скачать книгу бесплатно
Выплыв из Катыни, ладья ябедника направилась вверх по реке. Они миновали Козьи Горы, и через некоторое время перед очами Харальда возник Смалескья, главный град племени кривичей и сердце их земель. Кривичи называют свой град Смоленском, поскольку в этих местах издревле смолят ладьи, пострадавшие после перетаскивания по волокам. Почти все в самом граде и в дальних и ближних селах причастны к починке и строительству кораблей. Одно из здешних сел так и именуется Лодейницами. Град Смоленск населен плотниками, конопатчиками, кузнецами и прочим ремесленным людом. Живут там также купцы, а княжие мужи с домочадцами и слугами обитают отдельно от прочих на мысе, называемом Сирнес, или Свиной Мыс. Внизу, под холмом, течет речушка, по которой можно попасть в небольшое озеро, дающее укрытие для кораблей. А еще Харальда поразило великое множество курганов, подступающих к граду с трех сторон. Некоторые из них столь высоки и круты, что могут сравниться с курганами конунгов близ шведской Упсалы. Харальд решил, что холмы насыпаны над местом сожжения знатных и могущественных мужей. Ябедник Хакон подтвердил его догадку.
– На пиру я поведаю тебе о великих сокровищах, спрятанных в оных могилах. Мне сие доподлинно ведомо.
Свиной Мыс, к которому приплыла ладья, был застроен домами, какие можно увидеть в Швеции и в других Северных Странах. Длинный дом Хакона напоминал Медовые или Бражные Палаты, в которых конунги, ярлы и богатые ландерманны задают веселые пиры. Стены были сплетены из прутьев, обмазанных жирной глиной. Дощатую крышу поддерживали высокие столбы, а в крыше были устроены окна, закрывавшиеся на ночь ставнями. Семья ябедника встретила хозяина и гостей на пороге палат
– Моя баба! – самодовольно изрек Хакон, указывая на красавицу, которая с низким поклоном подала ему рыльник с водой и полотенце, чтобы он смыл пыль и пот.
Жена ябедника Ладослава была облачена в просторное платье, заколотое выпуклой серебряной фибулой. Ею уложенные в косы волосы были перевиты яркими лентами и перехвачены повязкой, которая закрывала лоб. Она приняла полотенце, которым ябедник вытер лицо, и вслед за тем поднесла мужу ковш ядреного кваса.
– Испей кваску после долгой дороги, Якун Твердилович! – присовокупила она. – Изрядно ты притомился!
– Путь был нетруден, но пришлось снести одну дерзкую голову, – молвил ябедник, опорожнив ковш и утирая усы.
– Вечно ты в трудах и заботах, Якун Твердилович! – пожалела его супруга.
Ладослава поднесла второй ковш Харальду, а пока он наслаждался холодным напитком, Хакон вывел вперед двух сыновей. Дочерей он даже взглядом не удостоил, тогда как сыновья пользовались его особым расположением. Взъерошив торчавшие на макушках пучки, в которые были забраны льняные волосы отроков, он нежно погладил их выбритые затылки и сказал:
– Мои наследники: Ботфрид и Веульф.
Норманн похвалил отроков и выразил уверенность, что они станут доблестными воинами. Дочери стояли, опустив очи в пол. В отличие от матери, они были одеты, как одеваются девы из племени кривичей и в качестве украшений носили височные кольца с завязанными концами, работы местных златокузнецов. Одна из девочек незаметно толкнула в бок сестру, и они обе хихикнули.
– Чего батюшка измыслил? Бойко и Велемир – тако кличут братьев.
Услышав их перешептывание, Харальд понял, что дети Хакона не признают чужих для них имен и не говорят на северном языке. Он подумал, что очень скоро потомки викингов, пришедших вместе с конунгом Хельги Вещим, полностью растворятся среди кривичей, подобно щепотки соли, брошенной в наваристую похлебку.
Хозяева пригласили гостей в палаты. Оглядев внутреннее убранство, Харальд должен был признать, что ябедник живет не хуже ярла. Видать, он весьма усердствовал в сборе виры с провинившихся смердов. Все в палатах кричало о богатстве: и устланный камнями открытый очаг, и тяжелые дубовые скамьи, и два ларя у стены, и солома, покрывавшая земляной пол, которую меняли не реже двух раз в год. Челядь ябедника сняла со стены большой стол и под приглядом хозяйки уставила его блюдами с яствами. Рядом поставили другой стол, поменьше, на который поместили мед и пиво в глиняных кувшинах. Норманна усадили на почетное место напротив хозяйской скамьи, огражденной резными столбами. По правую руку от ябедника села его жена, по левую – сыновья, домочадцы и челядь, каждый по старшинству и значению.
Ябедник наполнили крепким медом большой рог и передал его гостю через пылающий очаг. Харальд глотнул сладкий хмельной напиток, настоянный на душистых травах, и передал рог дальше. Рог обошел весь стол, его вновь налили до краев и отправили в неспешный путь. С каждым проделанным кругом разговор за столом становился все громче и веселее. Видя, что хозяин изрядно захмелел, Харальд осведомился о сокровищах, спрятанных в могилах, которые обступали град.
– Т-сс! Они под страшным заклятьем, – зашептал ябедник. – Мой отец Твегги в молодости, когда ему все было нипочем, вместе с товарищем забрался в большую могилу. Отец спустился вниз по веревке. Он узрел груды злата и серебра, но их охранял могильный житель. Едва отец притронулся к сокровищам, могильный житель напал на него сзади. Они долго боролись и переломали все вещи в могиле. В конце концов мой отец одержал верх, обезглавил могильного жителя и приложил отсеченную голову к его ляжкам – ведь всякий знает, что так следует сделать, дабы он не воскрес. После схватки его затруднения не кончились, поелику отцовский товарищ, слыша шум схватки в подземелье, насмерть перепугался и убежал. Отца спасло только то, что он заранее обмотал конец веревки вокруг большого валуна и сумел выбраться по веревке наверх. Когда он вернулся с добычей, домочадцы увидели, что его волосы отливают серебром. Я тоже рано поседел, хотя мне не довелось биться под землей. Легче обезглавить сотню непокорных ляхов, чем вступить в схватку с одним могильным стражем.
Выслушав правдивую историю о подземной битве, Харальд вышел на воздух освежиться. Он стоял над обрывом, глядя на темный Днепр. Вдали синели грозовые тучи и сверкали молнии. Смоленск погрузился во тьму и затих. Зато в палатах ябедника понялся громкий шум. Хозяин был буен во хмелю и сначала огрел рогом неповоротливого слугу, а потом начал придираться к домочадцам. Жена его Ладослава, наученная горьким опытом, при первых признаках мужниного гнева благоразумно вскользнула из-за стола и спряталась с детьми в дальней каморке. Челядь, попавшая под горячую руку ябедника, быстро разбежалась. Из палат вышел исландец Халльдор и сообщил норманну:
– Хозяин совсем упился, крушит в палатах все подряд. Жаль, я только распробовал его меды.
Харальд пожал плечами и повторил «Речи Высокого»:
Меньше от пива пользы бывает,
Чем думают многие;
Чем больше ты пьешь,
Тем меньше покорен твой разум тебе.
Исландец пренебрежительно заметил, что сие предостережение относится только к слабым людям, недостойным звания мужей, ибо они теряют разум, опорожнив всего три или четыре рога. Вернувшись в палаты, Харальд увидел опрокинутые столы и разбитые глиняные сосуды. Ябедник храпел, уткнувшись головой в очаг. Его седая борода, касавшаяся углей, уже пошла подпалинами, а солома на полу начала тлеть. Норманн вовремя затоптал занявшуюся огнем солому, оттащил грузного Хакона подальше от очага и выплеснул на его подпаленную бороду остатки меда. После этого он лег на скамью, пристроил длинные ноги на ларь в углу и заснул богатырским сном.
Утром они с Халльдором покинули палаты ябедника. Хозяин спал, норманн не захотел его будить. Он попрощался с Ладославой, подарил два серебренника сыновьям Хакона и сел в челн, который ждал его у высокого берега. Свиной Мыс и окружавшие его курганы остались позади. Харальд надеялся заглянуть в эти гостеприимные места на обратном пути из Миклагарда. Но человек предполагает, а Господь располагает. Никому из тех, кто хаживал по пути из варяг в греки, больше не довелось узреть ей старинный град. В скором времени после отъезда Харальда на Свином Мысу случился пожар. Неизвестно, что стало причиной. Молния ли ударила в дощатую крышу? Рыбаки ли забыли потушить костер и случайно подожгли траву? Или седовласый ябедник, вкусив хмельного, неосторожно разворошил очаг? Всякое могло случиться. Бражные палаты охватил огонь, потом пламя перекинулось на другие дома. Сильный ветер понес тлеющие головешки в Смоленск, и весь град заполыхал. Ни один дом не уцелел, осталось только черное пепелище.
Когда конунг Ярицлейв Мудрый узнал о гибели города, он весьма опечалился. Однако не в обычае повелителя Гардов было предаваться унынию. Он повелел срубить новый град чуть выше по реке. Смоленск возродился на новом месте, а старое пепелище обезлюдело, как Бирка – некогда богатый и славный торговый город, покинутый всеми его обитателями. Только тысячи больших и малых курганов по-прежнему высятся на берегу Днепра. Говорят, что безлунными ночами из подземелий выползают могильные жители. У них бледная кожа, сверкающие в темноте глаза, а из пасти торчат клыки. Они сбиваются в стаи и бродят между могил, поджидая случайного путника, чтобы наброситься на него и выпить его кровь. С первыми лучами солнца они возвращаются под землю сторожить древние сокровища.
Глава 2
Не спи!
По сравнению с изнурительным трудом на волоках плаванье по Днепру можно было считать легкой прогулкой. Течение само влекло рыбацкий челн, и братьям Авоське и Небоське оставалось лишь изредка поднимать весла, чтобы не порвать неводы, поставленные у берегов. Иногда по вечерам, они, пристав к берегу, украдкой обчищали чью-нибудь морду, сплетенную из ивовых прутьев, а потом приносили рыбу к костру и запекали в глине и золе. Заимствуя чужую добычу, братья испуганно озирались, и не зря. Если бы их застали за этим неблаговидным занятием, на пощаду рассчитывать не следовало. Поплыли бы они с проломленными головами вниз по реке, тем более что земли кривичей здесь закончились, уступив место владениям полян, где иноплеменникам следовало держаться вдвойне осторожнее. Наверное, братья рассчитывали на то, что свирепый вид варягов заставит полян держаться подальше. А может, они, как всегда, надеялись на авось.
Вековые деревья отступили от Днепра. Все сколько-либо удобные места по берегам были распахан. Сев завершился, и только кое-где можно было увидеть согбенного смерда, бредущего за бороной. По словам кривичей, земля здесь была гораздо плодороднее, чем в их родных краях. Но одна беда сменяла другую. На жирном черноземе безудержно тянулись вверх сорняки, забивавшие рожь и все посаженное рукой человека. Полянам приходилось прежде всего выжигать огнем сорную траву, выдирать ее корни и лишь после такой подготовки засевать. Время от времени на глаза Харальда попадалось почерневшее поле, как будто выжженное огненным мечом великана Сурта.
По Днепру плыли длинные плоты из бревен, нарубленных зимой в верховьях реки. Связанные попарно плыли грубо выдолбленные дубы, которым предстояло превратиться в стройные ладьи. Их обгоняли груженные суда всех видов и размеров, часть их повернула в Десну, чтобы плыть в Чернигов, но большинство ладей и почти все плоты продолжили плавание по Днепру. Показалась крепость Любеч. В крепости сидели княжие мужи. Они радушно приветствовали гостей, но не могли уделить им много времени, так как готовили к отправке в Хольмгард меха, собранные зимой во время полюдья в землях дреговичей и северян. Они оценивали пушнину и без зазрения совести откладывали лучшие меха для себя. Покидая Любеч, исландец Халльдор завистливо вздохнул:
– Они пользуются добром конунга как своим собственным.
– Легко присваивать добро конунга, когда он живет в Хольмгарде, – заметил Харальд. – Однако им придется умерить свою алчность, если конунг Ярицлейв все же решит перебраться в Кэнугард.
Не успели они обсудить нечистых на руку княжих мужей, как перед их глазами открылся Кэнугард, раскинувшийся на высоких холмах. По уверениям кривичей, город был назван по имени перевозчика Кия.
– Тем глаголеху: «На перевоз на Киев». Мы, кривичи, ведем род от князя Крива, а поляне от простого перевозчика, смерда, – злорадствовали братья.
Если бы их услышал кто-то из киевлянин, он разразился бы площадной бранью, укоряя кривичей в глупости. Поляне утверждают, что Кий и его братья были мужами мудрыми и смысленными. Кий ходил к Царьграду и там, якоже сказывают, принял великую честь от греческого царя. А ежели он был бы простой перевозчик, якоже сказывают несведующие люди, то не принимал бы его греческий царь. Сравнивая Хольмгард и Кэнугард, норманн не знал, какому из них следовало отдать предпочтение. Хольмгард был гораздо ближе к Северным Странам и вел обширную торговлю со многими славными торговыми городами. Кэнугард имел прочные связи с Землей Греков и иными странами.
По размерам два города не уступали друг другу. Хольмгард с его деревянными мостовыми и стоками для нечистот воды был чище и удобнее для жизни, Кэнугард отличался красотой и удобством месторасположения. Ни одна ладья с товаром не могла проплыть незамеченной мимо высоких холмов, по которым тянулся земляной вал сo сторожевыми башнями. Харальд слышал, что на город часто нападали кочевники, и близость со степью говорила не в пользу Кэнугарда. Зато киевляне привыкли к покорности, тогда как новгородцы славились вольными нравами и изливали свое недовольство, собираясь на буйное вече. Харальд думал, что перед Ярицлейвом Мудрым стоял трудный выбор. С другой стороны, не всякий конунг имел в своих землях два великолепных града.
Сойдя берег, норманн попрощался с братьями-кривичами. Он хотел дать им одну монету с выбитой по кругу надписью «Се Ярославово серебро», но рука сама зацепила несколько серебряников. Харальду показалось недостойным скупиться, и он швырнул блестящие монеты на песок. Братья поначалу подумали, что молодой князь невзначай обронил серебро. Они бросились поднимать серебряники и с поклонами поднесли их норманну на своих заскорузлых ладонях. Услышав, что серебряники предназначены им в награду, они, едва веря своим ушам, пали на колени и возблагодарили щедрость молодого князя. Харальд решил дать добрый совет бедным людям.
– Бонды, внесите задаток за добрый корабль, пусть даже не новый, и отправляйтесь на нем викинговать, дабы с честью сложить головы в чужих краях.
Кривичи беспрестанно кланялись и в один голос восклицали.
– Князь! Милостивец! Все сделаем, как ты велишь! Сеять нынче не будем, купим ржи, наварим пива. Голожопицу не забудем отведать. Отдохнем от трудов, небось заслужили!
Не слушая их благодарностей, Харальд зашагал длинными ногами по песчаному берегу. Исландец Халльдор едва нагнал его. Он редко говорил, но сейчас не мог сдержаться. Косясь на мешок, висевший на поясе норманна и позвякивающий при каждом шаге, он проворчал:
– Конунг, ты жесток к серебру!
– Да, я не жалею золота и серебра, как все Инглинги. Хотя признаю, что щедрость иной раз не идет впрок. Вряд ли бонды разумно распорядятся деньгами. Кажется, они не собираются покупать корабль для викингования. Они могли бы добыть славу и большое богатство, а потом устроить веселый пир и вспоминать подвиги, совершенные во время похода.
– Не так уж они глупы, если устроят пир, не дожидаясь похода, – буркнул исландец.
Напутствуя норманна, Ярицлейв Мудрый заранее предупредил его, что в Киеве следует приобрести крепкую ладью, пригодную для плавания по морю, а также нанять опытного кормчего. Под обрывистым берегом Днепра кипела работа. Далеко по воде разносился перестук топоров, тянуло дымком от костров, на которыми висели железные чаны с кипящей смолой. Плотники оценивали заготовки, пригнанные по воде с верховий реки. Из векового дуба они ладили длинную ладью, из деревьев поменьше получался верткий рыбацкий челн. Начерно выдолбленные стволы окончательно отделывались, снабжались уключинам, веслами и прочим необходимым для долгого путешествия. Готовые ладьи рядами стояли вдоль берега, ожидая покупателя.
Харальд прежде начал с найма кормчего, знающего морской путь в Страну Греков. Расспросил плотников, работавших на берегу, он выяснил, что около церкви живет человек, многократно хаживавший в Царьград. Он отправился наверх к каменной церкви, построенной на церковную десятину. Церковь так и называлась Десятинной. Каменные строения были в диковинку, и Харальд внимательно осмотрел полосатые стены, сложенные из белого камня, который чередовался с рядами плоских плит из обожженной глины. И опять ему пришлось сравнивать Кэнугард с Хольмгардом. Новгородская Софийская церковь была выше и имела множество затейливых куполов. Однако дерево не могло сравниться по прочности с камнем, и в этом отношении Десятинная церковь выигрывала. Когда он нашел жилище кормчего, тот первым делом спросил его:
– Ты крестьянин али поганый?
– Я почитаю Христа, – ответил Харальд.
Кормчий объяснялся с чужеземцами на смеси нескольких наречий. Он немного знал северный язык, поскольку провел одну зиму в Упсалле. Языческие порядки, господствовавшие в Великой Холодной Швеции, вызвали у него глубокое омерзение. Мешая славянские и северные слова, он объяснил Харальду, что раньше на месте Десятинной церкви находилось языческое капище наподобие упсалльского Двора богов. Внутри ограды возвышался огромный идол с посеребренной брадой и позолоченными усами. Судя по описанию, там стоял Тор. Правда, кормчий называл повелителя грома славянским именем Перун.
– Тьфу, мерзость! – плевался кормчий. – Слава Богу, князь Владимир прозрел и велел стащить идола под гору и сбросить его в воду. Теперь благодать! Однако многие здесь до сих пор тайно жрут идолам.
Харальд договорился с кормчим, что тот поможет выбрать подходящую ладью и проведет ее до Царьграда. На прощание киевлянин предупредил норманна:
– Вчера под Угорскую гору пристала ладья с дюжиной свеев. Буйный народ! Говорят, что служили в дружине черниговского стольного князя Мстислава Владимировича. Князь прогнал их. Поберегись, не ходи туда!
Надо ли упоминать, что Харальд вместе с исландцем незамедлительно отправились под Угорскую гору, чтобы расспросить свеев о дороге в Миклагард. Рядом с длинной ладьей сидели люди в кольчугах. Их свирепые бородатые лица покрывали ужасные шрамы. Свеи хлебали муру, принесенную им в липовом жбане из корчмы у подножья холма. Мура – это любимое славянами блюдо, которое делают из густого хмельного кваса с добавлением ржаных сухарей, лука и конопляного масла. Все это мелко крошится и хорошенько размешивается. В жаркое летнее время холодная мура отменно остужает глотку, но не всякий желудок выдержит её употребление. Дружинники квасили с раннего утра и уже были весьма хмельными. Когда Харальд подошел к ним, они замолкли, пораженные его высоким ростом и доблестным видом. Старший из них встал и, слегка пошатываясь, радушно обратился к гостю:
– Мое имя Асмунд, прозвали меня Костоломом, а это мои товарищи.
Харальд назвался Нордбриксом, решив скрыться за именем, придуманным им в беседе со смоленским ябедником. Он сказал, что плывет в Миклагард, чтобы вступить в дружину греческого конунга. Предводитель свеев заметил:
– Мы служили стольконунгу Харальду Удалому.
Асмунд произнес имя черниговского князя с большой гордостью. Мстислав Удалой, стольный князь Черниговский, а до этого Тьмутороканский, был настоящим богатырем, прославившимся победой над предводителем печенегов Редедей. Тот был так огромен телом, что по праву мог бы называться троллем. Они решили поберечь дружины и сошлись в поединке. Могучий печенег начал одолевать, но Мстислав изловчился, швырнул врага на землю, выхватил нож и зарезал его. Харальд видел князя Мстислава и мог бы подтвердить, что он красавец и силач. Он свел знакомство с Мстиславом во время его совместного похода со старшим братом. Не было тайной, что братья часто враждовали. Когда они пошли войной друг на друга, Ярицлейв рассчитывал на поддержку ярла Хакона, пришедшего со своей дружиной. Однако сражение закончилось победой Мстислава Удалого.
– Хромец бежал от нас, как заяц, а ярл Хакон потерял на поле боя свой золотой плащ! Хороши оба! Хромец и слепец! – потешался Асмунд Костолом.
Харальд усмехнулся при упоминании о ярле Якуне, потерявшем золотой плащ. Хакон, или Якун был самым неудачливым из ярлов. Он приходился племянником конунгу данов Кнуту Могучему. Дядя поставил его править Норвегией. Не успел самонадеянный юнец семнадцати зим от роду утвердиться в новых владениях, как в Норвегию вернулся опытный в ратном деле Олав Толстый. Он задумал освободить родную страну из-под власти данов. Олав разместил два своих корабля в проливе Саудунгссунд и натянул между ними толстый канат. Хакон решил, что в проливе стоят два торговых корабля, и захотел пройти между ними. Тогда Олав и его люди подтянули канат прямо под середину киля корабля ярла и стали натягивать его с помощью ворота. Корма корабля, будучи поддета канатом, поднялась вверх, а нос погрузился в воду. Волны хлынули в носовую часть корабля, и он перевернулся. Люди Олава конунга вытянули из воды Хакона ярла и всех тех его людей, которых они смогли схватить. Олав великодушно освободил юнца, взяв с него слово, что он навсегда покинет Норвегию. Выполняя это условие, Хакон отправился в Гарды, но, как можно было понять из насмешек свеев, тоже не преуспел. Он оставил на поле битвы не только золотой плащ, но и позорную славу о себе.
Что касается Ярицлейва, то он не пал духом после поражения. Он мудро примирился с братом, разделив земли по Днепру. За Ярицлейвом остался Киев, за Мстиславом – Чернигов. Впрочем, было замечено, что Ярицлейв конунг большую часть времени предпочитал проводить в Хольмгарде. Наверное, его колебания по поводу переезда в Кэнугард отчасти были связаны с нежеланием иметь близкое соседство с Мстиславом и его удалой дружиной, для которой князь не жалел ни денег, ни яств, ни питья. Дружинники платили князю верностью и всегда были готовы к дальним походам.
Свеи охотно приняли Харальда в свой круг, усадили его на лучшее место и поднесли ему и исландцу Халльдору по братине муры. Норманн внимательно слушал, говорить же старался поменьше. Что касается исландца, то он открывал рот только для того, чтобы выпить. Они квасили еще два дня, а на третий день Асмунд обвел рукой товарищей и сказал:
– Ты видишь, мы хороши на пиру и столь же храбры в бою. Однако среди нас нет мужа знатного рода. Нам нужен морской конунг, чья родословная восходит к богам. Мы с радостью встали бы даже под знамя ребенка. Не согласишься ли ты стать нашим предводителем? Тогда мы отправимся с тобой в Миклагард.
Стараясь не поддаваться хмелю, Харальд пожал плечами.
– Не ведаю, чем вам помочь? Я человек незнатный.
Асмунд только улыбнулся на его речь:
– Когда мы были дружинниками, стольконунг рассказывал, что видел при дворе Ярицлейва знатного урмана, младшего брата норвежского конунга Олава Толстого. Он выделялся необычайно высоким ростом и по описанию очень похож на тебя. Если ты хочешь скрывать свое настоящее имя, твоя воля. Мы же сочтем за великую честь служить потомку Инглингов.
Вернувшись с попойки, Харальд крепко заснул, а утром также крепко задумался. Ярицлейв Мудрый советовал не привлекать излишнего внимания к своей особе. Но вдруг в Миклагарде его ждет ловушка? Вдвоем с исландцем они вряд ли отобьются, тогда как целую дружину непросто одолеть. Кроме того, Инглингу не пристало являться к греческому конунгу в облике простого воина. Вечером он сказал Асмунду и другим свеям:
– Да будет так! Отныне вы мои люди и должны повиноваться мне!
Харальд провел в Кэнугарде две недели и за это время его дружина пополнилась за счет тех, кто приходил под Угорскую гору с просьбой взять их в поход. Среди них были выходцы из Северных Стран, одинокие волки, давным-давно покинувшие родной очаг, а также молодые поляне и гулящие люди, неведомого рода и племени. Одним из первых пришел широкоплечий детина с румянцем во обе щеки и натруженными мозолистыми руками, похожими на клещи.
– Гостята, задушный человек, – назвал он себя.
– Ты смерд?
– Я же сказал: задушный человек. Был вольным людином, не простолюдином каким-нибудь, – с гордостью уточнил он.
Гостята был родом из племени северян. Жил он на полпути из Чернигова в Киев. Дед и отец держали кузницу, и многочисленных сыновей с детства приучили к этому ремеслу. Но одна кузня не могла всех прокормить. Гостята подумал-подумал и отправился в Киев на заработки. Там нуждались в добрых мастерах, и Гостята быстро оперился. Он завел кузницу позади Ольмина двора, принимал заказы и потихоньку набивал кубышку. Однако алчность подвела. Захотелось разбогатеть быстро и без труда.
– Бес попутал! – сокрушался Гостята. – Поверил одному обманщику из здешних жидов. Посулил три гривны барыша на одну, вложенную в его ростовщическое дело. Поручился я за него, а он убежал в чужие земли. Еще и грамоту взял со своих же жидов и хазар, дабы другие глупцы не боялись ссужать его деньгами. Кузница моя ушла за долги, а сам я попал в холопы к одному боярину. Благодарение Богу, не на веки вечные! Боярин захворал и перед кончиной в своей духовной дал вольную всей челяди. Царствие ему небесное! Теперь аз есмь задушный человек, освобожденный от холопства ради спасения хозяйской души.
Харальд подумал, что его дружине пригодится кузнец, умеющий починить меч или щит. Он согласился принять Гостяту, но предупредил его:
– Помни, я не привык повторять повеления дважды. За неповиновение полагается смерть.
– Добро, что ты грозный князь! – одобрил Гостята. – Несть коня без узды, несть князя без грозы! На том наша земля стоит!
Последними к дружине примкнул Менахем, хазарин, исповедовавший иудейскую веру. Он имел мрачный, разбойничий вид. Гостята и другие киевляне косились на иноплеменника с неприязнью, и Харальд тоже поначалу хотел отвергнуть его услуги, но потом вспомнил, как его старший брат Олав Святой принял в свое войско разбойника Торира Кукушку, оказавшегося храбрым воином и павшего во славу конунга в битве при Стикластадире. По крайней мере Менахем умел обращаться с оружием, чего нельзя было сказать про молодых полян.
За несколько дней, остававшихся до отплытия, Харальд попытался обучить новичков. Опытные свеи покатывались со смеху, тыкая пальцами в полян, неловко орудовавших копьями. Когда они меняли тяжелые копья на легкие сулицы, предназначенные для метания, почти никому не удавалось попасть в цель даже с десяти шагов. Только задушный человек Гостята бросал сулицу очень далеко и довольно метко. Харальд решил, что поставит его главным метальщиком, если им когда-нибудь удастся разжиться камнеметательным орудием. Кузнец также умело владел чеканом, то есть легким боевым топором. Впрочем, всем видам оружия Гостята предпочитал булаву, которой с одного удара разбивая в щепы шит. Выстроив на берегу разношерстное войско, Харальд пересчитал дружинников. Их было ровно полсотни человек. «Немного, впрочем, когда обо мне будут рассказывать саги, их превратят в пять сотен доблестных воинов» – подумал норманн.
При посредничестве нанятого кормчего он приобрел большую и надежную ладью. Свеи имели собственную долбленную лодку. Так они и поплыли вниз по Днепру, и через день увидели на высоком холме крепость Витичев с земляным валом и деревянными башнями. Еще в Киеве, норманн слышал, что тысяцким в крепости поставлен знатный варяжский воин Шимон Африканович. Он удивился его имени, но в Витичеве его недоумение было развеяно. Шимон Африканович оказался Сигурдом, сыном Альрика. Он принадлежал к племени данов и приходился родственником незадачливому ярлу Хакону – тому самому, кто сначала попал в ловушку к конунгу Олаву, а потом бежал от черниговцев, потеряв свой золотой плащ. На этом беды ярла Хакона не закончились. Когда он вернулся на родину, он первым делом отобрал у родственников все их имущество, чтобы восполнить потери. Одних недовольных он убил, других заточил, а третьих отправил в изгнание. Спасаясь от его самоуправства, Сигурд отправился в Гарды. Через некоторое время ярл Хакон решил жениться, поплыл за невестой в Энгланд и бесследно исчез. Говорили, что его корабль разбился о прибрежные скалы во время бури. Ярл утонул вместе со своими людьми и подарками, купленными для пышной свадьбы. Так он завершил череду неудач, из которых состояла его жизнь.
Но хотя его враг был мёртв, Сигурд решил остаться в Гардах. Он заслужил доверие Ярицлейва Мудрого, быстро поднялся до тысяцкого, породнился с одним из бояр, ему доверили крепость, от которой зависела безопасность Киева, и он имел все основания рассчитывать на почет и богатство. Так зачем же ему было возвращаться?
Варяг крестился и взял христианское имя Симон, или Шимон. Уверовал он в Господа нашего Иисуса Христа всей душой, а не так, как иные, не отрекшиеся до конца от языческой скверны. Варяг стал ревностным защитником православия. Позже, когда в Киеве святые старцы основали обитель в пещерах над Днепром, он пожертвовал на окование раки святого Феодосия пятьсот гривен серебра и пятьдесят гривен золота. За то знатному варяжскому воину Шимону Африкановичу была вечная память и похвала от печерских старцев.
Тысяцкий узнал Харальда или имел о нем тайные сведения от конунга. Между норманнами и данами не было дружбы. Скорее полянин обнял бы древлянина или кривич облобызал бы словена, чем сошлись бы жители Норвегии и Дании. Однако они оба служили конунгу Ярицлейву Мудрому и по этой причине должны были отложить распри. Тысяцкий сухо предупредил Харальда, что на одной-двух ладьях через днепровские пороги не ходят. Купцы опасаются печенегов и обычно собираются большим числом, чтобы сообща отбиваться от супостата.
– Только вчера к порогам отплыло много ладей. Сейчас под стенами крепости никого нет. Советую тебе подождать неделю-другую, пока не соберется достаточно людей.
– Я не купец, который дрожит за свой товар. Если враг нападет, мы напоим его кровью наши секиры! – ответил Харальд.
– Поступая, как хочешь. Мое долг предостеречь тебя, – закончил беседу тысяцкий.
За крепостью Витичев начинаются семь днепровских порогов. Они опасны сами по себе, но гораздо больше страха вызывают поджидающие на порогах печенеги. Следует сказать об этом племени. Они ведут кочевую жизнь, землю не пашут и не сеют, а только пасут на ней свой скот. У них много коней, коров и овец, и они продают их соседям. Однако печенеги не только торгуют с росами, булгарами, турками – так принято обозначать мадьяр. Еще чаще они нападают на их селения. Биться с печенегами непросто. Они не имеют городов и селений, которые можно было бы захватить и разорить. Кочевники подобны степному ветру. Они налетают внезапно и тут же исчезают. Их не ухватишь, как дуновение воздуха, а вездесущи они, как едкий дым. Почти каждый из полян лишился кого-то из близких родичей по вине степняков. Гостята плевался, едва речь заходила о печенегах.
– Кобылятники! С лошадей не слазят, в баню никогда не ходят, отчего на них полным-полно вшей. А когда они найдут на голове вошь, то раздавят её и жуют! Тьфу!
Греки называют этот воинственный народ пачинакитами и стараются поддерживать с ним мир. Таков обычай греков – раздувать рознь среди племен, окружающих их земли. Императора Константин Багрянородный поучал сына и наследника: «Знай, что, если у росов нет мира с пачинакитами, они не могут появиться у нашего царственного града, ибо, когда росы с ладьями приходят к речным порогам и не могут миновать их иначе, чем вытащив свои ладьи из реки и переправив, неся на плечах, нападают тогда на них люди этого народа пачинакитов и легко (не могут же росы двум трудам противостоять) побеждают и устраивают резню».
Первый из днепровских порогов называется «Не спи», хотя трудно представить человека, способного заснуть под ужасный грох, издаваемый водопадом. Мало того, что в этом месте Днепр сужается втрое против его обычной ширины, так вдобавок со дна реки поднимаются скалы, которые каменной стеной преграждают путь бурному течению. Сжатая со всех сторон вода шумно низвергается с каменных уступов. Провести долбленки можно только по мелководью у самой кромки берега. По совету опытного кормчего Харальд приказал своим людям покинуть ладьи и спрятаться за камнями, держа наготове оружие и не спуская глаз с кустов, окаймлявших берег. Несколько молодых полян разделись донага и под руководством кормчего медленно проталкивали ладьи вдоль берега.
Все пороги имеют названия на славянском и на северном языках, поскольку дружины викингов издавна проходили по этим местам. Второй порог на северном языке называется «Хольмфосси», а на славянском – «Островной праг», оба названия означают одно и тоже, ибо на нашем языке «хольм» – это остров, а «фосси» – это водопад. Порог состоит из нескольких каменных островов, расположенных на некотором расстоянии друг от друга. За «Хольмфосси» следует порог «Геланди», что на северном языке означает «Тот, что звенит». На славянском языке этот порог называется «Звонец». После того как ладьи преодолели этот порог, выбившаяся из сил дружина расположилась на ночлег. Сидя у костра, кормчий предупредил Харальда:
– Звонец зело гремит и пужает, но не так лют, как следующий порог, именуемый «Ненасытен».
Асмунд Костолом кивнул головой и добавил от себя:
– Мне доводилось слышать от товарищей про водопад Аифор. Он действительно самый опасный из всех порогов.
– Ненасытен, я же толкую, – продолжал кормчий. – Ведомо ли тебе, варяг, что в этих местах принял смерть князь Святослав Игоревич? Окаянный печенег Куря велел оковать серебром череп Святослава и пил из него на пирах.
Аифор был усеян множество каменных глыб, торчавших из пенящейся воды. На камнях гнездились птицы. Харальд сразу же узнал пеликанов, прилетавших на норвежские берега. Поляне прозвали этих прожорливых птиц с огромными клювами «ненасыты», что очень подходило к названию самого порога. Пеликаны вьют гнезда на камнях и выращивают птенцов в полной безопасности, потому что ни зверю, ни человеку нет возможности добраться до птиц из-за бурной стремнины. Здесь приходится полностью разгружать ладьи и переносить их по суше. При этом следует быть начеку, чтобы не стать жертвой печенегов.
– Тут проплывали купцы. Их ограбили и убили, – заметил Асмунд, указывая на застрявшую между камнями ладью.
На берегу валялся разорванный берестяной туесок из-под мёда. Рядом уткнулся головой в камень мертвый человек со стрелой, торчащей между лопаток. Дальше по каменной россыпи белели полотняные рубахи гребцов, упавших там, где их настигли печенежские стрелы. Двое убитых, одетых гораздо богаче остальных, скрючились на берегу, и вода омывала подошвы их сафьяновых сапог. Беглый осмотр берега показал, что нападавшие также понесли потери. За одним из камней валялся мертвый печенег. Его лицо было залито кровью, перемешавшейся с мозгами из разрубленной головы.
– Клянусь копьем Одина, его уложили секирой! Добрый удар! Кто же так постарался! – воскликнул Костолом.