золоченый шлем. Он ехал верхом на позлащенном седле, а на боку коня висел красный щит. Везде, где он останавливались, женщины бросали свои дела и во все глаза смотрели на Болли Горделивого и на его великолепие! Да что бабы! Когда я увидел его позолоченные латы, мне сразу опротивели наши овцы, коровы и все наша бедная островная жизнь. А еще Болли благодаря своему богатству получил звание годи.
– Он купил гордор?
– Ему не потребовалось делать это. Примерно через год после его возвращения Снорри Годи захворал. Он собрал всех родственников, кровных и прочих, а также самых уважаемых из тинговых, и огласил им свою волю. Он сказал, что тот из его сыновей, на коего он рассчитывал больше всех, а это ты, Халльдор, утонул во время поездки за корабельным лесом. Поэтому он отдает звание годи и власть над людьми своему зятю Болли, как самому достойному. Все твои братья согласились с отцом. Сейчас Болли Горделивый и его жена Тордис живут на хуторе Междуречье Счастливчиковой долины рядом с Горячими Источниками. Болли такой богатый, такой доблестный муж! Его все уважают!
Ульв отзывался о Болли с таким воодушевлением, что, наверное, мог говорить бесконечно. Однако Харальд прервал его восторженные излияния.
– Поведай о том, что произошло здесь, на порогах?
По словам Ульва, у порога собралось несколько десятков ладей, так как никто из не дерзал плыть по одиночке. Однако купцы, которых нанялся охранять Ульв, от жадности перегрузили ладью, и она застревала на каждом перекате. На пороге Аифор они изрядно замешкались, выгружая товар. Другие купцы не стали их ждать и уплыли вперед. Очевидно печенеги давно следили за ними, и не преминули воспользоваться удобным случаем.
– Они засыпали нас стрелами и во мгновение ока перебили всех, кто переносил груз. К счастью, я вовремя догадался упасть на землю и притвориться мертвым. Когда печенеги вышли из укрытия и подбежали к ладье, я вскочил на ноги и убил одного из них, а потом бросился в воду и укрылся на острове.
Харальду понравился Ульв. Исландец был отличным ратником и потешным малым. Он решил принять его в свою дружину и не прогадал. Ведь Ульв, сын Оспака, о котором идет речь, – это знаменитый Ульв Окольничий, безукоризненно служивший конунгу Харальду Суровому. Он обещал ему свою верность и сохранил ее до конца жизни.
За порогом Аифор следуют пороги Варуфос, Леанди и Струкун. Везде приходится тащить ладьи на себе, и это выматывает силы путешественников. За последним из порогов Днепр делает крутой поворот и сужается до такой степени, что пущенная с одного берега стрела легко перелетает на другой берег и падает в двухстах шагах от реки. Из бурящего водоворота выступают острые верхушки подводных скал. Впрочем, глубина в этом месте незначительная, что позволило устроить переправу, называемую на нашем языке Крария, то есть Переправа у поворота, а на славянском – Кичкас, означающее неведомо что.
– Слава Богу, миновали пороги! – воскликнул кормчий, сняв шапку и осенив себя крестом. – От Кичкаса путь по суше на Корсунь и Тмутаракань, а Днепр-батюшка далее течет тихо и плавно.
– Досадно, что нам не довелось сразиться с печенегами! – пожалел Харальд.
– Молчи, варяг! Накликаешь беду! – замахал руками кормчий.
Не успел он закончить свою речь, как на высоком берегу появились всадники. Они гарцевали на конях, осыпая стрелами ладьи внизу. Несколько дружинников, шедших по мелководью рядом с первой ладьей рухнули в воду, сразу окрасившуюся в бурый цвет. Харальд крикнул что есть мочи:
– Прячьтесь за кнорры!
От волнения он употребил северные слова, но все, включая полян, сразу же поняли его и пригнулись за ладьи, надежно защищавшие их от водопада стрел. Одни печенеги продолжали стрелять из луков, а другие начали спускаться с крытого берега. Они потрясали копьями и вращали над головой арканы, намереваясь захватить пленных. С уст норманна сами собой срывались отрывистые приказания:
– Подпустить их ближе! Нападать всем вместе!
Притаившись за носом ладьи, Харальд кусал губы от досады. Он забыл мудрые советы своего наставника Храни Путешественника, твердившего, что в походе всегда следует быть начеку. Теперь следовало вспомнить завет Храни о том, как драться против конницы. Викинги предпочитали биться пешими. Лошади хороши для поездок на дальние расстояния и для того, чтобы нести тяжелый груз. Однако опрометчиво доверять свою жизнь глупым животным, которые шарахаются от каждого куста, а иной раз пугаются собственной тени. Даже в спокойно обстановке нельзя быть уверенным в том, что норовистый конь вдруг не встанет на дыбы и не сбросит всадника. Что говорить о жарком сражении, сопровождаемым яростными возгласами воинов, громкими стонами раненых, лязгом оружия! Главное, когда бьешься в пешем строю, не дрогнуть перед лавиной коней, сотрясающих топотом землю, не побежать в испуге и не дать себя растоптать. Твердость духа дарует победу.
Рассматривая быстро спускавшихся с высокого берега печенегов, Харальд с удивлением заметил, что они мало отличаются от славян или норманнов. Он почему-то думал, что кочевники смуглы, безбороды и имеют темные волосы и узкие глаза. Между тем всадники на конях были светлокожи, а ветер развивал их длинные русые бороды и волосы. Только одежда и оружие отличали их от народов, обитавших на севере. Харальд рассчитывал, что спуск немного задержит печенегов, а самое главное – они не успеют разогнать коней на мелководье, усеянном острыми скалами. Так и случилось. Улучив момент, когда всадники приблизились и прикрывавшие их лучники вынуждены были прекратить стрельбу, чтобы не задеть своих, Харальд издал боевой клич и выскочил из-за ладьи.
На него в облаке серебряных брызг несся печенег на коне. Он занес над головой копье, намереваясь поразить им норманна, стоявшего в воде как несокрушимая скала. За ничтожный миг до того, как печенег нанес удар, Харальд шагнул в сторону, и копье поразило пустоту. Норманн подставил меч Усыпитель жизни под незащищенное брюхо пронесшегося мимо него коня. Острый дамасский клинок разрезал конское брюхо с такой легкостью, что Харальд почти не почувствовал удара. Он даже подумал, что промахнулся, но обернувшись, увидел, как конь степняка рухнул между камнями и забил копытами в месиве из воды, песка и собственных кишок. Из окровавленной воды показалась голова печенега, а потом он исчез в водовороте, расплющенный о скалы обезумевшим животным.
В это время дружинники набросились на всадников. Харальд ринулся в гущу схватки, нанося удары направо и налево. Среди дикого ржания, воплей и звона железа ему явственно слушался ликующий смех валькирии Хильд. Печенеги не выдержали и повернули назад под градом ударов, наносимых впавшими в неистовство дружинниками. Но подъем на крутой берег был гораздо сложнее спуска. Копыта коней скользили по осыпавшемуся склону. Животные съезжали вниз по скользкой глине или кувыркались через головы, увлекая за собой всадников. И опять лучники наверху оставались без дела, так как дружинники преследовали печенегов по пятам и невозможно было пустить стрелу, чтобы не задеть своего. Наконец, печенеги выбрались на высокий берег и унеслись в степь, как знойный ветер. Нападавшие оставили на поля боя двадцать трупов. Дружина Харальда не досчиталась пятерых человек. Харальд был очень недоволен собой. Свеи, как мужи опытные в сечах, спокойно отнеслись к потерям. Асмунд выразил общее мнение соплеменников:
– Мы не ошиблись в тебе, морской конунг! Ты смел и дерзок, а хладнокровие и осторожность придут с годами.
Среди брошенных на поле боя печенегов было несколько тяжело раненых. Харальд приказал Асмунду добить их. Костолом выполнил приказание, но пробурчал:
– Лучше было бы взять их с собой.
– Зачем? – удивился норманн и услышал загадочный ответ.
– Здесь недалеко должен быть остров, где они очень бы пригодились.
Остров, о котором говорил Асмунд, находится ниже переправы и называется островом святого Георгия. Так он назван сравнительно недавно для посрамления язычников, имевших обычай исполнять на острове свои гнусные обряды. И хотя все Гарды крестились при конунге Вальдемаре Старом, остров посредине Днепра продолжает сохранять недобрую славу.
– Варяжский остров! Проклятое место! – плюнул кормчий, с неодобрением глядя на свеев, среди которых царило радостное возбуждение. – Ишь, встрепенулись поганые! А вот и петухов для них приготовили! Тьфу, пакость!
Днепр, огибая большой остров, разделяется на два рукава – правый, удобный для плавания, и левый с отмелями и песчаными косами. Остров посреди реки покрыт вековым дубовым лесом, перемежающимся с уходящими ввысь дикими грушами. Множество уток гнездятся в плавнях вокруг острова, на отмелях ходят серебристые чайки, изредка пролетает желтая цапля. Приставшие к песчаному берегу ладьи встречали несколько человек из племени полян. Они окружили дружинников, предлагая им разную снедь. Один из торговцев призывно махал разноцветными петухами, связанными попарно. Амунд купил большого черного петуха и направился с ним в гущу леса.
Харальд, двое исландцев и мрачный хазарин Менахем последовали за свеями. Старый кормчий и кузнец Гостята наотрез отказались присоединиться к ним. Они всячески отговаривали молодых полян, но все же несколько человек пошли за свеями. Отроки были очень смущены, напуганы и на всякий случай беспрестанно крестились. На южной оконечности острова имеется обширная поляна, посреди которой высится огромный дуб, не уступающий вечнозеленому ясеню Иггдрасиль, который раскинул ветви над Мировой Бездной. Ствол дерева не смогли бы обхватить четыре воина, взявшихся за руки. На нижних ветвях дуба развешаны амулеты, полоски ткани, кусочки черствого хлеба и прочие дары, которые приносят язычники. В кору дерева врезаны девять челюстей вепрей, оскаливших клыки.
Свеи воткнули стрелы перед узловатым корням священного дерева. Асмунд поднял черного петуха, бормоча заклинания. Неизвестно, какой знак он получил от бездушных идолов, а скорее всего никакого, но это не помешало ему провозгласить с великим торжеством, что боги принимают жертву. Язычники ответили ликующими криками. Асмунд отсек голову петуху и бросил его тушку к корням. Обезглавленная птица вскочила, беспорядочно заметалась между корней, потом наткнулась на ствол и упала, дрыгая желтыми когтистыми ногами.
– Теперь духи сыты! – произнес Костолом, кланяясь звериным челюстям. – Хорошее предзнаменование! Наше плавание будет удачным! Но было бы гораздо лучше задобрить духов человеческой жертвой. Вон подходящий сук, на коем можно было бы повесить двух-трех печенегов, предварительно вспоров им брюхо.
– Я принесу более ценный дар, – пообещал Харальд, снимая с шеи золотую гривну.
Он решил воспользоваться удобным случаем, чтобы раз и навсегда избавиться от заклятого ожерелья. Быть может, и не все правда, что рассказывали об этой драгоценной вещи. Но гривна, снятая с ужасного идола Юмалы в Стране Бьярмов, приносила несчастье. Лучше было от неё избавиться, и Харальд повесил ожерелье на самый высокий сук, до которого только смог дотянуться. Золотой вепрь, украшавший гривну, засияли в солнечных лучах, пробивавшихся свозь листву. Свеи загудели от восхищения, хазарин Менахем жадно облизнулись, а исландец Ульв воскликнул:
– Зачем дарить такую красоту ложным богам?
– Молчи, ибо ты не ведаешь, что ожерелье было подношением идолу Юмалы в Стране Бьярмов. Ему самое место на языческом дубе. Пусть Юмала попробует отобрать его у здешних идолов. Я же с радостью отдаю нечистой силе её собственность!
Они вернулись на берег. Молодые поляне бежали впереди, уже сожалея о том, что поддались искушению поучаствовать в языческом жертвоприношении, а хазарин отстал. Асмунд, шедший рядом с Харальдом, полюбопытствовал:
– Слышал, что твоего старшего брата причислили к святым. Наверное, это означает, что он конюший или окольничий Белого Христа? Но мне неведомо, зачем вы кланяетесь бессильному богу? Ведь он даже не сумел постоять за себя, когда его распяли! Иное дело Тор, вооруженный молотом.
– О чем ты болтаешь! – возмутился Ульв. – Иисус Христос гораздо сильнее Тора. Однажды они сошлись в поединке, и Христос одним ударом выбил молот из рук Тора и поверг его наземь. Если бы Тор не взмолился о пощаде, его судьба была бы печальной.
– Мне ничего не известно о битве между Тором и Христом, – признался Костолом.
– Тогда не говори о том, чего не знаешь! Надо слушать священников: они клянутся, что в левом мизинце Христа больше силы, чем в правой длани Тора!
– Не горячи сердце, исландец! Если бы ты раньше рассказал об этом, я бы купил второго петуха для Христа. Наверное, он бы не отказался принять от меня жертву. Ведь меня крестили, причем дважды. В Лундуне и в Чернигове. Даже трижды крестили, только в третий раз пожалели дать мне хороший подарок, поэтому я третий раз не считаю.
Кормчий не захотел ночевать на Варяжском острове, и Харальд решил, что он прав. Он предпочел бы держаться подальше от языческого дуба, к которому мог явиться Юмала и потребовать назад свое имущество. Дружина отправилась в путь и через пять дней вышла на морской простор. Свартахавом называется это море, а на греческом языке оно известно как Понт Эвсксинский.
Глава 3
Земля греков
Харальд Суровый вместе со своей дружиной выплыл в море, которое греки раньше называли Понтом Авскинский, или Негостеприимным, отчасти по причине сурового климата, в основном же из-за свирепости обитавших вокруг него племен, которые убивали пристававших к берегу чужестранцев и пожирали их тела, а из черепов делали чаши для питья. Позже, прочно обосновавшись в этих местах и основав множество поселений, греки изменили название моря на Понт Эвксинский, сиречь Гостеприимное море.
Прежде чем пуститься в дальнее плавание по морю, следовало хорошо подготовить корабли. По указанию кормчего ладьи пристали острову, лежащему против устья Днепра. Остров небольшой и лишен растительности. Тем не менее на нем обитают люди. Каждую весну сюда приплывают плотники из Херсона, или Корсуни, и остаются здесь до осени. Херсонитам хватает работы, так как почти все путешественники нуждаются в починке кораблей.
– Бар-бар-бар, – частил херсонит, пришедший осмотреть вытащенные на берег ладьи.
Харальд засмеялся над потешным лопотанием и спросил кормчего, о чем толкует этот человек. Кормчий, немного понимавший по-гречески, перевел:
– Корабельный мастер речет, что варвары всегда приплывают на моноксилах, сиречь долбенках, по-нашему.
– Кто такие варвары? – задал вопрос Харальд.
– Они называют варварами всех, кто не говорит по-гречески, – отмахнулся кормчий. – Чужая речь для их ушей – это «бар-бар».
– Странно, мне слышится, что это он лопочет «бар-бар», – удивился Харальд.
Грек заломил несуразную цену, но после долгих споров с ним удалось сторговаться. Плотники споро взялись за дело. Они нарастили на ладьях высокие борта из крепких досок и хорошо просмолили их. Потом плотники укрепили руль, поставили мачты, а вот с парусом схитрили – дали старые, в заплатах, и клялись, что иного нет. Пока продолжалась работа, Харальд бродил по берегу. Весь остров можно было обойти за полчаса. Там не на что было смотреть, кроме как на траву и высокий курган. Такие курганы обычно возводили над могилами конунгов, ярлов и иных знатных и доблестных мужей. Норманн взошел на вершину холма и увидел полукруглый камень с идущей по краю надписью. Несомненно, то были руны. Он долго разбирал стертые от времени знаки. Руническая надпись гласила: «Сей курган насыпал Храни в честь своего товарища Карла». Кем были два друга из Северных Стран? Может, они были морскими конунгами, приплывшими викинговать в этих местах. В этом случае Карл скорее всего погиб в стычке на берегу и был привезен на остров для погребения. Вероятно, дружинники устроили ему пышное огненное погребение наподобие того, какое он устроил Храни Путешественнику на берегу Ладоги. Или они оба были купцами, возвращавшимися на родину из Миклагарда. Не исключено, что Карла убили, позарившись на его товары. Кто знает? Осталась одна только надпись.
Харальд пытался расспросить о кургане корабельного мастера, обтесывавшего мачту для ладьи. Но тот объяснялся исключительно на греческом. Обводя рукой остров, грек говорил: «Эферий». Во время работы он нараспев произносил слова, подчинявшиеся какому-то неведомому норманну размеру. Поначалу Харальд принял их за заклинания, помогающие в плотницком деле. Потом он решил, что это стихи, наподобие торжественной драппы, только очень длинные. Он спросил плотника, какому конунгу посвящена драппа и кто из скальдов её сочинил. Грек, кажется, понял его вопрос. Он засмеялся, произнес уже знакомое слово «варвар» и добавил еще одно: «Гомер».
Через несколько дней херсониты закончили свое дело. Ладьи с надставленными бортами вышли в море и распустили паруса. Они плыли вдоль степных просторов, которые греческий царь Константин Багрянородный называл Золотым берегом. Море, покрытое белыми барашками, и степь, колыхавшаяся волнами седого ковыля, казалось, соперничали друг с другом. Летом в эти места откочевывают печенеги. Они частенько нападают на людей, приезжающих ловить рыбу и добывать соль. Первый дневной переход оказался самым длинным за все путешествие. Только поздним вечером ладьи вошли в устье реки, которую греки называют Тирас, и причалили к небольшому островку. Вечером следующего дня ладьи достигли реки под названием Аспрос.
Кормчий, глядя на нахмурившееся небо, предрек, что скоро разразиться буря. Он советовал переждать в спокойной реке. Асмунд смеялся над ним, говоря, в теплых южных водах не бывает таких свирепых бурь. Харальд поверил опыту свея и приказал продолжать плавание. Однако через несколько часов с берега налетел сильнейший ветер и погнал ладьи в открытое море. Берег скрылся за пеленой дождя. Пришлось спустить паруса, чтобы их не разорвало в клочья, и отдаться на волю волн и течения. Через час-другой Халльдор, сидевшей на носу, крикнул:
– Скала!
Из-за стены дождя вырос небольшой скалистый остров. Его берега круто вставали из бурлящего моря, и Харальд решил, что к нему невозможно причалить. Однако кормчий хорошо знал эти места. Орудуя кормовым веслом, он направил ладью в крошечную бухточку, закрытую от волн каменным молом. Свеи последовали за первой ладьей. Тысячи белых чаек поднялись в воздух, встревоженные прибытием незваных гостей. Кроме птиц, на скалистом острове никого не было.
– Говорил вам! Нет, своим умом хотите жить! – разразился упреками кормчий. – Теперь будем сидеть в языческом капище.
И действительно, остров Левке, или Белый был посвящен Ахиллесу, одному из самых почитаемых греческих героев. Язычники верили, что на остров перенеслась его душа, когда он был поражен стрелой в пяту, единственное незаколдованное место на его теле. Ахиллес является во сне, не только пристающим к острову, но и плавающим, когда они недалеко проходят от острова, и указывает им, куда кораблю лучше пройти и где остановиться. Другие же говорят, что он и наяву является им на вершине мачты. Моряки, пристававшие к берегу, клялись, что слышат конский топот, звон оружия и шум сражений, которые устраивал незримый герой. На острове было построено святилище, при котором поселился оракул, делавший предсказания за деньги. Кормчий из Киева не знал имени Ахиллеса, а если бы и знал, то не стал бы его называть. Он только твердил, что язычники поклонялись в этих местах поганым идолам.
– Там наверху творилась всяческая мерзость! – плюнул он.
– Оборони Господь! – перекрестился Гостята.
Харальд сходил к капищу. По дороге ему попалось множество змей, к счастью, неядовитых. Он отбрасывал их ногами. Плоскую вершину острова занимали развалины обширного святилища. К черным грозовым тучам вздымались белые руки и части тела. Едва Харальд подошел к развалинам, как в небо поднялась стая о чаек, гагар и морских ворон. Гомонящее птичье племя продолжало служить идолам. Каждое утро птицы летают в море и обмокнув крылья, спешат назад, чтобы окропить жертвенники. Развалины капища были покрыты толстым слоем птичьего помета и поросли травой.
На Змеином острове норманн впервые увидал мраморные колонны. Они стояли, дюжина в один ряд, словно белый частокол. Колонны поразили его своей соразмерностью и кажущейся легкостью. Впоследствии, путешествуя по южным странам, он видел тысячи и тысячи стоявших и поверженных наземь колонн. Исландцы Ульв и Халльдор, повсюду сопровождавшие конунга, рассказывали, что проезжали мимо неисчислимого множества подобных развалин. Люди, жившие подле величественных сооружений, по большей части не имели ни малейшего понятия о том, кто их возвел и когда они были разрушены.
Харальд вернулся на берег и укрылся в одном из гротов, которыми вода и ветер испещрили скалистые берега. Поляне занялись сбором ветвей и бревен, пригнанных волнами к берегу. Они развели большой костер у входа в грот и стали готовить трапезу. Свеи, прослышав о том, что на острове находилось языческое капище, решили поискать сокровища. Они думали, что приношения припрятаны в надежном месте, например, в одном из гротов. Однако, облазив все гроты, свеи не обнаружили ничего, кроме множества глиняных черепков, которыми был усеян весь остров. С наступлением сумерек поиски языческих сокровищ прекратились. Свеи уже приступили к трапезе, когда из темноты вышел хазарин Менахем и занял место у костра.
– Ты ничего не нашел? – подозрительно спросил Асмунд Костолом.
Менахем отрицательно мотнул головой и потянулся за похлебкой. Асмунд ловко запустил руку ему за пазуху и быстро вытащил какую-то вещь.
– Клянусь башмаками Локки, он спрятал золото!
Он поднял руку и показал всем ожерелье, принесенное в дар священному дубу. Менахем бросился на Асмунда, но свеи были начеку и повалили его на землю.
– Крыса! Ты похитил дар, поднесенный духам священного дуба! Теперь они разгневаны и не будут помогать нам! За это полагается смерть! – вскричал Асмунд и повернулся к Харальду. – Каким будет твой приговор, конунг.
Харальд не собирался мстить за языческих идолов, но воровство между своими нетерпимо. Не зря он колебался, принимать в дружину разбойника или нет. Доблестного Торира Кукушки из хазарина не вышло, это было ясно.
– Убейте его и бросьте его труп на берегу, куда доходит волна! – приказал он.
Вора выволокли из грота. Послышалась возня и громкие яростные крики, прерванные тупыми ударами. Потом донесся предсмертный стон и всплеск воды. В соответствии с древним норвежским законом преступников полагалось хоронить не на кладбище, а там, «где встречаются морская волна и зеленый дерн». Когда дружинники вернулись в грот, Костолом отдал ожерелье Харальду.
– Возьми золото, ибо оно отвергнуто духами.
Харальд молча принял ожерелье. Его отнюдь не радовало возвращение драгоценности. Духи не приняли дар, иначе не удалось бы похитить дар с ветвей священного дуба. Норманн дал себе слово избавиться от опасного украшения при первом удобном случае, а пока постараться не думать о нем. Он лежал у костра и прислушивался к неторопливой беседе двух исландцев.
– Ты покинул Исландию по доброй воле? – лениво расспрашивал Халльдор.
– Не совсем, – признался Ульв. – Видишь ли, я всегда мечтал разбогатеть, но на хуторе трудно нажить большое богатство. Разве только войти в сношение с нечистой силой и получить способность одновременно находиться в нескольких местах. Тогда, конечно, можно было бы работать за троих: косить траву, загонять скот и ездить по делам – и все это за один час. Однако мне не улыбалось заключить договор с дьяволом, ибо никто из моих родичей и соседей не одобрил бы подобную сделку. Наверное, я до сих пор бы раздумывал и прикидывал, как лучше поступить, но тут меня приговорили к изгнанию из страны.
– Прибрал к рукам то, что плохо лежало?
– Ты ошибаешься! Правда, со мной был такой случай. Однажды мне довелось увидеть на пастбище резвую лошадку, и она до того мне приглянулась, что я решил на ней покататься. У меня и в мыслях не было красть её. Однако я увлекся и проскакал на лошади такое расстояние, что по одну руку оказалось три хутора. За это полагается изгнание, как если бы ты переехал на чужой лошади через перевал. К счастью, нашелся человек по имени Эйвор Рыбья Скула, великий знаток законов. Он посоветовал найти пять соседей, которые бы засвидетельствовали, что я не скрывался, а проехал мимо трех хуторов на таком близком расстоянии, что меня при свете дня мог бы видеть человек, не страдающий болезнью глаз. Его совет оказался удачным, я избежал наказания. Пришлось мне подарить Эйвору жирного барана.
– И все-так за что тебя изгнали?
– Из-за бабы, – хихикнул Ульв. – Я поцеловал замужнюю женщину. Её зовут Ингунн, она замужем за Бейниром Сильным, единственным из тех, кто жил на Стадном Холме еще при Олаве Павлине. Он действительно силен на поле битвы, но слаб на супружеском ложе. По крайней мере Ингунн жаловалась сестрам, что муж не часто балует ее плотским соитием. Поэтому я подкатил к ней и по ее поведению понял, что отказа мне не будет. На беду, нас застала старуха Торхалла по прозвищу Болтливая и разнесла по соседям, что я целовал и обнимал чужую жену. Эйвор Рыбья Скула вновь взялся уладить дело, но Бейнир и его родичи потребовали заплатить им девяносто дерюжных эйриров. Я решил, что это слишком дорогая цена за поцелуй, и согласился на изгнание, тем более что давно мечтал увидеть чужие страны. Меня предупредили, что Бейнир Сильный и его родня рвут и мечут. Наверное, Бейнир был сильно раздосадован, так как уже приготовил сундук для сукна. Он не согласился дать мне отсрочку даже на один день, а когда я спускался по тропинке к морю, шел рядом с секирой в руках. Если бы я сделал шаг в сторону, он бы получили законное право убить меня, но я не сошел с тропинки и сразу же сел на корабль, отплывавший из Исландии.
– Столько хлопот из-за одного поцелуя! – удивился Халльдор.
– Ничего не поделаешь! – весело заметил Ульв. – Страсть к бабам у нас в роду. Мой отец Оспак, сын Освивра Мудрого, был объявлен вне закона из-за женщины, которую звали Альдис. Она моя мать. А я женат на Йорунн, дочери Торберга. У нас есть сын Йон. Сдается, он нескоро увидит своего отца. Зато я вернусь в золоченных доспехах, как мой родич Болли Горделивый.
Через день буря утихла, и ладьи поспешили покинуть Змеиный остров с развалинами капища. Вечером они вошли в реку Селина, средний рукав Истра, или Дуная, что на славянском означает Большая Вода. Действительно, это весьма полноводная и, как утверждают греческие мудрецы, самая протяженная на свете река. Говорят даже, что Истр вытекает из райских садов. Начинаясь на востоке, эта река по неизъяснимой мудрости Создателя скрывается под землей, а затем бьет ключом из Кельтских гор, описывает извилистую линию и впадает, разделяясь на несколько рукавов в Понт Эвксинский. Некоторые же считают, что до того, как уйти под землю, эта река пересекает Индийскую землю и там называется Гангом.
На берегу Истра-Дуная стоит небольшая крепость, одно из многочисленных укреплений, которые тянутся по всей границе империи. Здесь начиналось царство греков, а населяют здешние места болгары. Молодые поляне слышали от своих отцов и дедов, что раньше болгары платили дань князю Святославу. Он даже хотел перенести сюда столицу из Киева. Кузнец Гостята беспрестанно твердил:
– Наша земля! Яко тут сходятся все блага: злато из греческой земли, паволоки, вина и овощи разные от чехов, серебро и каменья от угров, меха, воск и мед из Руси. Мы еще вернемся и прогоним заносчивых греков!
Вечерами у большого костра молодые дружинники толковали о походах Святослава. Каждый слышал о князе-завоевателе от старших родичей или от гусляров. Свеи также имели некоторое представление о доблести конунга Свендослава, хотя, конечно, не знали таких подробностей, которыми делились поляне. Всех восхищала неприхотливость князя, несшего невзгоды наравне со своей дружиной. В походах он не возил за собой телег с поклажей, не варил мяса, но тонко нарезав конину, жарил её на углях. Не имел он шатра, а спал на голой земле, подложив под голову потник.
– И посылаша к странам, глаголя: «Хочу на вы идти»! – с восхищением восклицал Гостята.
От Истра-Дуная, который впадает в море несколькими рукавами, один переход до Конопы, и еще один, дневной, до Констанции, а после – к Одесосу, который по справедливости считается драгоценной жемчужиной у моря. Болгары именуют этот град Варной, так как в его окрестностях бьют горячие источники. Отсюда славянские слова: варево, варить и прочее. Когда ладьи пристали к берегу, к дружинникам робко пришли болгары, предложившие купить у них вино и нехитрую снедь. Харальд сразу же убедился, что хорошо понимает их язык, хотя доселе ему не приходилось встречать ни одного уроженца этой страны.
В давние времена Одесос был гораздо многолюднее, чем сейчас. О его процветании можно судить по развалинам огромных терм, или бань на горячих ключах. Термы напоминают заброшенный город. Легко заблудиться среди построек, предназначавшихся для омовения. Харальд пересек прямоугольную площадь, со всех сторон огражденную развалинами стен, и даже не сразу понял, что то была не площадь, а базилика, некогда-то накрытая огромным полукуполом. Посетители бани прогуливались по гладкому мраморному полу, обменивались новостями, покупали сладости и только потом переходили во внутренние помещения для омовения. Харальд осмотрел остатки печей, которые, как нетрудно было догадаться, превращали воду в пар. Наверное, приготовленного здесь пара хватило бы на всю дружину Ярицлева Мудрого, даже если бы она вздумала париться с утра до ночи. Арки древних терм поросли кустарником и деревьями. Судя по разбросанным камням, предприимчивые местные жители разбирали стены для собственных хозяйственных нужд. Делалось это из поколения в поколение, но термы были столь грандиозными, что строительного материала должно было хватить на тысячу лет.
Когда Харальд вышел из развалин города, предназначенного для омовения тел, к нему подошел грек в сопровождении болгарина-толмача. Почти все греки в здешних местах занимают начальственное положение и держат себя с большой спесью. Грек едва доставал головой до плеча Харальда, но при этом умудрялся смотреть на варвара свысока. Он произнес выспреннюю речь, которую толмач перевел в кратких словах.